Плохой человек

— Это было глупо, — нарушил я повисшую тишину. Без осуждения и нравоучений. Двое выгоревших врачей на полу реанимации могли позволить себе называть вещи своими именами. Марина медленно повернула голову. — Вы про бомбу? Я молча кивнул. — Нет, Брагин. Это было тупо, — ровным, почти равнодушным голосом поправила она. Уголки её губ едва заметно дрогнули в горькой усмешке. Я почувствовал, как мои губы так же непроизвольно растягиваются в слабой ухмылке. Кажется, впервые за всё время нашего непростого знакомства я был абсолютно, безоговорочно согласен с Нарочинской. Без малейшего желания поспорить, уколоть в ответ или перевести всё в дешевую клоунаду. — Да уж. Это вам не Америка, Марина Владимировна, — негромко протянул я, разглядывая её сцепленные руки. Она не ощетинилась, не стала защищать свой заграничный опыт, как делала это раньше. — А почему вы думаете, что в моей Америке такого не было? — спокойно спросила она. — А было? — Было, — быстро ответила Марина. Она опустила голову, пряча глаза, и нервно, как-то по-детски, почесала кончиками пальцев раскрытую ладонь. — Только вот я туда не лезла. Если честно, я трусиха страшная. ​Она тихо, сдавленно фыркнула, и я тут же непроизвольно откликнулся таким же коротким, хриплым смешком. В этом было столько абсурда — сидеть на полу после разминирования брюшной полости и слушать признания в трусости от женщины, которая всё это сделала своими руками, — что нас на пару секунд просто отпустило. Нервное напряжение вышло с этим коротким, общим смехом. Повисла пауза. Писк кардиомониторов над кроватью пацана казался оглушительным в этой слепой зоне. Я смотрел на профиль Нарочинской и понимал, что сейчас передо мной сидит не столичная звезда хирургии, а просто живой человек с осознанием того, что смерть пару часов назад дышала ей прямо в лицо. — Я у вас в долгу, — сказал я прямо. Потому что это была правда, от которой не отмахнуться. Мужик был моим пациентом, ответственность была на мне, а под таймер и взрыватель легла она. — Ой, да бросьте вы, — Марина даже не подняла головы, всё так же разглядывая свои пальцы. — Кто бы туда пошел? Так бы и умер без операции. Или того хуже — половину больницы бы разнесло. Выбора не было. Я поднес картонный стаканчик к губам и сделал хороший глоток виски. Пойло обожгло гортань, проясняя мысли. Действительно. В глазах всего отделения эту грязную работу должен был сделать кто-то другой. МЧС, саперы, да кто угодно, только бы не кто-то из них. И реальность такова, что все они ждали за дверью, а она поддалась этому давлению обстоятельств. Сомневаюсь, что у прагматичной, расчетливой Нарочинской есть такая же хроническая заноза геройствования в заднице, как у меня. Скорее, это была безысходность, помноженная на дикий стресс. Она просто пошла и сделала то, от чего отказались остальные. — Спасибо, Марин, — негромко произнес я. Мне вдруг, совершенно искренне и неожиданно для самого себя, захотелось её хоть как-то поддержать. Без привычного ёрничанья. Не как женщину, которую хочется затащить в постель, а как коллегу, чей поступок сегодня заставил меня заткнуться и снять шляпу. Она замерла. Медленно подняла голову и посмотрела на меня своими чистыми, потемневшими от усталости голубыми глазами. Всё-таки очень красивая женщина эта Нарочинская. Породистая, сложная, с глубоким надрывом, который она даже не прячет. — Пожалуйста, Олег, — тихо ответила она. В том, как дрогнул её голос, как расслабились на секунду напряженные плечи, я понял: ей это было важно. Важно услышать обычное человеческое «спасибо» здесь, на полу реанимации, а не вымученные тосты под шампанское в душной ординаторской. Я молча протянул ей полупустой картонный стаканчик. Марина забрала его из моих рук, тяжело привалилась спиной к стене и сделала очередной глоток, снова устремив немигающий взгляд на больничную койку Кирилла. Мы просидели так пару минут. Марина сделала ещё несколько мелких глотков, а затем просто зависла, прижав край картонного стаканчика к нижней губе. Её взгляд замер где-то в пространстве между кроватью пацана и мерцающим монитором, словно она пыталась сфокусироваться на чем-то, видимом только ей одной. Сколько же мыслей сейчас крутится в голове у этой женщины. И тут я, совершенно внезапно для самого себя, задал этот дурацкий вопрос вслух. Не знаю, что именно меня сподвигло — то ли отходняк от сегодняшней дикой ситуации, то ли алкоголь, то ли какая-то странная, непривычная легкость от того, что мы просто сидим здесь вдвоем, без масок и ролей. То ли всё это вместе взятое. — От чего бежит Марина Нарочинская? Марина замерла. Удивленно повернула голову в мою сторону, несколько секунд молча изучала мое лицо, а затем едва заметно, только уголком губ, улыбнулась. Без вызова и колючек. — Марина Нарочинская проще, чем ты думаешь. «Чем ты думаешь». Это был уже второй раз за эти безумные сутки, когда мы перешли на «ты». Невидимая стена из формального выканья и вечной субординации дала очередную трещину. Кажется, я каким-то непостижимым образом ненадолго покинул верхушку её персонального списка людей с пометкой «терпеть не могу». И, признаться честно, я был этим фактом искренне удивлен. Я не знаю, решила ли она всё-таки технично уйти от ответа — хотя весь наш короткий диалог до этого был построен на какой-то неожиданной честности. Может, у неё просто затекли ноги, а может, в голове щелкнул тумблер, она вспомнила, кто я такой, и решила свернуть эти внезапные посиделки один на один. Марина резко, одним слитным движением поднялась на ноги. Посмотрела на меня сверху вниз, возвращая на лицо привычное спокойствие, и абсолютно будничным тоном спросила: — А пиво там есть? Я хмыкнул, запрокидывая голову, чтобы посмотреть на неё. — Мешать пивко после виски — так себе затея, Марина Владимировна. Градус понижать нельзя, Минздрав категорически не рекомендует. Голова завтра чугунной будет. Она проигнорировала мою реплику. Просто молча отошла к кровати Кирилла и аккуратно положила детскую книжку на пустой стул. — Ну, если Куликов на радостях всё не выжрал, то должно быть, — отозвался я, с тихим кряхтением отрывая зад от пола. Встать так же ловко и пружинисто у меня не вышло. Дали о себе знать затекшие за операционным столом мышцы, ноющая поясница и, видимо, заботливая стряпня Ленки. Её щедрые майонезные ужины скоро окончательно испортят мою фигуру и превратят в тяжеловесного, обрюзгшего семьянина. Марина вернулась ко мне и всучила обратно мой полупустой стаканчик-камуфляж. — Отлично. Идем? Я коротко кивнул. Марина развернулась и направилась к выходу из палаты, я двинулся следом. ​Мы шли по больничным коридорам в полной тишине. Нам навстречу попались несколько дежурных медсестер, бегущий куда-то санитар и пара бессонных пациентов. Все они, как по команде, замедляли шаг и откровенно пялились на Марину. Слухи о её сегодняшнем соло со снарядом в брюшной полости разлетелись по этажам моментально. Но Нарочинской было абсолютно плевать на их восхищенно-испуганные взгляды и шушуканье. В ней не было ни грамма пафоса или гордости за свой поступок. Ей просто было всё равно. Я шагал чуть позади, тупо разглядывая её прямую спину в мятой хирургической форме. И в какой-то момент, окончательно увязнув в своих мыслях, машинально поднес стаканчик к губам и сделал внушительный глоток виски прямо посреди освещенного коридора. Ой. Мы быстро миновали путаницу переходов. Впереди показалась знакомая дверь нашей ординаторской, из-за которой уже пробивалась какая-то негромкая, легкая музыка и гул оживленных разговоров. Марина, не сбавляя шага, решительно толкнула дверь и первой вошла в этот душный праздник жизни. — Ну наконец-то! Явление Христа народу, — первой отозвалась Нина, даже не отрываясь от поглощения еды. Я шагнул следом за Мариной и, честно говоря, совершенно не удивился представшей картине. Моя законная супруга уже была в зюзю. Лена, намотав на шею какую-то дурацкую красную мишуру, самозабвенно пританцовывала посреди комнаты с бокалом в руке. У Ленки с алкоголем всегда были, мягко говоря, натянутые отношения, а точнее — полное отсутствие тормозов. Именно поэтому я уже давно не рисковал распивать с ней дома даже безобидную бутылочку сухого белого после смены. Иначе она мгновенно теряла лицо, начинала плакать, устраивать драмы и задавать те самые вопросы, на которые мне совершенно нечего было ей ответить. Нина сидела за сдвинутыми столами бок о бок с Павловой, и обе они с каким-то остервенением жевали бутерброды. Куликов топтался рядом с Леной, ритмично покачиваясь в обнимку с недопитой бутылкой пива. Молоденьких медсестричек уже и след простыл. Шейнман всё так же вальяжно восседал на нашем диване. Увидев нас, он лениво приподнял свой стакан с виски: — А я уж грешным делом подумал, что Брагин запер тебя в подвале, Марина. Или заставил пересчитывать бинты на складе, раз уж ты так долго не возвращалась к нормальным людям. Я привычно натянул на лицо свой фирменный костюм обаятельного шута-балагура и растянул губы в широкой улыбке: — Обижаете, Юрий Михайлович. Я проводил исключительно лечебную психотерапию. Заговаривал стресс и отгонял злых духов. Шутка прозвучала гладко, но почему-то — то ли из-за выпитого виски, то ли из-за недавнего разговора — этот мой вечный клоунский костюмчик вдруг показался мне отвратительно тесным и душным. Марина проигнорировала наши пикировки. Она молча, целенаправленно прошла к раковине, быстро сполоснула руки, затем подошла к столу и цапнула самый большой бутерброд с колбасой. — Юр, если бы Брагин попробовал меня где-то запереть, он бы ключи от этого подвала прямо там же и проглотил, — сухо бросила она, не переставая активно жевать. Она подошла к дивану, но села не как нормальный человек, а по-походному: закинула ноги и умостила на подлокотник свою пятую точку, продолжая с волчьим аппетитом уничтожать хлеб с колбасой. — Ни секунды не сомневался, Марин, — лениво усмехнулся Шейнман, скользнув оценивающим взглядом по её неформальной позе. — Твои методы устранения конкурентов мне давно известны. — Во-во, — вставил я, дергая дверцу холодильника. — Так что зафиксируйте в протоколе: Брагин сегодня рисковал жизнью дважды. Сначала бомба, потом Нарочинская. Чудом ушел, честное слово. Я достал холодную бутылку пива. Мозг снова подал сигнал, что мешать светлое после крепкого вискаря — это верный путь к утренней катастрофе. Но что ж. Я развернулся и направился к дивану. И тут же остановился на полпути, наблюдая совершенно нетипичную картину: Марина бесцеремонно вытянула из пальцев Шейнмана его стакан, сунула туда нос, принюхалась и тут же смешно, по-детски сморщила нос, возвращая элитное пойло владельцу. Я молча подошел и всучил ей открытую бутылку. — Спасибо, — она перехватила ледяное стекло свободной от бутерброда рукой и тут же сделала жадный глоток. — Михалёва, ну ё-моё! Чё мы топчемся, как на пионерском утреннике? — весело возмутился Куликов на другом конце комнаты, выдавая бедрами какое-то совершенно нелепое па. — Давай, зажигай, душа просит! Лена тяжело вздохнула, пьяно мотнула головой и картинно опустила руки: — Ой, Серёж, отстань... Устала я с тобой скакать. Мне нормальный партнер нужен. Она повернулась ко мне, сделав совершенно невыносимые, щенячьи глазки, и протянула обе руки, как капризный ребенок. — Олеж... Ну иди сюда. Ну потанцуй со мной, а? Я не сдержался и выразительно закатил глаза. Тем временем Шейнман, полностью проигнорировав наш семейный водевиль, невозмутимо залез во внутренний карман своего пиджака и извлек на свет стандартную плитку шоколада. Он молча, с легкой полуулыбкой протянул её Марине. Её глаза — буквально секунду назад бесконечно уставшие — вдруг вспыхнули совершенно диким, животным восторгом. Она не раздумывая запихнула в рот последний здоровенный кусок бутерброда, быстро облизала испачканные пальцы и хищно сцапала сладость. — Держи. Чистый молочный. Никаких орехов и прочего мусора, — негромко произнес Шейнман, наблюдая за ней. — Всё, как ты любишь.

***

Я еле разлепил глаза. Яркий утренний свет резанул по сетчатке так, словно мне прямо в зрачки вкрутили пару галогеновых ламп. Я тут же крепко зажмурился, сдавленно простонав, и накрыл лицо ладонями. В затылок монотонно, с садистской оттяжечкой долбил невидимый отбойный молоток, а во рту было так сухо и мерзко, будто там переночевал эскадрон гусар. Я тяжело перекатился на бок, спасаясь от лучей, и уткнулся носом во что-то мягкое. Ох, как же мне было хреново. Желудок сделал предупредительный кульбит, намекая, что резкие движения сегодня противопоказаны. — Ну уж нет, соня, просыпайся. Голос прозвучал где-то совсем рядом. Я смог выдать в ответ лишь жалкий, нечленораздельный мык, не отрывая лица. Раздался тихий, короткий смешок. И легкий звон посуды. Мой воспаленный мозг, отчаянно буксуя в алкогольном тумане, начал медленно сопоставлять факты. Мне понадобилось секунд десять, чтобы проанализировать интонацию и осознать одну простую, но пугающую деталь. Это был не смех моей жены. И голос был абсолютно точно не её. Да твою ж мать. В памяти начали судорожно всплывать рваные, мутные куски вчерашней ночи. Так, стоп. Ленка набралась в хлам еще до полуночи, устроила локальную драму с попытками танцевать, и её, слава медицинским богам, забрала и увезла на такси Нина, потому что моя благоверная уже не могла связать двух слов. Павлова с Шейнманом тоже благополучно отчалили домой. Куликов... Куликов, кажется, вызвался провожать Марину. А я увязался за ними, чтобы Серега по пьяни не натворил дел. А дальше — провал. Черная дыра. Как я вообще тут оказался? И где, черт возьми, это «здесь»? Я предпринял еще одну отчаянную попытку оторвать чугунную голову от подлокотника и приподняться. Давалось это с колоссальным трудом, шея казалась отлитой из свинца. Я плотно прижал ладонь к левому глазу, давая ему время хоть как-то адаптироваться к свету, а правым попытался сфокусироваться на окружающей реальности. Совершенно незнакомый мне интерьер. Просторное помещение, где зал плавно перетекал в кухню — именно оттуда, как теперь дошло до моего воспаленного мозга, и доносились звуки посуды. Никаких Ленкиных цветастых занавесочек, мещанских статуэток и душного уюта. Много воздуха, светлые, сдержанные тона, строгий минимализм. Я скосил глаз вниз: так и есть, белый кожаный диван, на котором я, собственно, и ютился, даже не разложенный. Явно не дешевая съемная однушка. Я убрал руку с лица, с болезненным усилием открывая второй глаз, медленно повернул голову на звук... и тут же напоролся на спокойный, но откровенно насмешливый взгляд. Ну приехали, Брагин. Нарочинская Марина Владимировна собственной персоной. Она сидела прямо на кухонной столешнице, привалившись спиной к стене рядом с плитой. На ней было всё белое — какие-то широкие домашние штаны и легкий топ со сползшими рукавами. Волосы наспех скручены на макушке в растрепанный пучок. ​Но окончательно мой похмельный мозг добил не её неформальный вид. В одной руке блестящий хирург Нарочинская держала здоровенную кружку, а другой невозмутимо наматывала на вилку... мивину. И, жуя эту химическую лапшу, молча наблюдала за моими жалкими попытками эволюционировать из амебы обратно в человека. Я что, сплю? — Доброе утро, — невозмутимо отозвалась Марина. И, проглотив очередную порцию лапши, педантично уточнила: — Хотя, строго говоря, уже начало третьего. Я исподлобья смотрел на то, как она ест. Даже представлять не хотелось, как сейчас выглядит моя собственная помятая, опухшая после вчерашних диких возлияний физиономия. Наверняка краше в гроб кладут. Застонав, я начал слепо шарить вокруг себя по дивану в поисках телефона. Наконец обнаружил его на небольшом круглом столике рядом. Потянулся, цапнул аппарат, нажал на кнопку разблокировки — и яркий экран радостно высветил мне прямую путевку в семейный ад. Миллион пропущенных звонков и сообщений от Лены. И чуть поменьше — от Серёги. Всё. Мне конец. Расстрел на месте без права переписки. — М-да... — только и смог обреченно выдавить я. С колоссальным усилием воли я принял вертикальное положение. Спустил ноги на прохладный пол, отшвырнул этот бесполезный теперь кусок пластика обратно на стол. Сцепил пальцы в замок, тяжело уперся локтями в колени и поднял голову. Марина в этот момент как раз допивала оставшуюся химозную юшку прямо через край своей огромной чашки. Картина маслом: хирург Нарочинская, элитный ремонт и бич-пакет. — Что было-то вчера? — глухо поинтересовался я. Она отставила пустую кружку и чуть склонила голову набок. Никакого привычного льда во взгляде не было — только откровенная, снисходительная ирония. — Вы точно хотите это знать? — хмыкнула она. Опять «вы». Ну естественно. Кто бы сомневался. Утренняя Нарочинская технично и без лишнего шума вернула дистанцию на место. Но, к моему удивлению, без обычного скрежета замораживающих установок. — Ну хоть немного, — вздохнул я. — В общих чертах, чтобы понимать масштаб падения. Марина перевела взгляд на потолок, картинно восстанавливая в памяти хронологию моего позора. Кажется, ей это даже доставляло определенное эстетическое удовольствие. ​— Ну... вас начало тошнить прямо в такси, — с легкой, издевательской усмешкой сообщила она. — Водитель попался нервный и очень громкий. Так что нам пришлось высаживаться посреди дороги и пилить до моего дома пешком. Вы же никак не могли угомониться со своими джентльменскими порывами — всё рвались меня провожать. То ли Куликов меня, то ли вы Куликова, я в этих ваших сложных схемах так до конца и не разобралась. Но, скажу я вам, Брагин, это было незабываемое шествие. Я узнала много нового о вашей крепкой мужской дружбе. ​Она вдруг выпрямилась, оторвавшись от стены, театрально прижала ладонь к груди и, комично понизив голос до пьяного надрыва, выдала с совершенно серьезным лицом: ​— «Олег... я тебя так уважаю!» ​Затем она резко повернула голову в сторону, словно переключаясь на второго персонажа, и ответила самой себе уже другим, еще более сиплым и трагичным басом: ​— «Серёга... я как тебя никого не любил!» ​Марина замолчала, выдержала паузу и с невозмутимым видом снова облокотилась о стену, явно наслаждаясь моим унижением. ​— Всё, понял, — я страдальчески поморщился, чувствуя, как горят уши, и выставил вперед ладонь, умоляя её остановиться. Какой стыд. — Дальше можно не продолжать. А сам-то Серёга где? ​— А Серёге кто-то позвонил. Или он кому-то, я не особо вникала, — Марина невозмутимо пожала плечами. — В общем, он резко подорвался и куда-то улетел в ночи. А вы торжественно заявили, что перед выходом вам жизненно необходимо «присесть на дорожку». Грохнулись на диван и... — она выразительно ткнула в мою сторону пальцем. — Вот. Результат, как говорится, налицо. ​Я тяжело вздохнул, переваривая информацию и пытаясь унять пульсацию в висках. ​— А у нас... — я запнулся, прочистив пересохшее горло, и осторожно покосился на неё. ​— Что-то было? — иронично изогнула бровь Марина, мгновенно уловив суть вопроса. ​Я предпочел промолчать, лишь многозначительно отвел глаза. ​— У нас с вами — нет, — сухо и безжалостно припечатала Нарочинская, спрыгивая со столешницы. — А вот у вас с туалетом — да. Бурный, страстный и весьма продолжительный роман. Я даже начала переживать за фаянс. ​— Да можно уже на «ты», — проворчал я, морщась от головной боли. ​— С туалетом? — кристально невинным тоном уточнила Марина, отправляя кружку в раковину. Вот язва бубонная. Беззлобно подумал я, сдерживая одновременно стон от головной боли и нервный смешок. — Ну, я пойду? — я неопределенно махнул рукой в сторону коридора, мечтая поскорее телепортироваться куда-нибудь под холодный душ и желательно в кому. Марина включила воду в раковине и, даже не соизволив обернуться, бросила через плечо: — Ну идите. Я с кряхтением поднялся с дивана, сунул в карман злосчастный телефон и сделал пару неуверенных, шатких шагов. И тут же обо что-то споткнулся, чудом не рухнув носом в её идеальный светлый паркет. — Да ёб... — от души вырвалось у меня. Я опустил мутный взгляд вниз. Под ногами, тихо жужжа, деловито катался маленький круглый робот-пылесос. Эта бездушная шайба наткнулась на мою ногу, развернулась и поехала пылесосить дальше. Марина обернулась на шум, окинула взглядом эту сцену и с легкой усмешкой протянула: — Аккуратнее. Я предпочел гордо промолчать, потому что крыть было нечем. Обогнул этот чертов пылесос, свернул в длинный коридор и поплелся к выходу, шаркая ногами, как девяностолетний дед. Остановился у входной двери, кое-как влез в кроссовки, мысленно проклиная свои неповоротливые после пьянки суставы, и натянул куртку. Уже взявшись за ручку двери, я всё-таки не выдержал. Обернулся. Нарочинская вышла из кухни и стояла в конце коридора, прислонившись плечом к стене и скрестив руки на груди. Она всё с тем же насмешливым интересом наблюдала за моим позорным бегством. — Вообще-то, Марина Владимировна, — с интонацией глубоко оскорбленного достоинства произнес я, — нехорошо так откровенно издеваться над бедным, ничего не помнящим человеком. Жестоко это. И грешно. Марина не выдержала. Она рассмеялась — искренне, открыто и звонко. Без малейшей примеси своего фирменного льда или сарказма. И под этот её совершенно непривычный, живой смех я шагнул за дверь. Правда, я очень быстро забуду этот момент, как и тот, вчерашний, на полу в палате. Потому что в нашу следующую встречу Нарочинская покроется еще более толстым слоем льда. И начнет нещадно резать своими осколками каждого, кто по глупости сунется в радиус её зрения. Как раненая волчица, которая скалится и бьет наотмашь. Не подпуская к себе и не давая помочь. Но это будет потом.

***

Дома меня ждал классический, прогнозируемый кошмар. Я не звонил. В этом не было ни малейшего смысла — любые оправдания по телефону только раздули бы масштаб трагедии до вселенских размеров. Дверь мне открыла заплаканная жена. Глаза опухшие, нос красный, губы трагически поджаты. Томки дома не было — слава богу, у неё по расписанию были танцы, и ребенку не придется наблюдать этот дешевый спектакль. Она не сказала мне ни слова. Просто стояла поперек коридора, как немой укор моей совести. Я молча протиснулся мимо неё, стараясь не дышать. Стянул куртку, кое-как скинул кроссовки. В квартире были плотно задернуты шторы, царил какой-то душный, погребальный полумрак, а в нос тут же ударил густой, тяжелый запах жареного мяса и лука. Мой многострадальный желудок сделал кульбит. Меня едва не вывернуло прямо на коврик в прихожей. Я уже собирался молча проскользнуть, как Лена всё-таки не выдержала. — Так и будешь молчать? — голос дрогнул, выдавая заготовленную истерику. Я даже не стал оборачиваться. — Да, — глухо ответил я. И пошагал прямиком в ванную. Сначала стянул через голову провонявшую перегаром футболку. Затем, балансируя на одной ноге и тихо матерясь, стянул пятками носки. Сбросил джинсы, следом трусы, и не глядя запихнул весь этот ком в барабан стиральной машины. Я потянулся к ручке душевой кабины, но вовремя остановился. Фу, нет. Сначала нужно избавиться от вкуса кошачьего лотка во рту. Я открыл навесной шкафчик, достал щетку, выдавил пасту и начал остервенело чистить зубы. Главное — дышать носом и ни в коем случае не задевать щеткой корень языка, чтобы не спровоцировать желудок на незапланированное извержение. Дверь внезапно распахнулась. Попытка уединиться никогда не была преградой для женщины, которая накручивала себя последние полдня. Я был абсолютно уверен: Лена всё это время стояла под дверью, отчаянно сражалась с собой, но ревность, естественно, победила. — Знаешь, я не верю, что ты был у Куликова, — выпалила она с порога, глядя на меня горящими, полными слез глазами. Я на пару секунд замер. Поднял глаза и посмотрел на её отражение через зеркало. Вздохнул, ничего не ответил и продолжил методично орудовать зубной щеткой. — Где ты был? — голос Лены сорвался на высокий, требовательный писк. Я наклонился, набрал в рот холодной воды, тщательно прополоскал, выплюнул всё это в раковину и только после этого устало ответил: — У Серёги. — Нет, — она шагнула ближе, нервно теребя край халата. — Олежа, я же чувствую. Что это не так. Ты врешь. Я медленно обернулся к ней. Абсолютно голый, разбитый, с раскалывающейся от похмелья головой. — Ну чего ты от меня хочешь, Лен? — выдохнул я, глядя на неё в упор. — Правду! — взвизгнула она. — Ну, проведи осмотр, я не знаю, — я саркастично развел руками, демонстрируя ей свое обнаженное, потрепанное жизнью тело. — Хочешь — мазок возьми. Да не изменял я тебе. Успокойся. В её глазах мелькнуло замешательство, смешанное с обидой. Я тяжело вздохнул, развернулся обратно к раковине. Вернул зубную щетку в стаканчик, захлопнул дверцу шкафчика. Молча открыл стеклянную дверцу душевой кабины, шагнул внутрь и выкрутил кран. Ледяная вода ударила по затылку. Я закрыл глаза и подставил лицо под жесткие струи, абстрагируясь от того, что Лена всё ещё стоит в дверях. Сейчас хотелось только одного: смыть с себя всё. Вчерашнюю бомбу, чужой дорогой парфюм с кожаного дивана, похмелье. И, особенно сильно — свой собственный брак. Я почувствовал, как ледяная вода внезапно начинает теплеть. Открыл глаза, инстинктивно отклоняясь от упругих струй, и сморгнул капли с ресниц. Лена стояла вплотную к открытой дверце кабины. Это она потянулась к смесителю и перевела рычаг. Она молча взяла мою мочалку, выдавила на неё щедрую порцию геля для душа и принялась тереть мое плечо. Медленно, методично. Затем скользнула ниже, переходя на спину, совершенно не заботясь о том, что рукав её домашнего халата уже промок насквозь, потемнел и противно липнет к руке. Хорошо. Я смотрел на её опущенную голову и понимал: это мой единственный шанс избежать продолжения этого душного семейного сериала с криками, слезами и битьем посуды. Отрубить его прямо на первой серии, заткнув эту зияющую брешь единственным доступным, проверенным способом. Я мягко перехватил её запястье, останавливая мочалку. Медленно повернулся к ней. Лена подняла голову, и в её заплаканных глазах читалась такая дикая, отчаянная надежда, такая слепая, щенячья любовь, что у меня просто не было сил сопротивляться. Или, скорее, у меня не было совести смотреть в эти глаза дальше. Я разжал пальцы, отпуская её руку. Потянулся к поясу на её халате и потянул за влажный край, развязывая узел. Я делал это медленно, словно во сне. Подцепил пальцами мокрые края халата и не спеша стянул ткань с её плеч. Халат тяжелой, намокшей кучей упал на пол ванной комнаты. Я положил ладони на её талию — горячую, дрожащую от перепада температур — и мягко подтолкнул её вперед, заставляя присоединиться ко мне. Лена судорожно выдохнула, послушно высунула ноги из пушистых тапок и ступила босыми ступнями на скользкий поддон, прямо под бьющие сверху струи воды. Вода тут же облепила её тело, мгновенно намочив волосы и заставив тонкую ткань белья стать почти прозрачной. Она потянулась ко мне, привстала на влажные носочки, обхватывая меня за шею. Наши губы встретились. В её поцелуе была болезненная жажда, отчаяние женщины, которая пытается физически удержать то, что ускользает сквозь пальцы. А с моей стороны… с моей стороны была только механическая пустота. Я целовал собственную жену, отвечал на её движения, чувствовал её горячее дыхание и ловил себя на страшной, парализующей мысли: я совершенно этого не хочу. Я делаю это потому, что должен. Потому что это мой супружеский долг, плата за вчерашний побег, за моё вранье, за её слезы. Каким же конченым, дерьмовым человеком нужно быть, чтобы использовать секс как кнопку отключения звука. Я шагнул вперед, тесня её, и тяжело прижал спиной к прохладной кафельной стене. Вода шумела, заливая глаза и скрывая наше прерывистое дыхание. Я привычно скользнул руками по её мокрому, податливому телу, оглаживая изгибы, которые давно знал наизусть, опустил ладони ниже и зацепил пальцами тонкие, намокшие лямки её трусиков по бокам. И где-то на задворках сознания, сквозь шум бьющей по кафелю воды и похмельный звон, вдруг прострелила абсолютно ублюдская, злая мысль. И вот ради этого Нарочинская вчера ложилась под детонатор? Ради того, чтобы я не размазался кровавым фаршем по стенам реанимации, благополучно дополз до дома и теперь механически трахал собственную жену исключительно для того, чтобы она наконец заткнулась и перестала выносить мне мозг? Воистину, Брагин, ты стоил этой великой жертвы. Безупречный спаситель жизней, мать твою. Какая же я всё-таки конченая, лицемерная дрянь.

***

Прошло несколько дней. Я размашисто вышагивал по больничному коридору, на ходу вчитываясь в стопку свежих анализов. С самого утра смена обещала быть фееричной задницей: сначала банальный, но муторный аппендицит, потом безумная семейка с отравлением парами ртути, и на закуску — свежее ножевое ранение. Классика жанра. Но, как ни странно, настроение у меня было на редкость бодрым. Сегодня мне даже не приходилось натягивать на лицо привычную клоунскую маску — я действительно был в ударе. Пошарив в кармане, я извлек оттуда батончик «КитКата». Разорвал обертку зубами, откусил приличный кусок и, продолжая пялиться в бумаги, едва не влетел лбом в натуральную ледяную стену. Потому что описать сегодня Нарочинскую как-то иначе просто язык не поворачивался. Наши смены впервые совпали после той дикой истории с бомбой. Я, конечно, не питал лишних иллюзий и не ждал, что мы бросимся друг другу в объятия, но чтобы всё стало настолько хуже... У этой женщины был просто феноменальный талант ненавидеть людей. Мой внутренний прогноз оправдался на все сто процентов. — Я хочу вам ассистировать, — вместо приветствия отрезала ледяная статуя. — Ага, щас, разбежались, — бодро пропел я, ловко огибая её по дуге. — Чтобы вы меня скальпелем зарезали прямо в операционной? Нет уж, увольте. — Брагин, оставьте свои тупые шуточки при себе, — Марина пристроилась рядом, чеканя шаг. — Это интересный случай. — Ну да, — я откусил еще кусок шоколада и, активно жуя, философски заметил: — С каких это пор, скажите на милость, банальное ножевое ранение у нас перешло в разряд интересных случаев? — Там печени крышка, — сухо парировала она. — А крышка будет мне, — я на секунду обернулся к ней, не сбавляя хода, — если я вдруг случайно посмею оскорбить ваше высочество своим тупым словом или неправильным дыханием. — Брагин! — в её голосе звякнул угрожающий металл. — Ой, всё, — я театрально взмахнул свободной рукой, толкая плечом распашные двери между коридорами. — Давайте не сегодня, Марина Владимировна. Как-нибудь в другой раз. Попейте там валерьяночки, подышите маткой, покричите в лесу, в конце концов. Возвращайтесь с проработанной агрессией, тогда и поговорим. Она резко остановилась. — Ты мне должен. Ого. Вау. Шах и мат. Я как-то не думал, что должок за спасение моей шкуры вернется ко мне так быстро. Но её акцент на этом личном, требовательном «ты» заставил меня сбросить обороты и стать серьезнее. — Ну что, у нас других операций нет, что ли? Чего вы ко мне так рветесь? — Нет. — Коротко и безапелляционно. Я наконец-то остановился и повернулся к ней лицом. Вздохнул, капитулируя. — Ладно. Две минуты на переодевание. Жду в первой операционной. Естественно, никакого «спасибо» я не услышал. Нарочинская тут же развернулась на каблуках и пулей улетела в сторону ординаторской. Я хмыкнул, глядя ей вслед. — Чего ж она так рвется-то, а? Понравился, может? Влюбилась, жить без меня не может? — с фирменной чеширской улыбкой прокомментировал я сам себе под нос и снова зашагал по коридору. — Олег! — Да господи боже мой, — взмолился я в потолок. — Я скоро найму себе вооруженную охрану. Оборачиваться я принципиально не стал, но шаг всё-таки чуть сбавил. Пусть догоняет, раз так надо. — Брагин, мать твою за ногу! — Нина, тяжело дыша, поравнялась со мной и вцепилась мне в рукав. — Ты Нарочинскую не видел? — Видел. Мило поболтали о погоде, и она пошла раздеваться. — Чего?! — глаза Дубровской округлились до размеров блюдец. — Ассистировать мне будет, чего-чего. А тебе она зачем понадобилась? Нина как-то воровато оглянулась по сторонам и заговорщицки понизила голос: — Да тут такое дело... Мужик её какой-то ищет в приемном. Говорит — муж. Я остановился как вкопанный. Медленно обернулся к Нине, переваривая услышанное. Пазл в голове с громким щелчком сложился в единую картину. Так вот, значит, почему сегодня так холодно.