Плохой человек

— Нужно закончить операцию, — глухой, уставший голос Павловой выдернул меня из оцепенения. Я даже слегка моргнул, сбрасывая наваждение, и вдруг поймал себя на очень странной, почти пугающей мысли: я забыл о пациенте. Я, хирург Брагин, для которого вскрытый человек на операционном столе всегда был абсолютной константой и центром вселенной, тупо упустил тот факт, что бомбу-то извлекли, а парень так и лежит распоротый под наркозом. Нас прервали на самом начале, а работу никто не отменял. Но вместо того, чтобы в уме уже привычно перебирать инструменты и прокручивать этапы сшивания, я стоял у стеклянных дверей, кутаясь в дурацкий казенный плед, и не отрываясь смотрел на одинокую фигуру моей коллеги, методично убивающую легкие на холодной скамейке. Это было так не похоже на меня, что внутри неприятно царапнуло. — Да, — коротко отозвался я, силой возвращая мозги в рабочий, циничный режим. — Надо зашивать. — Возьмите с собой Куликова, — распорядилась Ирина Алексеевна, к которой стремительно возвращалась её привычная начальственная хватка. — Нечего ему тут прохлаждаться без дела. А я пойду разгребать последствия. Надо поклониться в ноги МЧС, успокоить полицию, отчитаться перед Минздравом... В общем, выполню свой административный долг и загляну к вам в ординаторскую. Она уже собралась развернуться ко входу, но я не сдвинулся с места. — Сначала мне нужно поговорить с Мариной Владимировной. Павлова остановилась, вопросительно подняв брови. — Я не могу сейчас просто зайти в оперблок и действовать по старому плану, — пояснил я ровно, исключительно с профессиональной точки зрения. Я не собирался играть в спасателя её душевного равновесия, мне просто нужна была информация. — Я понятия не имею, как именно она доставала этот снаряд. Что там с тканями, пришлось ли ей расширять доступ, задеты ли сосуды, пока она тащила эту железку из сальника. Мне нужен нормальный хирургический анамнез из первых рук, иначе мы там дров наломаем. Ирина Алексеевна перевела тяжелый взгляд на скамейку, над которой в свете фонаря поднимался сизый дым, и решительно кивнула. — Да, логично. Я пойду с вами. Узнаю, как она вообще... — Нет, — я ответил чуть резче, чем планировал, и тут же сбавил тон, чтобы это не прозвучало странно. — Я сам, Ирина Алексеевна. Не надо. Ей сейчас эти делегации с допросами и сочувствием вообще ни к чему. Толпа — это последнее, что ей сейчас нужно. Павлова внимательно, как-то слишком цепко посмотрела на меня. В её умных, покрасневших от ветра глазах мелькнуло понимание — не бабское, сплетническое, а нормальное, взрослое. Она не стала спорить. Просто молча кивнула, плотнее запахнула полы своего элегантного пальто и, цокая каблуками, зашагала ко входу в приемное, оставив меня одного. Я выдохнул тонкую струйку пара. Поправил съезжающий плед на плечах, глубже засунул руки в карманы брюк, чтобы унять легкую, противную дрожь в пальцах, и неспешным, тяжелым шагом двинулся через темный двор к нашей сегодняшней героине. Она так и лежала на жестких деревянных рейках на спине, закинув левую руку за голову и закрыв глаза. Прямо на грязном асфальте рядом с ней валялась пачка из-под сигарет. На ней была только тонкая, местами перепачканная чужой кровью хирургическая форма. Как она до сих пор не продрогла до костей на этом стылом октябрьском ветру — оставалось загадкой. Видимо, лошадиная доза адреналина в крови всё еще работала как антифриз. Я остановился в метре от скамейки. Глухо откашлялся, прочищая горло и негромко позвал: — Марина... Владимировна, вы как? Она даже не шелохнулась. Не открывая глаз, сухим, абсолютно бесцветным голосом ответила: — Лучше всех. Справедливо. Глупый вопрос — стандартный ответ. Я выдержал короткую паузу, давая ей понять, что пришел сюда не сеанс психотерапии устраивать. — Я хочу вернуться в операционную и закончить там всё, — ровно произнес я. — Мне нужно знать, что внутри. Пришлось ли расширять доступ, задеты ли сосуды, когда вы тащили снаряд. Она резко, словно от щелчка, открыла глаза. Шумно, тяжело выдохнула в темное небо, сбрасывая с себя оцепенение. — Я с вами, — отрезала она и начала медленно, с видимым усилием подниматься со скамейки. Я шагнул ближе и молча протянул ей руку. Жест вышел машинальным, но для нас обоих он стал неожиданным и каким-то... слишком заметным. В нашей привычной манере общения, состоящей из взаимных подколов и соблюдения дистанции, не было места такой прямой, почти интимной физической помощи. Марина замерла. Внимательно посмотрела мне прямо в глаза, словно проверяя на наличие скрытого подвоха или, не дай бог, жалости. А затем коротко, крепко перехватила мою ладонь своими ледяными, совершенно окоченевшими пальцами и встала на ноги. Я не собирался сейчас отчитывать её за это безумное самоуправство. Не собирался хлопать в восторге в ладоши, петь дифирамбы и нести цветы, как местной звезде-героине. Мне от неё нужна была исключительно сухая хирургическая информация по нашему общему пациенту. Никаких эмоций, только работа. И, судя по тому, как чуть расслабились её плечи, Марина эту мою профессиональную отстраненность оценила. Это было именно то, что ей сейчас требовалось. Едва поймав равновесие, она тут же отпустила мою руку и направилась ко входу в приемное отделение. Шаг был тяжелым, деревянным. Пройдя пару метров, она вдруг зябко передернула плечами и инстинктивно обхватила себя руками, пытаясь сохранить остатки тепла. Адреналин начал отступать, впуская холод. Я дурак. Стою тут, замотанный в шерстяную тряпку, и смотрю, как женщину колотит от мороза. Я в два длинных шага сократил расстояние между нами. Хоть до стеклянных дверей больницы оставалось всего ничего, я на ходу стянул с себя этот колючий казенный плед и накинул ей на плечи. Марина вздрогнула, словно от удара. Резко обернулась, бросив на меня настороженный, почти дикий взгляд. На долю секунды мне показалось, что она сейчас скинет этот плед прямо в лужу. Но она лишь моргнула, отвернулась и, плотнее закутавшись в ткань, упрямо пошла дальше. Её еще не отпускало.

***

Под мерное, ритмичное пиканье мониторов и шипение коагулятора мы с Куликовым монотонно, шаг за шагом, восстанавливали то, что было нарушено. Адреналин окончательно схлынул, оставив после себя лишь гудящую тяжесть в ногах и тупую боль в пояснице. Обычная хирургическая рутина, в которой я всегда находил спасение. — Слушай, Михалыч, у меня от этих саперных страстей так во рту пересохло, аж язык к небу прилипает, — прервал тишину Серёга, ловко орудуя пинцетом. — Скорей бы уже зашиться да бахнуть пивка холодного. Прям физически чувствую, как оно по пищеводу пойдет. — А вам там уже всё организовали, — подала голос операционная сестра Таня, сноровисто вкладывая мне в ладонь иглодержатель. — Ирина Алексеевна лично дала добро на снятие стресса. Лазарев уже в ночной магазин смотался за добавкой, а ваша жена, Олег Михайлович, вместе с Ниной в ординаторской вовсю стол накрывают. Я чуть не сбился с ритма, накладывая шов. Ленка. Ну понятно, её хлебом не корми, дай только бутерброды порезать, проявить заботу и показать всем идеальную хозяйку. Тут всё стабильно. Но Дубровская-то куда? Я мысленно выругался, едва сдержавшись, чтобы не ляпнуть это вслух. Ей вообще в этом здании после истории с бомбой и эвакуацией находиться категорически противопоказано! Должна была первой в такси прыгнуть и домой, в кровать. Нет же, сидит там, колбасу крошит. Женщины в этой больнице, похоже, свой инстинкт самосохранения коллективно вырезали за ненадобностью. — Ну всё, дожили. Склиф окончательно переквалифицировался в привокзальный буфет, — привычно хмыкнул я, не отрывая взгляда от операционного поля. — Пусть Ирина Алексеевна валерьянки вместо виски возьмет. И Дубровской заодно. А то Павлова нам завтра с утра этот банкет из зарплаты вычтет, как нецелевое использование рабочего времени. Пинцет. — Да ладно тебе ворчать, Михалыч, дело-то житейское! Когда еще такой повод будет — второе рождение отделения отмечать, — Серёга жизнерадостно хохотнул. Его явно уже отпустило, и мозг переключился на простые человеческие радости. Куликов чуть склонился над столом и заговорщически, с предвкушением прищурился поверх маски: — Слушай, а мне вот чисто профессионально интересно... Очень хочется посмотреть на пьяную Нарочинскую. Как думаешь? Наша Снежная королева после стопки водки тает и начинает стихи читать, или наоборот, замораживает взглядом насмерть? Я затянул узел, коротко чиркнул ножницами, отсекая нить. Внутри снова шевельнулось глухое, неприятное раздражение. Представлять Марину, которая только что, сцепив зубы, вытаскивала из этого живота смерть, в качестве развлечения для подвыпившего отделения мне было дико. — Думаю, Серёжа, — сухо и без малейшей улыбки ответил я, протягивая руку за следующей нитью, — что если Нарочинская сегодня и напьется, то единственное, что она сделает — это пошлет нас всех к чертовой матери. И, в кои-то веки, будет абсолютно права. Шьем дальше, не отвлекаемся.

***

Когда мы наконец вышли из оперблока, Склиф уже снова был похож сам на себя. Словно и не было никакой эвакуации, тикающего таймера и мертвенной тишины пустых коридоров. Привычный, бурлящий муравейник, густо усеянный каталками, стонущими пациентами, снующим туда-сюда персоналом и растерянными посетителями. Жизнь цинично брала свое, перемалывая любой стресс. Вот только за стеклянными дверями главного входа теперь поджидала стая голодных журналистов. Они стояли плотной стеной, переминались на октябрьском холоде и сверкали объективами камер, чуя запах жареной сенсации. Но кормить их комментариями в этой больнице никто не собирался. Я толкнул дверь ординаторской. В лицо тут же ударил плотный, совершенно не больничный запах еды и отчетливой нотки алкоголя. Куликов ввалился следом за мной, широко раскинул руки в стороны, растянул рот в довольной улыбке и с порога театрально выдал: — Ой, ну не надо, не надо этих аплодисментов! Нина, сидевшая на нашем продавленном диване с кружкой чая, скептически изогнула бровь в своей фирменной, неподражаемой манере. Она молча скомкала со стола бумажную салфетку и не глядя, но на удивление метко, запустила ею Серёге прямо в лоб. — Обойдешься, спаситель, — ворчливо, но по-доброму осадила его Дубровская. Я замер на пороге, машинально сканируя помещение. Персонал гулял. Словно мы не балансировали несколько часов назад на грани братской могилы. Ленка, в своей привычной стихии безупречной домохозяйки, порхала вокруг сдвинутых столов, ловко раскладывая какие-то канапе и нарезки. Увидев меня, она просияла, но, слава богу, бросаться на шею при всех не стала — ограничилась влажным, многозначительным взглядом. Парочка молоденьких медсестер с раскрасневшимися от сброшенного напряжения щеками жались у окна. В руках у них блестели бокалы с шампанским, и они о чем-то возбужденно щебетали. А вот рядом с беременной Ниной, вальяжно закинув ногу на ногу и всем своим видом демонстрируя абсолютное превосходство над этим суетливым миром, сидел Шейнман. Он медленно покачивал в руке стакан с янтарным виски, словно заскочил на светский раут, а не в больницу, которую только что чуть не разнесло на куски. Марины в ординаторской, естественно, не было. Я втянул носом этот душный, праздничный воздух, чувствуя, как где-то под ребрами снова начинает противно скрестись раздражение, отлепился от дверного косяка и шагнул внутрь. — Ну ты глянь, прямо как в страшном сне, — громко, с привычной брагинской ленцой протянул я, останавливаясь посреди комнаты. — Чума среди моего отделения. Празднуем? Юра не спеша приложился к стакану, посмаковал янтарную жидкость и только потом, как бы нехотя, соизволил ответить. — А ты не паясничай, Брагин, — его голос, как всегда, был сухим, бархатным и пропитанным ядом. — Не ты сегодня герой. Всё-таки чуть не угробили мне Маринку. «Мне Маринку». Я мысленно хмыкнул, уловив это короткое, но очень емкое собственническое местоимение. — Да кто ж её угробит, Юрий Михайлович? — я подошел к столу, подцепил кусок сыра, демонстративно закинул в рот и прожевал. — Она у нас сама кого хочешь угробит. Женщина-кремень. Бомбы голыми руками обезвреживает, пока мы, простые смертные, по стеночкам жмемся. — Вот именно, Олег! — тут же встряла Лена. Она вынырнула откуда-то сбоку, ловко подсовывая мне под руку чистую салфетку. Её глаза метнули в сторону Шейнмана возмущенную молнию. — Олег вообще-то тоже там был! И жизнью рисковал! А Марина... — голос жены дрогнул, сменив агрессию на искреннее, типично обывательское непонимание. — Ну вот как так можно? Сама всех выставила и закрылась изнутри. Совершенно ни о ком не подумала! Разве можно так безрассудно бросаться жизнью? А как же близкие, семья? Геройство геройством, но о людях, которые тебя любят, тоже думать надо! В ординаторской на секунду повисла неловкая тишина. Ленкина уютная, домашняя логика сейчас казалась такой нелепой. Она же искренне считала Марину подругой и мерила её по своим лекалам, даже не подозревая о том коротком «А у меня никого», брошенном мне сквозь стекло. Шейнман даже не удостоил Лену взглядом. Он смотрел исключительно на меня, словно моей жены вообще не существовало в этой комнате. Это было его излюбленное, безотказное оружие — абсолютное, рафинированное игнорирование тех, кого он не считал ровней. — Брагин, — медленно произнес Юрий Михайлович, лениво крутя стакан, — ты бы объяснил своей... супруге, что в хирургии выживают не те, кто громче кричит о рисках и рассуждает о родственниках, а те, кто способен принимать решения. Марина решение приняла. А вы послушно вышли в коридор. Лена задохнулась от возмущения, красные пятна поползли по её шее от такой откровенной пощечины. Я инстинктивно чуть отодвинулся от неё, чувствуя, как внутри снова поднимается едкая волна раздражения. И на Шейнмана с его снобизмом, и на Лену с её неуместными кухонными нравоучениями, и на самого себя за то, что этот чертов буржуй, по сути, прав. — Ну хорош вам, а! — миролюбиво прогудел Куликов, спасая ситуацию. Он подошел к столу и со щелчком вскрыл банку пива, которую до этого крутил в руках. — Живы остались, отделение на воздух не взлетело, пацан стабилен. Чё делить-то теперь? Победителей не судят. — Победителей, Серёжа, судят ещё как, — философски вздохнула Нина, дуя на свой горячий чай. — Особенно если победительница сначала час отмокала в душе, а потом вообще куда-то бесследно умотала. И найти её теперь никто не может. — Ну так позвони, — пожал плечами Куликов, отправляя в рот кусок копченой колбасы. — Праздник же, как-никак, в честь неё. Пусть приходит, мы ей штрафную нальем. Шейнман медленно перевел свой немигающий взгляд на меня. Не отрывая глаз от моего лица, он неспешно достал из кармана телефон. Что-то коротко набрал на экране и замер. Через пару тягучих секунд откуда-то из угла, из-за запертой дверцы одного из металлических шкафчиков для одежды, приглушенно, но настойчиво заиграла мелодия. Мы все синхронно повернули головы на звук. Мой взгляд скользнул по железной дверце. Телефон Нарочинской был здесь. — Сюрприз, — сухо, с ледяной издевкой произнес Шейнман, сбросив вызов.

***

Чуть позже к нам присоединилась Ирина Алексеевна. Она выглядела абсолютно вымученной всем этим сумасшедшим кипешем вокруг сегодняшней ситуации, проверками, полицией и отчетами, но проигнорировать наши импровизированные посиделки явно не собиралась. Ей сейчас тоже жизненно необходимо было просто выдохнуть. — Ну что, — слегка улыбнулась Павлова, принимая из моих рук тяжелый стакан, в котором я щедро намешал ей виски с колой, лимоном и льдом. — Спасибо. А где Марина Владимировна? Главная виновница торжества. — Может, она поехала домой? — тут же с готовностью вставила Лена, вытирая руки полотенцем. — Столько стресса, ей бы отлежаться в тишине. ​— Ага, без телефона, — сухо и ядовито обронил Шейнман, стоя рядом с Павловой. — Нет, нет, нет, так не пойдет, — Ирина Алексеевна решительно поставила свой так и не тронутый стакан на стол. Её слабая улыбка мгновенно испарилась, уступив место жесткой, тревожной командирской хватке. — Нужно её найти. — Да бросьте, Ирина Алексеевна, где её искать-то? Здание огромное, — вздохнул Куликов, отпивая пиво. — Забилась в какую-нибудь пустую ординаторскую на пятом этаже и спит. Адреналин-то упал, организм отключился. — Куликов, ну какой сон после такого? — устало, но категорично отрезала Павлова. — Уснуть она точно не сможет, даже если захочет. По сути, если Марины тут нет, но из Склифа она не ушла, значит, эти наши громкие празднования ей на хрен не сдались. Тем более, она прекрасно знала, что мы тут собираемся: пока мы с ней перед операцией обсуждали пациента, языкастый Серёга успел радостно брякнуть про приказ Павловой. Но сейчас она явно не в том состоянии, чтобы терпеть тосты и быть в центре всеобщего внимания. Оперировать она тоже не может. Спать — исключено, иначе бы просто вызвала такси и поехала домой. В курилке во дворе её тоже нет, потому что там дежурит стая стервятников с микрофонами. Я машинально почесал подбородок. В голове вдруг щелкнуло. Кажется, я знаю. Пока все продолжали наперебой обсуждать, куда могла деться наша главная героиня, я молча взял новый картонный стаканчик из-под кофе и плеснул туда добрую порцию своего виски. Шататься в открытую по коридорам больницы со стеклянным стаканом алкоголя — затея так себе, чреватая последствиями. — Вы пейте, пейте, Ирина Алексеевна, — кивнул я начальнице, накрывая стаканчик пластиковой крышкой. — Я пройду, поищу нашу пропажу. Я вышел за дверь, прикрывая пальцем отверстие для питья на крышке, чтобы предательский запах спиртного не разнесся по отделению. Я решил, что ради общего спокойствия всё же найду её. А там уже пусть она сама решает, что делать. Хотя я почему-то был железобетонно уверен, что она ни за что не согласится идти со мной обратно в этот праздничный балаган. Но пусть уж лучше я, как коллега, без лишнего шума проверю, в каком она состоянии, чем всё отделение сейчас подорвется прочесывать больницу. И не дай бог её в таком виде найдет Ленка. Остановившись возле смотрового окна нужной палаты, я на долю секунды засомневался. А вдруг ошибся? Я тихо нажал на ручку, открыл тяжелую дверь и огляделся. Пацан, Кирилл, всё так же неподвижно лежал в коме, опутанный проводами под мерное, ровное пиканье мониторов. А потом я опустил взгляд. Прямо в углу, на холодном полу, сложив ноги по-турецки и сгорбившись, сидела Марина. В руках она сжимала детскую книжку. Она специально забилась в этот слепой угол, чтобы никто, проходящий мимо по коридору, не смог заметить её через смотровое окно. Она подняла голову и молча смотрела на меня. Без вызова, без злости. Просто ждала, что я сейчас сделаю. Начну читать нотации? Потащу праздновать? Я не стал думать. Просто молча подошел, тяжело опустился на линолеум рядом с ней, приняв точно такую же позу, и протянул ей алкоголь. Марина на секунду замерла, недоверчиво разглядывая протянутый картонный стаканчик. А потом всё-таки медленно забрала его из моих рук. Она настороженно понюхала содержимое и смешно сморщила нос — резкий запах виски в стерильном воздухе реанимации бил по рецепторам наотмашь. — Нас за распитие алкоголя в палате пациента лишат лицензии, — констатировала она. Привычная железобетонная броня Нарочинской, но сейчас сквозь неё сквозила только глухая, беспросветная усталость. — Да? А вы что-то видели? — я невозмутимо пожал плечами. — Лично я — нет. Кофе как кофе. Остыл только. Она тихо хмыкнула. Уголок её губ едва заметно дернулся в слабой, кривой полуулыбке. Марина поднесла стаканчик к губам и сделала маленький глоток. Судорожно сглотнула, чуть поморщившись, когда крепкий алкоголь обжег горло. — Спасибо. Коротко, сухо, без лишних соплей и скрытых смыслов. За то, что не сдал её Павловой. За то, что не потащил в душную ординаторскую к Ленкиным бутербродам и философствующему Шейнману. За то, что просто принес выпить и заткнулся. ​Я не стал отвечать. Просто отвел от неё взгляд, тяжело привалился спиной и затылком к стене палаты и посмотрел на Кирилла. ​Мы просидели в тишине под мерное, равнодушное пиканье мониторов от силы минуту. А потом раздался сухой шелест глянцевых страниц. ​Я чуть скосил глаза. Марина глубоко вдохнула и вдруг начала читать. Вслух. ​И не просто монотонно бубнить текст, чтобы забить тишину. Она начала читать с выражением. Старательно, почти отчаянно вытягивая из себя несуществующую бодрость, пытаясь интонацией отыгрывать этот наивный сказочный сюжет. ​— «Они мчались по дороге, проезжали зеленые поля, желтые подсолнухи и маленькие деревушки», — её голос, поначалу хриплый, вдруг выровнялся, обретая мягкую, почти материнскую тональность. — «Тим напевал песенку, а машина весело подпевала своим мотором». Она сделала короткую паузу, перевернула страницу. Блестящий хирург Нарочинская, только что вытащившая голыми руками из живого человека тикающую смерть, сидела на полу со стаканом виски и старательно читала по ролям. — «Но вдруг...» — она выдержала показательную, театральную паузу, интонацией нагнетая интригу. — «Фыр-р-р... Машина начала ехать медленнее». Она даже чуть приподняла брови, старательно изображая эмоцию: — «— Что случилось? — удивился Тим». А затем её голос упал, став нарочито виноватым и грустным: — «— Ну вот, закончился бензин, — вздохнула машина. Тим посмотрел на часы. — Ой! Мы не успеем на выставку машин!» Марина замолчала на пару долгих секунд. Её пальцы чуть крепче стиснули картонный переплет. И когда она заговорила снова, вся её напускная сказочная бодрость куда-то исчезла. Фраза прозвучала ровно, жестко, почти как приказ: — «— Не переживай, — сказала машина. — Настоящие путешественники никогда не сдаются». Она сделала еще один глоток из картонного стаканчика, поморщилась, сглотнула и тихо закончила абзац: — «Они остановились у дороги и стали думать». Марина медленно закрыла книжку и положила её рядом с собой на пол. — Нехорошо оставлять интригу, — негромко произнес я, нарушив повисшую тишину. — Глаза болят, — так же тихо, почти без интонации отозвалась Марина. Она, не поднимая головы, протянула мне картонный стаканчик. Я перехватил его и сделал хороший, долгий глоток. Марина поменяла позу. Медленно вытянула затекшие ноги, а затем плотно подтянула колени к груди, обхватила их руками и опустила на них подбородок. В этой позе, сгорбившись на холодном больничном полу, она казалась непривычно маленькой. Куда-то разом исчезла вся её фирменная броня блестящего, высокомерного заграничного хирурга. Я мог бы сейчас спросить, какого черта она вообще приходит в эту палату и читает сказки как по расписанию. По сути, если уж кому-то тут и сидеть, изображая терапию присутствия, так это мне — пацан-то мой пациент. И просили меня. Но я не стал задавать глупых вопросов. Я и без того, кажется, знал ответ. В памяти вдруг очень четко, до деталей, всплыло то короткое видео из её социальных сетей, которое тогда с таким наглым, чисто бабским любопытством разглядывала на телефоне Нина. Там Марина была совсем другой. Без ледяного надлома в глазах, улыбающаяся. И там был живот. Очевидный, уже хорошо заметный беременный живот. Я скользнул взглядом по её растрепавшимся светлым волосам. Нарочинская точно не из тех женщин, что будут требовать поддержки, жалеть себя вслух или плакаться в жилетку. У неё всё заперто на сто железных замков. Но я слишком хорошо знал, как это бывает: когда снаружи ты собранный, спокойный профессионал, а внутри душа кричит так, что закладывает уши. Моя вот тоже когда-то кричала. Билась о ребра. Потом сорвалась на сиплый, надрывный хрип, а с годами и вовсе замолчала, превратившись в глухую, циничную пустоту, которую я привык заливать шутками и операциями. Но я не оглох окончательно. Поэтому, если бы Марина вдруг сейчас захотела заговорить, если бы решила излить душу прямо здесь, я бы не стал отшучиваться, переводить тему или сбегать. Я бы просто сидел и слушал. Столько, сколько ей нужно. Хотя бы из-за того, что сегодня эта колючая, невыносимая женщина заслужила мое колоссальное, безоговорочное уважение. Не как объект для флирта, а как коллега, у которой хватило яиц остаться там, откуда мы все сбежали в коридор.