Плохой человек

Простить не смогу я тебя, дорогая!

Захмелел озорник — никуда мне не деться.

За то, что так нагло, меня обнимая,

Забрала мое пылкое, русское сердце.

Торговый центр гудел. Декабрь только начался, а изо всех щелей уже лез этот пластиковый праздник, от которого у меня стабильно начинала чесаться нервная система. До дня рождения моей ненаглядной супруги оставалось еще четыре дня — гулять она собиралась в пятницу, — но сегодня был только понедельник, и я уже откровенно задолбался. Какого лешего мы вообще приперлись выбирать Ленке подарок в отдел детских товаров — вопрос риторический. Но спорить с беременной Дубровской — это как с поездом бодаться: исход предрешен. Нина резко развернулась ко мне, держа на уровне глаз какой-то крошечный плюшевый комбинезон. — Знаешь, пятница тринадцатое ей просто идеально подходит, — с видом заправского философа изрекла она, разглядывая шмотку. — Она ж у тебя как настоящее, стопроцентное несчастье. — Нино-о-ок... — тоскливо заныл я, прислонившись лбом к стеллажу с какими-то погремушками. — Ну давай закругляться, а? Мне на смену через час. Я отлепился от полки, потянулся и аккуратно вытащил из её цепких рук этот плюшевый ужас. У Дубровской третий месяц только-только начался, живота еще и в лупу не разглядишь, а гормоны уже погнали её скупать малогабаритную дребедень. Пусть эти побрякушки подождут. — Повесь ты эту ветошь на место, мать, — я сунул комбинезон обратно на вешалку. — И поползли уже хоть в ювелирное, что ли. Откупимся малой кровью. — Михалыч, — Нина недовольно уперла руки в бока, мгновенно включая режим регистратуры Склифа. — Ты ей три года подряд даришь одни побрякушки! У нее уже этих цепочек — удавиться можно. — Четыре, — мрачно поправил я. — Тем более! — не сдавалась Дубровская. Она снова потянулась к полке и ухватила очередную микроскопическую кофточку. — Придумай уже что-то пооригинальнее. У человека в этом году день рождения выпадает ровно на пятницу тринадцатого. Подари метлу. В самый раз по характеру будет. Я саркастично вскинул брови и усмехнулся. — Ага, щас. Только Ленусик же искренне обрадуется. И будет потом этой самой метлой мне асфальт подметать от самого дома и до дверей Склифа. Чтобы Олежеку комфортнее шлось на работу. С песнями и прибаутками. Нина хмыкнула. Положила кофточку на место и, уже не глядя на меня, как-то сразу растеряв весь свой сарказм, тихо бросила: — Я вообще не знаю, Михалыч, как ты с ней столько лет держишься. — А я и не держусь, Нинок, — так же ровно ответил я. И про себя добавил: я просто жду, когда она сама меня отпустит. Потому что у самого рвать эту тягучую, липкую паутину из привычки и чувства вины уже давно не было сил. Внутри всё выгорело подчистую, а Ленка продолжала упорно поливать этот пепел из леечки. Дубровская замерла на секунду. Тяжело вздохнула, считав всё, что я не сказал вслух, и махнула рукой. — Ну ладно, страдалец. Пошли в твою ювелирку.

***

Я вылез из машины, с силой захлопнув дверцу. Настроение было — полная дрянь, хуже некуда. Подарок мы с Ниной так и не выбрали, время поджимало, а перспектива возвращаться домой с пустыми руками и потом слушать трагичные вздохи жены не радовала от слова совсем. По пути к дверям отделения я выудил из кармана куртки пачку, остановился на правом крыльце больницы, чиркнул зажигалкой и с наслаждением затянулся, выпуская густой дым в промозглое декабрьское небо. Как будто мне по жизни проблем мало, так еще этот день рождения на голову свалился. Радовало в этой ситуации только одно: в этот раз мы хотя бы не будем праздновать унылой семейной ячейкой. Гуляем на даче у Нининой сестры, куда подтянется добрая половина смены Склифа. Только Томка, естественно, от этого выездного алко-тура гордо отказалась. И я её, честно говоря, прекрасно понимал. Она и в лучшие-то дни людей не особо жаловала, а вынести наш пьяный медицинский балаган в замкнутом пространстве — тут вообще с ума сойти можно. Я снова выпустил сизый дым вверх, а когда опустил голову, краем глаза уловил движение. Ко мне на крыльцо сзади подошла Марина. — Можно? — она красноречиво кивнула на тлеющую сигарету в моих пальцах. Я молча кивнул и полез в карман за пачкой. Марина тем временем стянула кожаную перчатку с правой руки и ловко выудила сигарету. Я поднес зажигалку, прикрывая огонек ладонью от ветра, и пока она прикуривала, невольно зацепился взглядом за её пальцы. На безымянном тускло блеснули два кольца — простое обручальное и поверх него помолвочное с увесистым камнем. — Спасибо, — выдохнула Марина, выпуская дым и выравнивая спину. Мы помолчали. Я смотрел куда-то вдаль, на мигающий светофор за забором. — Ну что, как жизнь семейная? — наконец нарушил я тишину, не поворачивая головы. Боковым зрением я уловил, как Марина бросила на меня быстрый взгляд, затем опустила глаза и криво, безрадостно усмехнулась. — Хоть вешайся. — О-о, — я удивленно протянул и обернулся к ней. — Это что же, Марина Владимировна... Склиф же потерю такого ценного кадра не переживет. Рухнет ведь наше здравоохранение без вас. Марина демонстративно отвернулась в другую сторону, делая очередную глубокую затяжку. — Все всё смогут пережить, Олег, — ровно и как-то слишком устало ответила она. В воздухе повисла небольшая пауза. Я не сразу нашелся, что ответить на этот ледяной фатализм, но потом всё же выдал: — Ну, тогда как соберетесь, вы мне маякните. Я с вами. Я снова затянулся, выпустил дым и повернулся к ней. Нарочинская смотрела на меня в упор, выжидающе изогнув бровь, явно требуя пояснений. — Что? — я развел руками. — То есть, мою потерю Склиф не переживет, а если на тот свет отправится главная звезда экстренной хирургии — это запросто? — А это уже не мои проблемы, — я философски хмыкнул. — Если я к пятнице не найду подарок своей драгоценной женушке, она меня сама собственными руками удавит. Так что исход один. Марина фыркнула. — Ну так купите вы ей уже этот... планетарный миксер или о чем она там в ординаторской вторую неделю без умолку трещит, — равнодушно предложила она. — Я в кулинарии не сильна, тонкостей не знаю. — Только в мивине? — усмехнулся я. Марина в ответ тоже едва заметно, но вполне искренне улыбнулась краями губ. — Ну что ж, — она щелчком отправила окурок прямо в урну и начала неспешно натягивать перчатку обратно на руку с кольцами. — Мой прынц приехал забрать свою пленницу. Я проследил за ее взглядом — во двор Склифа медленно, шурша шинами, въезжал знакомый черный автомобиль. — До пятницы, Олег Михайлович, — она кивнула мне и начала спускаться по бетонным ступенькам крыльца. Я карикатурно, по-пионерски вскинул руку вверх, перебирая пальцами в воздухе. — Спасибо за совет! Она уже дошла до машины, но вдруг остановилась, обернулась и негромко, но четко прокричала через разделяющие нас метры: — Назовите время. Если нужна будет компания. Затем снова отвернулась, дернула дверцу и скрылась в салоне иномарки. Вслух я, конечно, благодарил её за совет насчет дурацкого миксера для Ленки. Но мы оба прекрасно поняли, о какой именно компании мы сейчас договорились.

***

Пятница. Я спускался по крутой деревянной лестнице со второго этажа, смачно зевая во весь рот и прикрыв один глаз. Не успел я толком ступить на первый этаж, как мимо меня торпедой пронеслась Нина, виртуозно балансируя огромной стеклянной салатницей. — Мешаешь! — рявкнула она на ходу, даже не сбавляя скорости. — Нормально, — я хмыкнул, почесывая затылок. — Только глаза продрал, а уже мешаю. — Ничего ты не мешаешь, Олеженька! — тут же донеслось справа. Я повернул голову: из кухни вынырнула моя благоверная. При полном параде, в каком-то нелепом цветастом фартуке и с абсолютно сияющим лицом. — Спасибо за подарок, ты у меня самый лучший! — пропела она, послала мне воздушный поцелуй и тут же скрылась обратно в кухонных недрах, где что-то яростно шкварчало и кипело. Я так и остался стоять, зависнув на нижней ступеньке. Ну потрясающе. Подарок, который я полночи прятал в багажнике, она, конечно же, благополучно вынюхала сама, сама же его распаковала и сама себе торжественно вручила от моего имени. Чему я, собственно, удивляюсь? Какой-то непробиваемый, кристальный идиотизм, но зато в абсолютно канонном стиле Леночки Брагиной. — Наконец-то хоть музыку можно включить, — раздался голос Нины из гостиной. Я повернул голову влево. Дубровская с сосредоточенным видом метала тарелки на длинный, застеленный парадной скатертью стол. — А то, — Нина вдруг скривила лицо и визгливо, до тошноты похоже спародировала приторные интонации моей жены: — «Олеженька спит, не шуми, это его разбудит!». Она брякнула очередную тарелку на стол, подняла на меня глаза и замерла, уперев руки в бока. — Чего застыл, Олежа? Давай, включайся. Я тарелки раскидываю, а ты приборы. — Нино-о-ок, — тоскливо взвыл я, нехотя отлепляясь от перил, — ну имей совесть, с самого утра батрачить... — С какого утра, Михалыч?! — возмутилась Дубровская. — Двенадцатый час пошел! Скоро вся эта орава припрется, а мы ни черта не успеваем. Я покорно побрел к столу, вытаскивая из общей кучи пучок столовых приборов, чтобы раскладывать их возле салфеток. — Скажи спасибо, что за ночь всё снегом замело, — проворчала Нина, продолжая расставлять посуду. — И они задерживаются. — Снег? — я удивленно вскинул брови и отодвинул цветастую занавеску на ближайшем окне. И правда. Первый нормальный снег в этом году. Всю дачу и участок укрыло плотным, ровным белым слоем. Я задернул шторку обратно. Взгляд упал на стол, где среди пустых бокалов стояла пластиковая бутылка с яблочным соком. Во рту с утра пересохло, так что я недолго думая, положил приборы, скрутил крышку и уже было поднес пластиковое горлышко к губам... В этот самый момент Нина резко обернулась. Она смерила меня таким тяжелым, испепеляющим взглядом, что я чуть не поперхнулся воздухом, так и не успев сделать ни единого глотка. Рука с бутылкой замерла в сантиметре от лица. — Брагин... — вкрадчиво, с металлом в голосе произнесла Нина. — Ты совсем офигел?

***

Они ввалились все разом. Огромной, шумной, красноносой толпой, высыпав из специально заказанного по такому случаю микроавтобуса. И почти все они были уже, мягко говоря, тепленькими. Хотя нет. Это я был слегка пьян, а эти приехали уже конкретно, качественно поддатыми. Дорога явно не прошла даром. — Оле-е-е-ег! — рявкнул на всю прихожую Куликов. Он ввалился в дом, попутно чуть не снеся вешалку, и сгреб меня в свои медвежьи объятия, дыхнув такой гремучей смесью коньяка и мороза, что у меня аж глаза заслезились. — Поздравляю, братан! — День рождения вообще-то не у меня, а у Лены, идиот, — хмыкнул я, похлопывая эту тушу по спине, пока он продолжал меня тискать с грацией пьяного бульдозера. — Ой, да ничего страшного! — тут же нарисовалась сияющая Лена. Она как раз стягивала свой цветастый фартук, выглядя так, будто выиграла в лотерею. — Это же наш общий праздник! Мы же семья! Ага, и кровеносная система у нас тоже одна на двоих, — тоскливо подумал я, но вслух благоразумно промолчал. — Ну дайте хоть раз Олегу побыть не в центре внимания, — раздался от дверей знакомый, спокойный голос. В прихожую, стряхивая первый снег с воротника куртки, зашел Петя Пастухов. Зашел сразу за Костей, и тут я просто замер на месте. Потому что следом за Петей, аккуратно переступая порог и явно чувствуя себя не в своей тарелке, появилась Вера Георгиевна. Зименская. Наш бывший и, казалось бы, давно оставленный в прошлом главврач отделения. Она зябко куталась в пальто и выглядела откровенно смущенной всем этим пьяным балаганом. — Ого... — протянул я, всё же не сдержав абсолютно искренней улыбки. Я наконец-то решительно отлепил от себя назойливого Куликова, обогнул Пастухова и шагнул прямиком к Зименской. — Какие люди почтили нас своим присутствием, — я склонился и, включив фирменного гусара, галантно поцеловал её прохладную руку. — Спасибо, Олег Михайлович. Я тоже очень рада вас всех видеть, — Вера Георгиевна чуть заметно порозовела, но улыбнулась своей привычной, сдержанной улыбкой интеллигентного человека, попавшего на цыганскую свадьбу. Я выпрямился и перевел внимательный взгляд на Пастухова. И вот тут у меня в голове что-то щелкнуло. Петя светился. Впервые за очень, очень много лет он реально, по-настоящему светился изнутри. Передо мной стоял не тот унылый, придавленный бытом и вечными семейными разборками тихий муж Полины Пастуховой, которого мы привыкли видеть в ординаторской. Передо мной стоял уверенный, спокойный мужик, у которого наконец-то всё хорошо. Вот это поворот, — пронеслось у меня в голове, пока я переводил взгляд с Пети на Зименскую и обратно. И, судя по всему, поворот в очень нужную сторону.

***

Дверь из кухни распахнулась, и появилась Катя, Нинкина сестра, торжественно неся перед собой огромное блюдо. Третья по счету запеченная утка с яблоками тяжело приземлилась в самый центр и без того ломящегося стола. — Налетай, народ! — скомандовала она, утирая лоб тыльной стороной ладони. — Нет, ну у меня сейчас просто живот по швам пойдет, честное слово! — пьяненько и неловко рассмеялась Ирина Алексеевна. В строгих белых стенах Склифа нашу начальницу в таком разобранном виде представить было просто невозможно. — Столько еды... Когда вы только всё это успели? Я вальяжно откинулся на спинку стула, покручивая в руке запотевшую стопку с водкой, и растянул губы в своей фирменной, белозубой улыбке. — А у меня жена — настоящая волшебница, Ирина Алексеевна. Как с первыми петухами встает, так сразу дрова в русскую печь закидывает, и давай кашеварить на всю губернию... — Ну Олеж-а-а-а... — жеманно и смущенно протянула Лена, выныривая из кухни с очередной дымящейся миской картошки. Зарделась, как школьница на выданье. — А еда и в самом деле просто превосходная, — громко поддержала Аня Ханина. Она сидела уже чуть ли не впритык к Сереге Куликову, так же лихо поигрывая стопкой в пальцах. — Во-во! Руки у тебя просто золотые, Леночка! — тут же встрял разомлевший Куликов, глядя на мою жену с гастрономическим обожанием. — Эх... Мне бы такую жену! И тут же, не отходя от кассы, Серега получил звонкий, увесистый подзатыльник от сидящей рядом Ханиной. Я мысленно хмыкнул. Когда полгода назад Куликов с трагичным лицом вещал мне в ординаторской, что у них с Аней «теперь точно всё, железно, пути назад нет», я лишь покрутил пальцем у виска и предложил поспорить. Так что теперь этот Ромео железобетонно торчит мне бутылку хорошего вискаря. Лена тем временем подошла ко мне и по-свойски взгромоздилась прямо мне на колени, обдав запахом сладких духов и жареного лука. Я привычно приобнял её за талию, чтобы не рухнула. — Ну что ж, тогда предлагаю выпить за эти самые золотые руки! — провозгласил Серега, потирая ушибленный затылок, и потянул свою рюмку в центр стола. Народ радостно загудел, последовав его примеру. Моя жена тоже подняла свой бокал с шампанским, со звоном чокнулась со всеми, сделала пару мелких глотков... И вдруг как-то резко сдулась. Её плечи разочарованно опустились, а радость на лице погасла. — Ну где же Маринка-то? — тоскливо спросила она, заглядывая мне в глаза. Ах, точно. Нарочинская же грозилась почтить нас своим присутствием в компании заморского мужа. Я про них не то чтобы забыл — я просто вообще не держал эту информацию в голове за абсолютной ненадобностью. — Да вряд ли они вообще приедут, Лен, — я философски пожал плечами. — Расслабься. Это ж тебе не званый благотворительный ужин в резиденции британского посла. Наша ледяная королева в такие деревенские форматы не вписывается. — Но она же мне обещала... — совсем по-детски, расстроенно протянула Лена. Она тяжело вздохнула и со всей своей непробиваемой наивностью положила голову мне на плечо.

***

Из колонок орала какая-то заезженная попса, а я вальяжно, с грацией подпитого бабуина, выплясывал посреди гостиной, дурацки подтрунивая над топчущейся рядом Нинкой. Я был уже изрядно пьян, и алкоголь наконец-то сделал свое доброе дело: намертво вырубил мой внутренний рубильник. Я чувствовал ту самую дурную, звенящую свободу, которая накрывает только на этой стадии опьянения, когда на всё глубоко плевать, а завтрашнее похмелье кажется исключительно чужой проблемой. Сделав нелепый поворот и откровенно кося под профессионального танцора диско, я чуть не снес журнальный столик, чем вызвал абсолютно лошадиный, искренний хохот Ани Ханиной. Выравнивая траекторию, я зацепился мутным взглядом за дальний угол комнаты. Там, на диване, сидели Петя Пастухов с Верой Георгиевной. Они о чем-то тихо переговаривались, склонившись друг к другу, и со стороны выглядели как пара зажатых старшеклассников на первом свидании. Хотя, если уж наш тихий Петя рискнул притащить Зименскую сюда, в этот пьяный бедлам, да еще и засветить ее перед всем честным народом — это у них явно было уже далеко не второе свидание. Я начал карикатурно покачивать бедрами в такт музыке, но откровенно пялился на эту парочку. Забавная всё-таки штука жизнь. Любовь — это, конечно, прекрасно, это база, гормоны и всё такое. Но на одних вздохах далеко не уедешь, нужны и другие опции в базовой комплектации. И уважение — это вообще один из самых главных факторов. Это именно то, что напрочь отсутствовало в Петином браке с Полиной. Она же пилила его годами, выедая мозг чайной ложечкой. А вот с Верой Георгиевной у них этого взаимного пиетета всегда было хоть отбавляй. Что десять лет назад, когда они просто работали вместе, что сейчас. Надо же. Через столько лет, через чужие постели и штампы в паспортах, а всё равно сошлись. Мои пьяные философские размышления грубо прервал громоподобный бас Куликова. Входная дверь распахнулась, впустив в душную, прокуренную комнату клуб морозного воздуха, и Серега, шумно стряхивая снег с ботинок, заорал на всю прихожую: — А ну, народ, посмотрите, кого я вам привел! Следом за шумным Куликовым в гостиную шагнула Нарочинская в сопровождении своего мужа. Они оба вежливо, одними уголками губ улыбались нашей разношерстной компании. Но если от Зименской пару часов назад исходило нормальное человеческое смущение, то от этих двоих тянуло таким холодом, что впору было куртку надевать. Идеально скроенные, спокойные, отстраненные. Эта парочка подходила друг другу до тошноты идеально. — Добрый вечер, — ровно произнес Марк, сканируя взглядом наш накрытый стол и батарею пустых бутылок. — А где же именинница? Из-за стола, чуть пошатываясь, вынырнул Лазарев. — А именинница уже всё... отпраздновала свое, — пьяненько, но жизнерадостно доложил Костя, махнув рукой куда-то в сторону второго этажа. — Видит третий сон. Он сделал пару неверных шагов навстречу и простодушно, по-свойски протянул американцу руку: — Костя. Марк на секунду задержал на нем свой спокойный взгляд, затем ответил на рукопожатие. — Марк.

***

Честно говоря, к нашему заморскому гостю я изначально относился с изрядной долей скепсиса. Но надо отдать ему должное: американец на удивление гладко и технично вписался в наш нетрезвый балаган. Быстро нашел общий язык с Костей, о чем-то пошутил с Куликовым. Даже я умудрился перекинуться с ним парой вполне вменяемых фраз у импровизированной барной стойки. Нормальный мужик оказался. А может, это просто выпитая мной водка так великодушно решила — сейчас уже трудно сказать объективно. К слову, сам Марк за весь вечер к спиртному даже не притронулся, сославшись на то, что он за рулем. Заявили они с порога, что опоздали из-за погоды и заскочили совсем ненадолго, чисто отметиться. Впрочем, всем присутствующим на это «ненадолго» было глубоко фиолетово. А уж Ленке — тем более. Моя благоверная, как это водится по большим праздникам, умудрилась набраться в хлам еще на старте и тихо отчалила в опочивальню видеть десятые сны. Как я по секрету узнал от любимой тещи, проблемы с тормозами при виде алкоголя у Ленусика начались задолго до нашего знаменательного знакомства. И это, признаться честно, грело мне душу: хоть в этом, слава тебе господи, не было моей вины. Только вот завтра... Завтра мне снова предстоит выслушивать этот бесконечный, нудный скулеж на тему «я опять всё пропустила, как же так» и «даже не со всеми гостями поздоровалась, вот я дура». Заранее тошно. А вот Марина Владимировна, несмотря на их официальное заявление «мы ненадолго», судя по всему, решила догнать всю нашу теплую компанию одним мощным рывком. Пока мы хаотично меняли дислокации, выходили курить, травили байки и меняли собеседников, Нарочинская основательно окопалась прямо по центру стола, оккупировав мое законное место. И пила. Пила, пила и пила, причем молча и методично, как нанятая. Мясо она брезгливо проигнорировала, наложив себе в тарелку только картошку и овощной салат. Я бы, наверное, в своем состоянии и не обратил на эту алкогольно-гастрономическую аномалию никакого внимания, если бы рядом не нарисовалась Нина. — Слышь, Михалыч, — Дубровская несильно ткнула меня локтем в бок и многозначительно кивнула в сторону стола. — А в зимнем царстве-то, кажись, явный разлад. Глянь. Я сфокусировал взгляд. И действительно. Марина, не отрываясь от своего бокала, метала такие визуальные молнии в сторону собственного мужа, что от него уже должен был пойти дым. Марк же, внешне спокойно поддерживая разговор с Пастуховым, то и дело бросал на жену короткие, очень тяжелые и откровенно недовольные взгляды. Ну ясно. Видимо, где-то по дороге сюда, в заснеженных подмосковных пробках, у наших идеальных американских супругов случилась знатная семейная драма, и добирались они сюда в состоянии холодной войны. Черт их там разберет, богатых и красивых.

***

Через... да черт его знает, через сколько времени. Время на этой даче окончательно потеряло всякие рамки. Я грузно плюхнулся на свободный стул, ухватил руками жирную утиную ножку и впился в нее зубами. Я был голодный как бездомная собака. На заднем фоне Аня с упорством тамады-маньяка заставляла кувыркаться в каких-то абсолютно дебильных конкурсах остатки самых сильных и стойких: Костю, Петю и — что удивительно — нашего американского гостя Марка, который с каменным лицом терпел этот русский застольный дурдом. Напротив меня сидел Серега Куликов. В хлам пьяный, он размахивал вилкой и что-то вдохновенно, с надрывом втирал таким же тепленьким Ирине Алексеевне и Вере Георгиевне. Нина с Катькой давно сдались и ушли дрыхнуть наверх. Я перевел взгляд на угол гостиной. Туда, на диван, перебазировалась Нарочинская. Закинула ногу на ногу, с недопитым стаканом в руке. Только теперь она не метала молнии. Вся её злость куда-то испарилась, оставив после себя глухую, тяжелую тоску. Она сидела, подперев подбородок рукой, облокотив локоть о подлокотник, и тупо смотрела куда-то в пол. Она больше не глушила алкоголь как не в себя. Просто сверлила взглядом одну точку, явно гоняя в голове какие-то свои тяжелые мысли. В любой другой день я бы обязательно подкатил. Влез бы со своими дурацкими, фирменными шуточками, просто чтобы сбить эту унылую трагичную мину с лица. Поддерживать и жалеть я не умел и не хотел — терпеть не могу эти сопли, — но вот переключить её внимание мог легко. Но сейчас... Сейчас я просто швырнул обглоданную кость в чью-то чужую грязную тарелку, вытер руки салфеткой и потянулся за давно остывшими отбивными. Я не понимал Нарочинскую от слова «совсем». Она вроде бы жила по понятным схемам, делала очевидные вещи, но всё равно это каждый раз выглядело неожиданно. Мы с ней могли вдрызг разругаться из-за тактики лечения. Пару раз мирно ловились на крыльце с сигаретами. Однажды я готов был придушить её прямо за операционным столом голыми руками. А на следующий день она могла бросить одну короткую, как бы между прочим, но убийственно ироничную фразу у стойки регистрации — и мы оба понимали друг друга без перевода. Она всегда держала дистанцию, казалась где-то бесконечно далеко, но при этом была почему-то совсем рядом. Феномен, мать её. Но главное — она всегда, при любых раскладах, держала лицо. Железная леди. А сейчас этот идеальный фасад дал трещину. Вдруг она резко выдохнула. Встала, оставив стакан на столике. Молча влезла в свои дорогие сапоги на высоком каблуке, накинула на плечи норковую шубу и вышла на улицу, впустив в прокуренный дом порцию ледяного сквозняка. Я откусил кусок отбивной, лениво жуя и наблюдая за дверью. Через пару минут Марк, как по команде, оторвался от идиотского Аниного хоровода. Быстро натянул свое кашемировое пальто, обувь и вышел следом за ней в морозную темноту. Я, конечно, тот еще эксперт в делах сердечных. Весь мой брак держится исключительно на том, что я давно и комфортно лежу в могиле, а Лена, устроившись на зеленой травке сверху, спустила руку в мою яму и намертво держит меня за горло. Но даже мой пьяный, забуксовавший мозг внезапно начал складывать два и два. Отстраненная, замороженная Марина. Тот недавний случай со снарядом в операционной. Её фраза про «хоть вешайся». Женщины, которые хотят спасти брак и сойтись со своим мужем, не заявляют всем подряд «у меня никого нет», не игнорируют звонки этого самого мужа и уж тем более не запираются по доброй воле в замкнутом пространстве с боевым детонатором. Так ведут себя только те, кому уже абсолютно нечего терять. Внутри меня вдруг что-то щелкнуло. Будто на секунду проснулся тот самый, былой Брагин, который существовал еще до того, как захлебнулся в собственной боли после ухода Ларисы. Тот Брагин, которому было не плевать. Я рывком поднялся со стула. Вышел в прихожую, кое-как влез в ботинки, накинул куртку. Похлопал по карманам — пусто, пачка закончилась. Я без зазрений совести запустил руку в карман чьей-то чужой мужской куртки, висевшей рядом, и выудил оттуда почти полную пачку. Какая разница, всё равно сейчас никто не вспомнит. Толкнул тяжелую дверь и вышел на крыльцо, впуская в легкие ледяной ночной воздух. Вышел — и тут же пожалел об этом. Я угодил прямо в эпицентр чужой, кровоточащей семейной драмы. — Ты мать моей дочери! — голос Марка, до этого идеально ровный, сейчас дрожал от нервного, звенящего надрыва. Я замер. Они меня не заметили, или просто эта точка кипения была настолько яркой, что тормоза у обоих окончательно отказали. — Мертвой! — голос Марины хлестнул по морозному воздуху, как удар кнута. — Уясни себе это! Я прокашлялся, обозначая свое присутствие. — Помешал? Они оба резко обернулись в мою сторону. Лицо Нарочинской исказила абсолютно неконтролируемая, чистая ярость. А вот Марк выглядел... подавленным. Раздавленным. Я, конечно, знал его без году неделю и слабо разбирался в его американской мимике, но сейчас передо мной стоял мужик, которому только что вырвали сердце и бросили под ноги. — Нет, — сухо, с трудом сглотнув, ответил Марк. Он шагнул к Марине и жестко перехватил её руку чуть выше локтя. — Пойдем. Но Нарочинская не сделала ни единого шага. Она просто вырвала свою руку с такой силой, будто его прикосновение обжигало кислотой. — Я хочу курить, — бросила она ледяным тоном и отвернулась, уставившись в темноту заснеженного двора. Марк смерил её долгим, тяжелым взглядом. В этом взгляде было всё: и усталость, и боль, и понимание того, что стену лбом не прошибешь. Затем он круто развернулся и молча направился в дом, по пути мазнув по мне быстрым, ничего не выражающим взглядом. Хлопнула дверь. Мы остались вдвоем. Я неспешно достал ворованную сигарету, закурил. Глубоко затянулся, облокотился плечом о деревянную балку крыльца и, глядя на напряженную, прямую спину своей коллеги, тихо, без капли привычного сарказма произнес: — Дура ты, Марина. Она резко крутнулась на каблуках. Снег скрипнул под подошвой её сапог. — Я? — её голос упал до опасного, вибрирующего полушепота, и она медленно, почти по-кошачьи, двинулась на меня. — Да, — ровно ответил я, глядя прямо в её потемневшие от ярости глаза. — Сам дурак, — выплюнула она. Я лишь криво, устало усмехнулся. Детский сад, штаны на лямках. — Как будто ты хоть черта смыслишь в семейной жизни, — зло, с хмельной оттяжкой процедила Марина, останавливаясь в паре шагов от меня. — Твоя жена в слюни напилась явно не от большого женского счастья. Ты же ей всю жизнь испоганил, Брагин. Выпотрошил её. Она же рядом с тобой совсем отупела. Тупой, бессмысленный блог, тупая, фальшивая роль идеальной жены... и абсолютно тупой, пустой муж. Она стояла совсем близко. От неё пахло крепким алкоголем. И она била прицельно, хирургически точно, прямо по больным местам. — Закончила? — абсолютно безразлично, без единой эмоции спросил я. Мой внутренний щит даже не дрогнул. Я всё это и так знал. Я жил с этим знанием каждый гребаный день, просыпаясь рядом с Леной. Мне не нужна была констатация фактов от пьяной коллеги. Марина выждала пару секунд, сверля меня своим лихорадочным, злым взглядом. А потом... Потом она резко сделала шаг вперед, окончательно стирая эти жалкие сантиметры между нами, и поцеловала меня. Я ошарашенно замер, забыв, как дышать. Ни в одной из существующих вселенных, ни при каких математических погрешностях этого просто не должно было произойти. Это ломало все законы физики, логики и мироздания. Марина Нарочинская. И я. Снежная королева. И я, выгоревший до состояния пепла мудак. Это не был вульгарный, пьяный поцелуй. Она не пыталась его углубить или развить. Она просто прижалась своими губами к моим, продержалась так две оглушительные, бесконечные секунды и резко отпрянула. Снова уставилась на меня своими голубыми глазами. Но только сейчас льда в них не было. Впервые за всё время нашего знакомства я физически почувствовал исходящий от Марины жар. — Нет, — хрипло выдохнул я. — Ты дура. И в этот самый момент, то ли движимый выпитой водкой, то ли этой дикой, ненормальной внезапностью, то ли просто потому, что мертвое внутри меня вдруг отчаянно потянулось к живому — я сорвался. Я, выкинул сигарету, жестко перехватил её за талию, сминая пальцами гладкий мех шубы, и с силой рванул на себя, впечатываясь в её губы своими. Она даже не пискнула — тут же вцепилась обеими руками в воротник моей куртки, сжимая ткань до побелевших костяшек, и с готовностью подалась навстречу. Господи всемогущий. Как же мне было охренительно в эту секунду. То ли это водка гуляла по крови, то ли внезапно воскрес давно сдохший во мне бабник, то ли просто два одиноких, замерзших человека наконец-то дорвались до тепла. Не знаю. Мне было плевать. Я переместил ладонь на её лицо. Мои пальцы зарылись в её холодные волосы на затылке, а большой палец лег прямо на скулу, жестко фиксируя и регулируя наклон её головы так, как нужно было мне. Я вел. Я сминал её губы властно, глубоко, стирая в порошок всю её фирменную отстраненность. Когда наши языки столкнулись — жадно, почти с первобытной агрессией, — по венам словно пустили ток. Вкус табака, алкоголя и какой-то сумасшедшей, горькой безысходности. Я чуть прикусил её нижнюю губу, заставив Марину тихо, судорожно выдохнуть мне прямо в рот. Её пальцы на моем воротнике дрогнули и скользнули на шею, обжигая кожу. Нам катастрофически начало не хватать кислорода. Морозный воздух обжигал легкие, пульс бил по вискам кувалдой. Марина первой сбилась с ритма — она чуть отстранилась, но не ушла. Просто переключилась на мягкие, короткие поцелуи — в уголок губ, в нижнюю челюсть, снова в губы — рвано хватая ртом воздух. Мы закончили так же резко, как и начали. Но не разошлись. Мы так и остались стоять вплотную друг к другу. Моя рука всё еще держала её лицо, её руки лежали на моих плечах. Мы тяжело, загнанно дышали, выпуская в темноту облачка белого пара, которые смешивались между нами. Грудь Марины ходила ходуном под распахнутой шубой. Я медленно провел подушечкой большого пальца по её припухшей, влажной нижней губе. — Марина, — мой голос прозвучал глухо, почти незнакомо. — Никогда больше так не делай. Она не ответила. Просто прикрыла глаза, на секунду позволив себе слабость, а затем на её губах расцвела кривая, горькая усмешка. Она медленно сделала шаг назад, выскальзывая из моих рук и возвращая себе свою броню. И ровно в эту секунду за моей спиной скрипнула ручка. Дверь на крыльцо распахнулась, и на пороге появился Марк. Он замер на пороге, держась рукой за ручку открытой двери. — Я так не могу, — глухо, надтреснуто произнес американец, обращаясь только к жене. Марина стояла неподвижно, всё так же тяжело дыша, но её лицо уже превратилось в идеальную фарфоровую маску. — Я тоже, — ровно ответила она. — Мы едем домой. Марк коротко кивнул, словно именно этого и ждал. — Нужно попрощаться со всеми. — Дай ключи. Я подожду тебя в машине, — отрезала Марина, не оставляя пространства для компромиссов. Марк сделал шаг навстречу. Он молча достал из кармана пальто ключи, вложил их в её протянутую ладонь и, не говоря больше ни слова, развернулся и ушел обратно в шумный, пьяный дом. Марина осталась стоять на крыльце. Она медленно сжала ключи в кулаке, затем повернула голову и посмотрела на меня. В её глазах не было ни вызова, ни раскаяния. Ничего. Она сделала шаг, проходя мимо меня к ступенькам, и вдруг на секунду притормозила. — Застегнись. Замерзнешь, — бросила она тихо, почти буднично. И, цокая каблуками по обледенелому дереву, спустилась со ступенек, пересекла маленький заснеженный дворик и скрылась за коваными воротами. Я остался стоять на крыльце один, жадно глотая морозный воздух и глядя в ту сторону, где позже исчезли огни их отъезжающей машины. Тогда я ещё не знал, что, вернувшись в дом и поднявшись в душную спальню к своей жене, я больше не смогу к ней прикоснуться. Что один только её заискивающий, вечно обиженный голос, её помятый вид и мутный взгляд станут для меня не просто привычным, унылым фоном, а чем-то невыносимо отталкивающим. Раздражающим до скрипа на зубах. Физически противным. И тогда меня накроет ярость. Глухая, темная, абсолютно неконтролируемая злость. На Марину. На этот её дикий, необъяснимый порыв на морозе, который перечеркнул вообще всё. На то, что она без спроса влезла и сорвала мои предохранители. Я буду злиться на то, что вместо спасительного смирения и безопасного, мертвого штиля, в котором я так удобно существовал последние годы, внутри меня вдруг начнет взламываться лед. То, что я так долго и методично хоронил, начнет восставать с самого дна, как разбуженные титаны — огромные, живые чувства, от которых я отвык. Я еще не знал, что буду пялиться в деревянный потолок этой дачи, слушать тяжелое дыхание Лены и думать о ней всю эту гребаную ночь. До самого бледного, холодного рассвета. Прокручивая в голове каждую секунду этого ненормального поцелуя.

Чёрт бы тебя побрал, Нарочинская.