Плохой человек

После двухдневного дачного алкомарафона мы наконец-то вползли обратно в заснеженную Москву. Весь воскресный день я тупо отмокал на диване, собирая себя по частям, а потом полночи пялился в потолок. В восемь ноль-ноль я должен был сдать свою тушку в Склиф. И дежурить мне предстояло с Мариной Нарочинской. Я лежал на боку, сверля взглядом темное стекло окна. Лена мирно и монотонно сопела рядом, придавив меня со спины своей горячей рукой. И вот сейчас, под этот глухой, убаюкивающий звук её сна, я впервые за двое суток позволил мозгу достать с полки то, что случилось в пятницу на крыльце. Картинка была мутной. Лошадиная доза водки и мороз знатно поработали над фокусом, так что за документальную точность каждой секунды я бы не поручился. Но базовый, медицинский факт от этого не менялся. Нарочинская меня поцеловала. Какого хрена? А вот туда лучше вообще не лезть. Я слишком старый, слишком выгоревший и битый жизнью, чтобы искать в этом какую-то романтическую срань. Я не в её вкусе. Ни по одной из существующих шкал. Где я со своим вязким, безнадежным бытом, а где — выверенная, породистая Марина Владимировна. Так что можно спокойно выдохнуть: дешевой мелодрамы с томными переглядками у кулера точно не предвидится. Всё куда проще, жестче и прозаичнее. Водка, помноженная на дикий бабий псих. Она была в абсолютном бешенстве из-за Марка. У неё просто сорвало клапан, нужно было срочно выпустить пар, ударить наотмашь — мужа, себя, да пофиг кого. Сделать что-то поперек логики. А я просто стоял рядом с сигаретой. Удачно подвернулся. Сработал как неодушевленный предмет, громоотвод, случайный манекен для краш-теста её семейной жизни. Никто из нас в здравом уме не придаст этому пьяному заскоку ни грамма значения. И уж тем более я не тешу себя иллюзиями, что Нарочинская сейчас ворочается в кровати и мучается муками совести. Я осторожно, чтобы не разбудить Лену, скинул с себя её тяжелую руку и перевернулся на другой бок. Снова закрыл глаза, пытаясь силой загнать себя в сон. До подъема оставалось часа три. Это был просто пьяный сбой. И этого больше не повторится. Проехали.

***

На стойке регистрации меня, как всегда, встречала мельтешащая Нина. Она яростно перекладывала какие-то бланки, намертво зажав плечом телефонную трубку. Судя по её дерганым движениям, Дубровская с самого утра была заряжена на праведный гнев. Святая склифовская стабильность. ​Я подошел вплотную к стойке, моргнул от режущего глаза больничного света и рявкнул на всю приемную: ​— Доброе утро, любовь моя! ​Нина вздрогнула так, что чуть не выронила трубку. Схватилась свободной рукой за сердце и резко обернулась ко мне. ​— Ну вот что ты за человек, а, Брагин?! — выдохнула она, убивая меня взглядом. ​Я натянул свою самую широкую, фирменную улыбку, отработанную годами до автоматизма. Башка после бессонной ночи гудела чугунным колоколом, но фасад держать было нужно. Я по-хозяйски придвинул к себе растрепанный журнал дежурств и открыл его на свежей странице. ​— Я? Один из лучших существующих, существовавших... — начал вещать я. ​Нина, закатив глаза, молча вложила мне в пальцы шариковую ручку. ​— ...и тех, кто еще даже не зачат, — на голых рефлексах закончил я, быстро чиркнул в графе время прибытия, поставил размашистую подпись и захлопнул журнал. ​— Господи, Михалыч, мне бы твою самооценку, — Дубровская вырвала у меня ручку и бросила её в стаканчик. — Я бы, наверное, горы свернула. ​— Записывайся на курсы имени Брагина. Первое занятие бесплатно. ​— Это какие? Как стать наглым, напыщенным индюком за три дня? ​— Ну что ж так грубо-то, Нинок? — я мягко усмехнулся, поставил локоть на высокую стойку и подпер подбородок ладонью, разглядывая её лицо. Мой голос сам собой скользнул в привычную, бархатную тональность: — Какая ж ты у меня всё-таки красивая... ​Нина замерла. Она изо всех сил попыталась удержать суровое выражение лица, но уголки её губ всё равно предательски дрогнули вверх. Настроение у нее явно поползло в плюсовую зону. Моя старая, проверенная годами тактика из дешевого флирта и дурацких шуток работала безотказно, даже когда я сам спал на ходу. ​— Иди работай, Михалыч, — уже без всякой злости, скорее по привычке, махнула она на меня рукой. ​— Эх... — я потер воспаленные глаза, выпрямился и поправил лямку съехавшего рюкзака. — Ну, пойду. Отдавать долг родине. ​Я уже собирался отвалить от стойки, как сзади раздались шаги, и над самым моим ухом прогремел бодрый, не по-утреннему громкий бас: ​— Всем привет! ​К нам вразвалочку подошел Куликов. Дыша морозом, он по-свойски отодвинул меня плечом и потянулся за журналом дежурств, который Нина только что убрала. ​Я мутно уставился на него. Мозг соображал туго. ​— Ты-то что здесь делаешь? Твоя смена завтра. ​Серега склонился над стойкой, старательно выводя свою закорючку в нужной графе. ​— Да вчера поздно вечером Павлова вызвонила, попросила выйти подменить, — он отодвинул журнал, захлопнул его и небрежным жестом закинул ручку обратно в пластиковый стаканчик. — У нашей Марины Владимировны вдруг приключился внезапный отпуск. А мне-то что? Я человек простой, я деньги люблю. Сказали выйти — я и вышел. ​Слова Куликова дошли до моего невыспавшегося мозга с секундной задержкой. ​Внезапный отпуск. Я неконтролируемо нахмурился, чувствуя, как между бровями залегает тяжелая складка. Просто отлично. Мало того, что я за ночь урвал от силы три жалких часа сна, так теперь еще и стоять за операционным столом придется с этим неугомонным Серегой, который будет трещать над ухом всю смену. ​— М-да уж... — глухо выдавил я, глядя куда-то в стену мимо Сереги и мысленно проклиная свои бессонницы. ​— Эх, я бы тоже сейчас в отпуск рванула... — мечтательно, нараспев протянула Нина, подпирая щеку ладонью и совершенно не считывая моего состояния. — Желательно куда-нибудь, где нет пациентов и вас, оболтусов. ​— А работать кто будет? — механически, подавляя зевок, спросил я. ​— А нам, молодым и красивым, работать вообще не положено по статусу, — парировала Дубровская. ​В любой другой день я бы обязательно зацепился за эту фразу. Выдал бы какую-нибудь фирменную сальную шуточку, подмигнул, развел бы демагогию минут на пять, чтобы окончательно повеселить регистратуру. ​Но сейчас у меня на это просто не было ресурса. Я чувствовал себя как выжатая, пережеванная мочалка. Язык еле ворочался, а шутить не хотелось от слова совсем. Гребаный недосып множил на ноль всю мою социальную активность. ​Я даже не усмехнулся. Не выдавил из себя ни единой дежурной, фальшивой улыбки. Просто перевел тяжелый, уставший взгляд на Куликова и коротко скомандовал: ​— Пошли. ​Я развернулся и медленно зашагал по длинному коридору, чувствуя, как лямка рюкзака врезается в плечо. Какая же всё-таки тяжелая, дерьмовая смена мне предстоит, если я уже с самого утра такой убитый. И почему-то я был уверен, что настроения сегодня не предвидится.

***

В последующие несколько смен я стабильно, раза по три за дежурство, слышал один и тот же заезженный вопрос: «А когда выйдет Нарочинская?». И однажды вечером, тупо уставившись в телевизор, я вдруг поймал себя на том, что этот вопрос застрял и в моей собственной голове. Не то чтобы меня это сильно волновало, просто крутилось на подкорке, как прилипший к подошве жвачный пузырь. ​С какого перепугу я вообще акцентирую на этом внимание? За эти тринадцать лет моего глухого, зацементированного брака кто только не пытался пробить мою броню. Бывшие, новенькие медсестры, случайные знакомые в барах, отчаянные пациентки. Я давно привык к этому фоновому бабскому шуму, оставаясь внутри абсолютно, стерильно равнодушным. Мой эмоциональный лимит был выжжен до самого фундамента. Так почему тот нелепый, пьяный и смазанный поцелуй на морозе вообще оставил хоть какой-то след в памяти? Да еще и с кем. С Мариной Владимировной Нарочинской. С самой закрытой, колючей и непонятной женщиной из всех, кого я когда-либо знал, у которой своих тараканов и семейных драм с американским мужем хватит на отдельный сериал. ​Я тяжело выдохнул, с силой потер зудящую переносицу и скосил глаза на телефон сидящей рядом дочери. Томка, поджав под себя ноги, бездумно листала ленту в той самой модной социальной сети. В той самой, где, как я помнил благодаря Нине, обитает и наша Марина Владимировна. Мозг тут же услужливо подкинул логичную мысль: а может, глянуть? Ну, чисто из спортивного интереса. Куда она там сорвалась посреди плотного рабочего графика? Загорает на Бали, подает на развод или просто сидит дома с бутылкой вискаря? Обычное, банальное человеческое любопытство к коллеге, ничего более. Я же хирург, мне по статусу положено собирать анамнез и выяснять причину отсутствия. ​Я запустил руку в шуршащую пачку, выудил соленую чипсину и закинул в рот, отмахиваясь от этой идеи. Еще не хватало, чтобы взрослый, седеющий мужик сидел и выслеживал коллег по интернету. Глупость какая-то. ​Но всё-таки, что за дурь лезет мне в голову? ​— Всё нормально? — Тома, даже не оторвав взгляда от своего светящегося экрана, будничным тоном задала вопрос и вслепую залезла ко мне в пачку, забирая горсть чипсов. ​Я моргнул, усилием воли стряхивая с себя этот секундный навязчивый туман, и тяжело откинулся на спинку дивана. ​— Да, Том. Просто устал как собака.

***

На следующий день Павлова, разумеется, впаяла мне дополнительное дежурство. То самое, вместо Нарочинской. Я стоял в ординаторской, пялясь на настенный график, где её фамилия была небрежно замазана канцелярским штрихом, а поверх чьим-то корявым почерком вписана моя. И именно в этот момент, глядя на эти кривые буквы, в голове впервые зашевелилась чисто логическая нестыковка: а с чего вдруг такой срочный побег? Внезапный отпуск. Ага, как же. Такие фанатички, как Марина Владимировна, не бросают скальпель и отделение просто потому, что внезапно накатила усталость и захотелось поваляться на диване. Это противоречило всем её базовым настройкам. Я зажмурился на секунду и привычным, отработанным усилием воли выкинул эту мысль из головы. Отмахнулся от нее, как от назойливой мухи. Какое мне, собственно, дело до чужих семейных разборок и внезапных отъездов? У меня своей непролазной бытовой блевотины хватает по самое горло. Тоже мне, детектив-любитель нашелся. Пусть сами разбираются со своими элитными драмами. Но паршивость ситуации заключалась в том, что мой мозг, профессионально заточенный на сбор анамнеза и поиск скрытых причин, тупо зацепился за этот сбой в системе. Я просто не любил, когда медицинский или жизненный пазл не сходится. Эта мысль так и осталась болтаться где-то на подкорке, продолжая тихо жужжать и отвлекать от работы. Не было никакой тревоги, упаси боже. Просто меня раздражал сам факт того, что я вообще трачу вычислительные мощности своего мозга на разгадывание чужих ребусов, связанных с Нарочинской. И вот это мне категорически не нравилось.

***

Ещё через день я мрачно сидел за кухонным столом, созерцая свой утренний рацион. На тарелке, выложенные по законам какой-то глянцевой сервировки, покоились модные злаковые булки, пучок неопознанной зеленой травы, бекон и яйцо абсолютно странной, полужидкой сопливой консистенции. Я сидел, высоко вскинув брови, и с искренним недоумением ковырял эту кулинарную инсталляцию вилкой. ​Господи, уж лучше бы это были её сырники, от которых меня стабильно тошнило последние пару лет. ​— Олеж, давай съездим куда-нибудь на выходных? — Лена стояла у натертой до блеска кухонной столешницы и преданно, почти по-собачьи заглядывала мне в лицо. ​— Зачем? — я смирился с неизбежным, отложил вилку, взял сухую булку и откусил внушительный кусок. ​Свободную ладонь я машинально подставил под подбородок, ловя сыплющиеся крошки. Сделал я это не из-за внезапно проснувшейся чистоплотности, а исключительно ради того, чтобы не спровоцировать. ​— Отдохнуть, — с легким упреком протянула Лена. ​«Ещё одна», — пронеслось у меня в голове. Эпидемия у них, что ли. ​— Так у нас выходные не совпадают, Лен, — я всухомятку проглотил хлеб, запивая соком. ​— А я попрошу подмениться. ​Она с легкой долей театрального мученичества вздохнула. Стянула с себя фартук, педантично повесила его на специально отведенный крючок и подошла к столу. Опустилась на стул прямо напротив меня и умильно подперла ладонью щеку. ​Ненавижу эту позу. Когда она так делала, включая режим «идеальная, понимающая жена в ожидании чуда», мне кусок в горло не лез. Аппетит пропадал намертво, оставляя после себя только раздражение. ​— Просто, понимаешь... — она закусила губу, словно решаясь открыть мне великую тайну. — Марк такие красивые фотографии с отдыха выкладывает. Я тоже так хочу, Олеж. Чем мы хуже? ​Я перестал жевать. Внутри что-то неприятно, холодно дернулось. ​Марк. Ну конечно. ​Я отложил недоеденную булку. Намеренно, игнорируя её вылизанную эстетику, взял кусок бекона прямо голыми пальцами и откусил половину. ​— Ты за ним следишь, что ли? ​— Я на него в Инстаграме подписана! — как-то слишком оживленно щебетала она, не замечая моего состояния. ​Лена резко подорвалась с места, метнулась к кухонной стойке, схватила свой телефон и тут же плюхнулась обратно. Её пальцы несколько раз быстро тыкнули по экрану. А затем она с торжествующим видом развернула смартфон ко мне и сунула его прямо под нос. ​— Вот, смотри! Я перестал жевать и опустил тяжелый взгляд на яркий, светящийся экран телефона. Пейзаж. Красивый, густой заснеженный лес, тяжелые еловые лапы в сугробах, а на переднем плане — огромная черная псина, застывшая в какой-то гордой выставочной стойке. Фотография автоматически сменилась. Марк собственной персоной. Довольная физиономия крупным планом, в руке изящный бокал с красным вином. На заднем фоне полыхает огонь в массивном, дорогом камине. Идиллия. Следующий кадр. Тот же камин, только ракурс другой. И вот тут мой взгляд невольно споткнулся и застрял. В глубоком кресле сидела Марина. Не привычная мне Нарочинская из операционной, затянутая в синюю хирургическую робу. На ней была какая-то безразмерная, толстая вязаная кофта, небрежно сползшая с одного плеча и открывающая острую ключицу. Длинные, голые ноги закинуты на подлокотник, а на ступнях — какие-то смешные, причудливые шерстяные гольфы. Она не смотрела в объектив, была полностью погружена в толстую книгу на коленях. Выглядело это до одури по-домашнему. Уютно. Расслабленно. Я скользнул взглядом по открытому плечу, по линии бедра, пытаясь совместить этот образ с реальностью... Картинка безжалостно сменилась, не дав мне додумать мысль. Снова этот их элитный заснеженный лес. В центре кадра — Марина. Стоит, недовольно скрестив руки на груди, с таким выражением лица, будто её заставили съесть лимон. В какой-то нелепой шапке и гигантской, раздутой пуховке, в которой она тонула, выглядя неожиданно забавно и угловато. А рядом с ней с невозмутимым видом сидела та самая черная собака, упакованная в серый собачий комбинезон. Показ закончился. Фотография свернулась, и экран выплюнул мне в лицо основную страницу Марка с ровными рядами таких же идеальных, вылизанных карточек. ​— Всё, — сухо бросил я. ​Отодвинул от себя телефон жены и снова опустил взгляд в свою тарелку, пытаясь вычислить, что из этого гербария еще можно безболезненно сожрать. ​— Ну что? — с придыханием и фанатичной надеждой спросила Лена. ​Я медленно поднял на нее глаза. Губы сами собой растянулись в циничной ухмылке. ​— В следующий раз попрошу их взять тебя с собой. ​Лицо Лены мгновенно померкло. Вся её искусственная восторженность осыпалась в одну секунду, уступая место привычной, поджатой обиде. ​Я молча встал из-за стола, подхватил тарелку с остатками глянцевого завтрака. ​— Я помою, — безжизненно, исподлобья процедила она. ​Я со стуком опустил керамику обратно на стол. ​— Спасибо. ​Развернулся и пошел вон из кухни, чтобы собрать рюкзак и свалить уже наконец на работу. ​— Тебе не понравился завтрак? — прилетело в спину. ​— Нет, всё было очень вкусно, — бросил я на ходу, даже не сбавив шаг. ​Я зашел в спальню и плотно прикрыл за собой дверь. Проблема была вообще не в дурацких булках и не в жидком яйце. Мне категорически не понравилось другое. Мне не понравилось то, что мне не понравилось увиденное на этом чертовом экране. И это бесило меня больше всего на свете.

***

Я вышел из ванной, чувствуя себя так, будто не у операционного стола стоял, а разгружал вагоны. В башке стоял непрерывный, тупой гул, мышцы налились чугуном. Я на автопилоте дополз до спальни и тяжело рухнул на кровать, раскинув руки в позе распятой морской звезды. Лицом прямо в спасительную, прохладную наволочку. — Выруби свет, пожалуйста, — глухо, почти не разжимая губ, пробормотал я, слегка повернув голову в сторону окна. Раздался сухой щелчок выключателя. Комната милосердно погрузилась в вязкую полутьму, разбавленную лишь желтушным светом уличного фонаря, пробивающимся сквозь щель в шторах. Я закрыл глаза. Мозг начал медленно, со скрипом отключаться. Я уже стремительно, как в черный колодец, проваливался в глухой, тяжелый сон, как вдруг... Почувствовал прикосновение к своей спине. Вкрадчивое, мягкое поглаживание между лопаток. Господи. За что мне это. Остатки сна сдуло мгновенно, будто мне за шиворот вылили ведро ледяной воды. Я резко открыл глаза, но не пошевелил ни единым мускулом. — Что ты делаешь? — голос прозвучал безжизненно и сухо. Матрас жалобно скрипнул. Лена придвинулась вплотную. В нос тут же ударил удушливо-сладкий, приторный запах её ночного лосьона, намертво перебивая кислород. — Хочу помочь любимому мужу расслабиться... — заговорщицки, с придыханием прошептала она мне прямо в затылок. Эта заученная, фальшивая интонация, явно вычитанная в каком-то глянцевом журнале про счастливый брак, вызвала во мне лишь внутренний стон. Утром она тычет мне в лицо идеальными фотками Нарочинской у камина, а вечером пытается играть в идеальную жену из рекламы майонеза. — Тогда просто дай мне поспать, — резко отрезал я, всё так же не двигаясь. — Ну Оле-е-еж... — она ожидаемо пропустила мои слова мимо ушей. Видимо, решила, что я просто ломаюсь. Лена подключила вторую руку и начала настойчиво, с каким-то механическим энтузиазмом разминать мои плечи. И без того воспаленные нервы натянулись до предела. Каждое её движение, которое по логике должно было расслаблять, сейчас вызывало только дикое, физическое отторжение. Мне казалось, что меня гладят наждачкой. Сегодня этот контакт был не просто неприятен — он был невыносим. — Если ты сейчас же не отстанешь, я встану и уйду спать на диван, — выплюнул я быстрее, чем успел отфильтровать базар. Фраза хлестнула по тишине спальни, как звонкая пощечина. Грубо, зло и наотмашь. Но забирать свои слова назад я не собирался. Я реально был готов прямо сейчас подорваться, схватить одеяло и свалить в гостиную, лишь бы меня прекратили трогать. Руки на моих плечах мгновенно замерли. — Ладно. Снова этот тоскливый, театрально-убитый тон смертельно оскорбленной жертвы. Лена убрала руки, громко зашуршала одеялом и отвернулась на свою половину, вжавшись в самый край матраса. В воздухе мгновенно, как цемент, застыла тяжелая, густая бабская обида. Завтра меня гарантированно ждет день скорбного, поджатого молчания и трагичных вздохов. Я медленно закрыл глаза и протяжно, с каким-то мертвым спокойствием выдохнул. Плевать. Главное, что меня больше никто не трогает. И я наконец-то смогу просто поспать.

***

Входные двери приемного отделения разъехались, впуская меня с морозной улицы. Я на ходу добил короткое сообщение Томке, нажал «отправить», не глядя сунул телефон в карман куртки и только тогда поднял голову. У пустой стойки регистрации стояла Нарочинская. Спиной ко мне. Она, видимо, приехала буквально на пару минут раньше. Строгий силуэт, собранные волосы — привычный, непробиваемый панцирь Марины Владимировны. Я не сбавил шаг. Внутри ничего не ёкнуло, не оборвалось и не затрепетало. Я слишком старый, чтобы ловить какие-то нелепые романтические глюки на рабочем месте. Вернулась с курорта — и слава богу, хоть кто-то в этом отделении сегодня будет нормально оперировать. Когда я подошел вплотную, Марина как раз забрала со стойки какие-то бланки и начала разворачиваться, чтобы уйти. — Вау, какие люди почтили нас своим присутствием, — буднично протянул я, тяжело сгружая локоть на высокую столешницу и поворачиваясь к ней всем корпусом. Марина замерла. Буквально на долю секунды. Затем она плавно обернулась. В её умных, холодных глазах не было ни капли смущения или памяти о том пятничном пьяном бреде на морозе. Только фирменная, острая, как скальпель, ироничная улыбка. — А вы скучали, Олег Михалыч? — ровно, с легкой издевкой поинтересовалась она. — Не то слово. Ночами не спал, горько в подушку плакал, — я сделал скорбное лицо, глядя ей прямо в глаза, — вашу фотографию к сердцу прижимал. До аритмии. Нарочинская даже не моргнула. Она карикатурно, с ледяным изяществом приложила свободную руку к груди. — Надеюсь, вы выбрали самую лучшую. Я глухо хмыкнул, придвинул к себе журнал дежурств и вытащил из пластикового стаканчика шариковую ручку. — А у вас вообще бывают неудачные? — я черканул время прибытия. — Я бы посмотрел. — Обязательно вам вышлю, — спокойно отрезала Марина, завершая этот бессмысленный треп. Она снова развернулась и, ритмично цокая каблуками, направилась в сторону ординаторской. Без суеты, абсолютно невозмутимо. Я проводил её коротким, пустым взглядом. Быстро поставил подпись, захлопнул журнал и отодвинул его на край. Казенную ручку я бессовестно и на автомате сунул себе в карман. Моя вчера окончательно сдохла, а у Нины сегодня законный выходной, так что поднимать крик из-за кражи имущества было некому. Я стряхнул с плеча подтаявший снег, поправил съехавшую лямку рюкзака и поплелся переодеваться. Смена началась. Я толкнул дверь ординаторской. Внутри, ожидаемо, была только Марина. Она уже успела скинуть свое пальто, переобуться и как раз стаскивала через голову кофту. Я небрежно швырнул рюкзак на диван, краем глаза мазнув по её обнаженной спине с узкой темной полоской лифчика. Никаких замираний сердца, чистая анатомия. Ну, почти. Марина потянулась к своему шкафчику, на ходу натягивая футболку. Она мельком окинула меня взглядом и абсолютно ровным, почти светским тоном поинтересовалась: — Олег Михалыч, почему вы на меня так смотрите, будто между нами что-то было? Я медленно стянул куртку, не отводя от нее глаз. — А что, нет? Она остановилась. Плавно обернулась ко мне, картинно округлив глаза, и состроила на лице выражение абсолютно искреннего, неподдельного шока. — А что было? — с безупречной фальшью в голосе выдохнула Нарочинская. Я глухо хмыкнул одним уголком губ, оценив этот изящный спектакль. Ну раз так, то почему я тоже не могу в это поиграть? — Ну что, помирились? — буднично поинтересовался я, опускаясь на кровать. — А мы и не ссорились, — бросила она, не оборачиваясь, спокойно поправляя волосы. Я принципиально перевел взгляд на свои ботинки. — А, ну да. Я так и понял по вашим радостным, светящимся лицам на морозе. Сплошная семейная идиллия. Я заметил, как она опять повернулась. — А тебе-то что, Брагин? — в её голосе скользнула легкая, прохладная насмешка. — Да просто рабочий график планирую, — я поднял на нее глаза, натягивая свою фирменную, броню-ухмылку. — Хотел уточнить, будешь ли ты еще ко мне приставать по углам, или мне можно расслабиться и спокойно ходить по отделению. Марина коротко, сухо рассмеялась. — Олег Михайлович, — она шагнула к своему шкафчику, снимая с вешалки белый халат, — поверьте, это я еще не приставала. — Ну ладно, — я театрально вздохнул, снова уставившись в пол и строя из себя оскорбленную невинность. — Не очень-то и хотелось. Я вообще мужчина глубоко порядочный, с высокими моральными принципами. Она подошла ближе, оказавшись сбоку от кровати, уже полностью застегнутая на все пуговицы. От нее едва уловимо пахло сладким парфюмом. — Брагин, — в её тоне сквозила откровенная, почти снисходительная ирония. — Ты что, на секунду подумал, что у нас с тобой может что-то быть? Я вскинул голову, вытаращив на нее глаза в притворном, животном ужасе, и пару раз выразительно постучал ладошкой по своей макушке, словно по дереву. — Боже упаси. Свят-свят-свят. Ни в коем случае, Марина Владимировна. У меня инстинкт самосохранения пока еще работает без перебоев. — Вот и отлично. — Я всё прекрасно понимаю, — я сочувственно вздохнул, глядя на неё снизу вверх. — Стресс, алкоголь, мороз, потрясающе красивый мужчина рядом... Вы просто не сдержались. Бывает. Марина снова коротко рассмеялась. — Сколько ты ещё собираешься продолжать этот цирк? Я уже сбился со счета, сколько раз за эти минуты мы скользнули с «вы» на «ты» и обратно. — Ой, ну со мной такое счастье не часто случается, — я пожал плечами. — Думаю, буду вспоминать до своего дня рождения. Ну, или вплоть до нашего нового поцелуя. Марина чуть склонила голову набок, в глазах блеснул холодный, расчетливый азарт. — И что же скажет твоя жена на твои желания, Брагин? Я состроил максимально ошарашенное лицо и приложил палец к губам. — Марина Владимировна, ну что вы. Всё строго конфиденциально. Врачебная тайна. — А, ну раз так... Она вдруг сделала шаг вперед, сокращая то ничтожное расстояние между нами. Чуть приподняла полы своего безупречно-белого халата и абсолютно плавно, уверенно опустилась прямо мне на колени. Я опешил. Намертво. Изначально я вообще не планировал лезть в эту тему, просто мой внутренний клоун привычно вырвался на волю. Но я совершенно не ожидал, что она пойдет ва-банк. Марина положила ладони мне на щеки. Она потянулась к моим губам. Я, как последний идиот, опустил глаза на её рот и зачем-то задержал дыхание, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, тяжелый узел. И когда она оказалась в каком-то жалком миллиметре от моих губ, её глаза вдруг насмешливо блеснули. Марина резко рассмеялась, отпуская мое лицо, и подалась назад. Её откровенно позабавила моя реакция. Я посмотрел на нее исподлобья, чувствуя, как кровь с гулом приливает к ушам. Она отсмеялась, уверенно уперлась руками мне в плечи. — Не бойся своих желаний, — с тихой, дразнящей усмешкой выдохнула она мне в лицо. — Бойся моих. Марина уже качнулась назад, собираясь встать и триумфально удалиться, но забрало упало окончательно. Как тогда, на обледенелом крыльце, мозг просто отключился. Я жестко перехватил её поперек талии одной рукой, намертво впечатывая обратно в свои бедра. Вторую руку запустил в её собранные волосы, разрушая укладку, сжал затылок и рывком притянул к себе. Я просто впился в её губы. И Марина ответила мгновенно, не раздумывая ни секунды, подавшись всем телом вперед, открывая рот навстречу. Это было страшно. Это было так жадно и грязно, что у меня в секунду снесло крышу. Её пальцы судорожно вцепились в ткань моей кофты на плечах, а моя рука, удерживающая её талию, уже жила своей жизнью. Я дернул вверх край её халата, забрался под футболку, скользнув широкой ладонью по голой, обжигающе горячей коже. Пальцы нащупали тонкие, выпирающие ребра, заскользили по позвоночнику. Я сходил с ума. За эти долгие, глухие годы, с того самого момента, как не стало Ларисы, я был уверен, что эта часть меня просто атрофировалась за ненадобностью. Я не чувствовал ни к кому ни черта. А сейчас меня накрыло таким первобытным, диким, неконтролируемым возбуждением, что потемнело в глазах. Словно за всем этим высокомерным, ледяным фасадом Нарочинская прятала чистый, оголенный провод под напряжением. Впервые за столько лет я был возбужден до болезненной пульсации. До ломоты внизу живота. И впервые мне совершенно не хотелось бить по тормозам. Марина жадно переплела наши языки, и в этот момент она инстинктивно, тяжело подалась тазом вперед, вжимаясь в меня. Я едва не взвыл в её губы от того, как остро почувствовал этот толчок сквозь плотную ткань джинсов. Я хаотично выдернул руку из-под её футболки, жестко сжал её бедро и потянул на себя, заставляя повторить движение, вжимая в свою эрекцию. Марина усмехнулась сквозь поцелуй, её дыхание сбилось. Она подалась навстречу, плавно и откровенно потершись об меня, и выпустила в мой рот тихий, хриплый стон. Меня замкнуло. Я готов был разложить её прямо здесь, на этой кушетке, с незапертой дверью. Да пусть сюда хоть Павлова с проверкой зайдет — я физически не смог бы сейчас остановиться. Голод был таким звериным, будто я сорок лет сидел на хлебе и воде, и вот теперь мне впервые дали кусок сырого мяса. Марина переместила ладонь с моего плеча, скользнула пальцами по скуле и вдруг протолкнула три пальца мне между губ, разжимая челюсть. А затем плотно обхватила губами самый кончик моего языка и втянула. Медленно, с влажным, сосущим звуком, имитируя вакуум. Её губы сомкнулись герметично, создавая тянущее, разряжённое давление, от которого у меня потемнело в глазах. Выпустила почти полностью — и я почувствовал, как воздух коснулся мокрой поверхности языка, прежде чем она снова вобрала только кончик, с лёгким прикусом, посасывая его губами, ни на сантиметр глубже. Снова этот вакуум, снова ощущение, будто она пьёт меня. А на третий раз засосала жёстче, сжала губы плотнее, втянула до половины, создавая давление. Если за секунду до этого я думал, что нахожусь на грани — то сейчас я готов был продать душу, лишь бы она не останавливалась. Моё сердце колотилось в горле так, что перехватывало кислород. Оно было живым. Оказывается, не сдохло. И в этот самый момент тишину ординаторской распорол механический, фонящий голос из динамика: — Внимание, дежурная бригада хирургов в первую шоковую. Ножевое ранение, тяжелая... Система вызова заорала на всё отделение. Марина вздрогнула и замерла, пытаясь отстраниться, но я, тяжело дыша, снова поймал её губы. Она поддалась на секунду — снова ответила, снова качнула бёдрами, пока мои руки безжалостно сминали её задницу через ткань. Но инстинкты врача всё-таки пересилили. Через пару секунд она с усилием разорвала поцелуй, уворачиваясь от моих губ, когда я попытался вернуть её обратно. — Олег, мне пора. Она оставила на моих губах короткий поцелуй и уперлась ладонями мне в плечи. — Пусти. Задыхается. Я шлёпнул её по заднице, чмокнул напоследок в губы и разочарованно разжал руки. Она тут же вскочила на ноги. Лицо горело, грудная клетка тяжело вздымалась. Марина начала судорожно одергивать футболку и застегивать халат дрожащими пальцами. — Удивила, — хрипло бросил я, пытаясь выровнять сбитое в хлам дыхание. Она нервно усмехнулась, на ходу поправляя растрепанные волосы. — Брагин, мне с тобой отношения не нужны. Динамик снова рявкнул над головой: — Дежурный хирург, срочно в первую шоковую! — Давай как-то без эмоций, — бросила она уже от двери и скрылась в коридоре. Я откинулся назад, закинув руки за голову. В паху всё мучительно, тяжело ныло от отсутствия разрядки. Единственная женщина на этой планете, которая за последние годы смогла высечь из меня хоть искру жизни, только что предложила мне «без эмоций». Я закрыл глаза, слушая, как бешено колотится пульс. Видимо, Бог со мной еще не закончил.

***

Я зевнул и перекатился на другой бок. Лена сегодня дежурила в ночь, так что я на законных основаниях оккупировал ровно середину кровати. Никто не пихал меня локтем под ребра, не тянул на себя одеяло и не дышал в ухо. Чистая благодать. В кромешной темноте спальни внезапно вспыхнул экран телефона, мазнув по глазам ядовитым белым светом, и тут же погас. Наверняка жена со своим дежурным сообщением. Я даже не пошевелился. Игнор — лучшее оружие пролетариата. Через пару секунд телефон коротко, настойчиво завибрировал снова. Я раздраженно закатил глаза, скинул с себя одеяло и нехотя потянулся к тумбочке. Отвечать не буду принципиально. Просто гляну, чтобы внутренний невротик заткнулся, хоть я и наизусть знал текст, который там увижу. Я сощурился от режущего света. Сообщение. Только номер был левый. Вообще без понятия, чей. Я нахмурился. Очередной спам? Реклама кредиток? Или кто-то из интернов опять накосячил в отделении и теперь просит спасти его задницу? Я ткнул пальцем в экран. И завис. В мозгу просто произошло короткое замыкание. Никакого долбаного спама там не было. На экране висела фотка. Одна-единственная. И ни хрена не банальная бабская раскоряка перед зеркалом в ванной, а просто контрольный выстрел в голову. Дьявольски грамотная, выверенная до миллиметра игра света и тени. Густой оранжевый свет падал на стену, вырезая абсолютно четкий, контрастный силуэт женской фигуры в профиль. Ровная, высокомерная спина, узнаваемые, чуть взлохмаченные контуры короткой стрижки. И голая грудь — с дерзким, напряженным соском, который хищным, острым углом врезался в светлый фон, намертво снося мне остатки здравого смысла. А тонкая рука этой тени была небрежно, лениво вскинута вверх, откровенно и издевательски покачивая на двух пальцах сброшенный лифчик. Без лица. Никаких дебильных кокетливых смайликов. Только темный, кричаще откровенный силуэт. И я, мать его, с пугающей точностью знал, чья это анатомия. Эту породу и эту ледяную, надменную грацию я бы из тысячи узнал. Рука дернулась так, что я чудом не выронил телефон. Следом за фоткой, как контрольный выстрел по остаткам моего хваленого самоконтроля, висело короткое текстовое сообщение:

«Вот мое желание. Завтра в восемь. Отель "Националь", номер 798».

Я ошарашенно, с силой провел пятерней по лицу, до боли растирая глаза и пытаясь стереть этот морок. Это что сейчас было? Белая горячка на фоне хронического недосыпа? Или сон?