Лето. Море. Мышка

Лето на побережье — это всегда испытание. Для цирка, во всяком случае. Шут привык к жаре, как привыкают ко всему, что длится дольше пары жизней среднестатистического человека. Но он не был готов к тому, что его собственная Мышка, существо в теории разумное и даже иногда ответственное, превратится в одержимого пляжного безумца. Всё началось с аквапарка. Она ворвалась в его шатёр без стука — как всегда, когда была чем-то по-настоящему воодушевлена. Глаза горели, волосы растрепаны, в руках — яркая листовка, которую она, судя по всему, стащила у первого же прохожего. — Шут, там есть трубы! — её глаза горели таким энтузиазмом, что даже Пьеро попятился. — Длинные, изогнутые трубы! Ты можешь скатиться с высоты и… — Нет. — Но я даже не закончила! — А я уже ответил, — Шут даже не поднял головы от бумаг. — Мы приехали работать, а не развлекаться. И тем более не в место, где полно людей, воды и — что самое важное — твоей глупой головы, которую кто-нибудь обязательно приложит о бортик. — Со мной ничего не случится! — С тобой всегда случается. Ты единственное существо в этом цирке, которое умудрилось споткнуться о ровный пол и разбить нос о собственную кровать. Она закусила губу — привычка, которую Шут уже научился распознавать как «я ещё не сдалась, просто перегруппировываюсь». — Я куплю себе надувные нарукавники, — не сдавалась она, сложив руки на груди. Голос звучал твёрже, чем она сама ожидала. — Нет. — Шапочку для плавания? — Она подалась вперёд, словно надеялась, что смена аксессуара изменит его решение. — Нет. — Ласты? — Теперь в её голосе зазвучали нотки отчаяния, граничащего с абсурдом. Она даже руками изобразила что-то похожее на рыбий хвост. Шут медленно поднял голову от бумаг. Его фиолетовые глаза смотрели на неё с таким выражением, будто она только что предложила ему поджечь собственный шатёр. — Ты издеваешься? — А что? Ласты — это полезно! — Мышка уже и сама понимала, что переигрывает, но остановиться не могла. — Развивают мышцы, улучшают технику плавания, и вообще — я буду похожа на русалку. — Ты будешь похожа на идиотку с ластами, которая споткнётся о ровный пол и разобьёт уже не нос, а голову, — отрезал Шут. — Ответ всё тот же. Нет. — А что, если я скажу, что это для повышения морального духа коллектива? — Мышка сложила руки на груди и посмотрела на него с таким видом, будто только что предложила сделку века. Шут наконец отложил бумаги, улыбнулся той самой улыбкой, от которой у нормальных людей подкашиваются колени. — Мышка, — сказал он мягко, почти ласково. — Я сейчас очень вежливо и культурно объясню тебе ситуацию. Ты не идёшь в аквапарк. Ты не идёшь в бассейн. Ты не идёшь в открытое море без присмотра. Ты вообще никуда не идёшь, потому что у нас через два часа представление, а у тебя — костюмы Доктора, которые до сих пор не перешиты. Вопросы? — Ты дурак, — беззлобно ответила Мышка. — Это не вопрос. Она развернулась и ушла, громко хлопнув пологом шатра. Пьеро, сидевший неподалёку и делавший вид, что чистит свой костюм, проводил её взглядом полным обожания и тоски. — Она очень хотела в этот аквапарк, — заметил он робко. — Она хочет каждый день что-нибудь, что её убьёт, — ответил Шут, возвращаясь к бумагам. — На прошлой неделе это были американские горки. На позапрошлой — прыжок с парашютом. Счастье, что у нас нет поблизости ни скал, ни тарзанок. Пьеро замялся. Его красные пальцы сжимали край ящика, на котором он сидел, с такой силой, что дерево жалобно скрипнуло. — Может, ей просто скучно? — выдохнул он, словно боялся, что за эту фразу его ударят. — Тогда пусть найдёт себе полезное занятие. - Произнёс Шут с лёгкой усмешкой, которая не коснулась глаз. - Например, не надоедать мне. Пьеро промолчал, но его взгляд говорил: «Ты сам не веришь в то, что говоришь». Директор сделал вид, что не заметил. Аквапарк, к слову, так и остался несбыточной мечтой. Но море — другое дело. Море было рядом. Море было бесплатным. Море не закрывалось на обед. И Мышка, как только поняла, что до воды — пятнадцать минут пешком, превратилась в стихийное бедствие. Она пропадала в море каждый день. С утра — купание, днём — «я быстро окунусь, Шут, честное слово, буквально на пять минут», вечером — мокрые волосы и счастливое, будто пьяное лицо. Она выходила из воды только тогда, когда пальцы на ногах начинали походить на маленькие белые изюминки, а кожа отдавала солью даже на расстоянии. Первые три дня Шут пытался бороться. — Ты не можешь бросить работу и уйти к чёрту на рога, — сказал он, когда она в четвёртый раз за день попыталась улизнуть. — У нас график. — Я всё сделала, — парировала Мышка. — Бухгалтерия закрыта, костюмы перешиты, реквизит разобран. Я даже Пьеро помогла накраситься. Если ты меня сейчас не отпустишь, я начну задавать вопросы про налоги. Много. Глупых. Вопросов. Шут посмотрел на неё. Она смотрела в ответ. В её глазах горел тот самый огонь, который он уже научился распознавать как «спорить бесполезно, но я всё равно попробую». — Один час, — сдался он. — И чтобы вернулась с отчётом по расходам. — Ты - монстр, — выдохнула Мышка, уже стягивая сандалии на бегу. — Говоришь очевидные вещи. На четвёртый день она не стала даже спрашивать. Просто исчезла между шатрами, оставив на столе записку: «Я в море. Если нужен отчёт — он в зелёной папке. Если нужна я — лови. Если нужен повод поругаться — дождись вечера, я приду мокрая и злая. Люблю. Твоя Мышка». Шут прочитал записку три раза. Потом спрятал её в ящик стола. Потом достал, перечитал ещё раз и сунул обратно. — Идиотка, — сказал он пустому шатру. Никто не ответил. На пятый день он перестал сопротивляться. Просто смирился с тем, что у его Мышки теперь два дома: цирк и море. И если в цирке она была его бухгалтером, портнихой, разнорабочей и прочей необходимой мелочью, то в море она была... счастливой. Это бесило. Это бесило его больше, чем её опоздания. Больше, чем мокрые следы на полу его шатра. Больше, чем запах соли, который теперь пропитал всё вокруг. Потому что Шут не умел делать людей счастливыми. А море — умело. И он ревновал. К воде. К горизонту. К тому, с какой лёгкостью она смеялась, когда волна накрывала её с головой. Но об этом он, разумеется, молчал. К седьмому дню даже остальные устали. — Если она ещё раз разбудит меня в шесть утра, потому что «море сегодня особенно прозрачное», — проворчал Арлекин, поправляя свой костюм. Он стоял в тени шатра, скрестив руки на груди, и наблюдал за водой с выражением человека, который уже смирился со своей участью, но всё ещё надеется на чудо. — Я сам её утоплю. Любовно. С букетом цветов. — Ты её и пальцем не тронешь, — тут же отозвался Пьеро. Красный клоун сидел на перевёрнутом ящике и вытирал мокрую чёлку — видимо, только что вернулся от воды, где помогал миледи искать «красивую ракушку». Ракушку так и не нашли, но Пьеро всё ещё смотрел в сторону моря с благоговением, достойным лучшего применения. — Она хрупкая. Ей нужна забота. — Она хрупкая, как кирпич, — фыркнул Арлекин. — Ты видел, как она вчера отбивалась от того пьяного посетителя? Ей бы не пистолет, а дубину в руки дать. — Миледи — воплощение грации, — твёрдо заявил Пьеро, хотя его нос покраснел от солнца, а на лбу белел след от маски. Билетёр просто закатил глаза и отошёл подальше. Он, в отличие от некоторых, сохранял достоинство. Сложив руки за спиной, он смотрел на море с видом философа, которому надоели глупые вопросы бытия. Доктор воду ненавидел категорически. «Мокрая шерсть, холод, дискомфорт» — бормотал он, когда кто-то пытался затащить его хотя бы к кромке прибоя. Он остался в цирке, заварил себе крепкий чай и увлечённо перебирал хирургические инструменты. Ему никто не мешал, и это было лучшее, что случалось с ним за последние дни. Вечером, когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая небо в густой оранжевый с фиолетовыми прожилками, а последние посетители разбрелись по гостиницам, Мышка сидела на песке, поджав колени к груди, и смотрела на воду с выражением человека, которому запретили то, чего он хочет больше всего на свете. Она уже час ждала, когда Шут закончит с бумагами и обратит на неё внимание. Час. А он всё ещё там, в тени шатра, делает вид, что не замечает, как она ёрзает. Арлекин и Пьеро, словно пятилетние, обрызгивали друг друга из ярких водяных пистолетов, которые, видимо, стащили у какого-то бедного ребёнка. Мышка сидела между ними, уже сухая, но явно недовольная. Не потому, что ей попало. А потому, что ей не попало достаточно, чтобы иметь повод устроить сцену. — Вы оба мокрые, — констатировала она, поджав губы. В голосе звучала обида. Не на них. На Шута, который не идёт. На себя, которая не может просто взять и уйти к воде, потому что тогда он точно разозлится. На весь мир, который устроен так несправедливо, что море — вот оно, в двадцати шагах, а она сидит на песке и сохнет. — Так иди в воду, — пожал плечами Арлекин, даже не глядя на неё. Он целился в Пьеро, прищурив один глаз, с видом снайпера, которому надоела эта война. Пьеро ловко увернулся — для такого большого клоуна он двигался с неожиданной грацией — и нажал на спуск своего ярко-розового пистолета. Струя воды полетела прямо в Мышь. Случайно? Или нет? Пьеро замер, осознав, что натворил. Арлекин поперхнулся смешком. А Мышка моргнула. Медленно опустила взгляд на своё платье. Намокшее. На плече расплылось тёмное пятно, ткань прилипла к коже. Прохладно. Неприятно. Но главное — неприлично. Она подняла глаза на Арлекина. В них не было злости. Было что-то другое — весёлое, опасное, предвкушающее. — Ой, — сказала она тихо. И улыбнулась. Очень зловеще. Арлекин, который знал эту улыбку лучше других, мгновенно сделал шаг назад. Песок захрустел под его сапогами. — Я не специально, — быстро сказал он. В его голосе не было паники — только здоровая осторожность хищника, который почуял запах огня. — Конечно, — кивнула Мышка, не переставая улыбаться. — Честное слово! — Арлекин поднял свободную руку в жесте капитуляции. Пьеро, стоявший за его спиной, тихо икнул. — Верю, — ответила Мышка. И встала. Шут, подошедший ближе, уже понял, что это начало конца его спокойного вечера. Он увидел её лицо — восторженное, заговорщическое, опасное — и внутренне вздохнул. "Ну вот. Стоит. Мокрая. Довольная. Самое смешное — она не думает о том, что когда-нибудь это кончится. А я думаю. Каждый раз, когда она с визгом забегает в воду. Каждый раз, когда смеётся так, что слышно на весь пляж. Каждый раз, когда ловлю себя на том, что запоминаю эту секунду — потому что подсознательно готовлюсь к тому, что следующей может не быть. Через сорок лет она будет старой. Через пятьдесят — её не будет вообще. А море останется. И будет так же вонять йодом и рыбой. И какая-то другая дура будет визжать на его берегу. А я буду стоять здесь же, как идиот, и думать: «А она смеялась громче». И вот за это я её ненавижу. За то, что заставила меня это понять. За то, что теперь я не могу просто смотреть на воду — я смотрю на неё и вижу, как она исчезает." Но вслух, разумеется, он говорит спокойно. Почти лениво. Будто его совершенно не трогает ни её мокрое платье, ни то, как она на него смотрит. — Мышка, — позвал он тихо. — Не надо. — Я ничего не делаю, — она уже стягивала сандалии, даже не глядя в его сторону. Ногу за ногу — и вот она уже босиком, пальцы впиваются в тёплый песок, будто проверяют, не снится ли ей это. — Я вижу твои глаза. — У всех есть глаза, Шут. — У тебя глаза морского разбойника, который заметил судно с золотом. Мышка рассмеялась — звонко, свободно, запрокинув голову. Соль на губах, ветер в волосах, и ей плевать, что он пытается выглядеть строгим. Она поднялась, отряхнула песок с коленей — небрежно, по-детски — и сделала шаг к воде. Потом остановилась. Обернулась. И посмотрела на него. Прищурилась. Губы сжала в полоску — ту самую, после которой он всегда сдаётся, даже если не хочет себе в этом признаваться. — А ты? — спросила она. — Я что? — Шут даже не шелохнулся. Руки скрещены на груди, поза — сама невозмутимость. Только пальцы чуть сжали собственные предплечья сильнее, чем следовало. — Ты тоже зайдёшь. — Нет. — Почему? — Она сделала ещё шаг назад, к воде. Приглашая. Дразня. — Потому что я не собака, чтобы мокнуть по вечерам. Мышка фыркнула. Не обиделась — слишком хорошо его знала для этого. — Собаки, между прочим, воду любят, — заметила она. — Вот и иди, будь собакой. Я в этой игре — кошка. Которые, как известно, воду ненавидят. — Кошка, которая ревнует к воде? — приподняла она бровь. Шут не ответил. Только улыбнулся шире — той самой улыбкой, которая означала «ты ещё за это заплатишь». — Ой, да брось, — Мышка подошла ближе, встала на носочки, хотя всё равно низкая — даже на цыпочках она едва доставала ему до подбородка, и ткнула его пальцем в грудь. — Ты даже не знаешь, какое оно — тёплое море в сумерках. Когда вода как парное молоко, а небо оранжевое и никого вокруг. — Меня это не интересует, — сказал он вслух. Голос звучал ровно, даже скучающе, но пальцы его так и впились в собственные предплечья. — Тебя ничего не интересует, — парировала Мышка. Она уже стояла по щиколотку в воде, и волны лизали её лодыжки, словно подбадривали. — Меня интересует твоя сохранность в сухом виде. — Я уже мокрая, — соврала она. На самом деле — только ноги по щиколотку. Но правда в её положении была вещью опциональной. Шут прищурился. — Идиотка, — беззлобно отозвался он. В этом слове не было злости. Только усталость человека, который уже понял, что проиграл, но ещё не готов признаться даже себе. — Трус, — парировала Мышка. Повисла пауза. Арлекин и Пьеро затихли, наблюдая за перепалкой, как за теннисным матчем — головы туда-сюда, туда-сюда. Пьеро даже пистолет опустил, его рот приоткрылся в предвкушении: он не знал, чем это кончится, но уже понял, что зрелище будет историческим. Арлекин же замер с таким выражением лица, будто увидел кошку, которая забралась на самый край комода, примерилась к хрустальной вазе и сейчас сделает решающий шаг. Он даже дышать перестал. Зрачки расширились. — Она это сделала, — прошептал Пьеро одними губами. — Не издавай ни звука, — так же беззвучно ответил Арлекин. — Или я тебя лично утоплю. Они замерли оба. Даже волны, казалось, притихли. — Ты не сможешь меня заставить, — произнёс Шут с лёгкой насмешкой. Его улыбка стала чуть шире, но в фиолетовых глазах уже зажглись опасные искры. — Я не из тех, кого тащат за ручку в воду. — А я и не собиралась тащить, — кивнула Мышка с самым невинным видом, на который только была способна. И, прежде чем кто-либо успел среагировать, она наклонилась, зачерпнула пригоршню воды и с размаху плеснула ему прямо в лицо. Арлекин не выдержал. Звук, который он издал, нельзя было назвать смехом в полном смысле этого слова — скорее, придушенный хрип, похожий на то, как если бы умирающий тюлень вдруг решил, что жизнь всё-таки прекрасна. Он зажал рот обеими ладонями, но плечи его ходили ходуном, а зелёные глаза блестели от с трудом сдерживаемых слёз. Пьеро повезло меньше — он попытался закашляться, чтобы скрыть смех, но в итоге просто издал серию звуков, похожих на поломанный кларнет, и рухнул на песок, уткнувшись лицом в колени. Его спина тряслась. — Твою ж... — выдохнул Шут, проморгавшись. Капли стекали с его лица, с длинной чёлки, с кончика носа. Он выглядел так, будто его только что выловили из стиральной машины. И при этом продолжал улыбаться. Мышка уже хохотала в голос — беззаботно, звонко, запрокинув голову к розовеющему небу. — Ну как тебе вода? — выдавила она между всхлипами смеха. — Освежает, правда? Шут вытер лицо тыльной стороной ладони, отряхнул руки и посмотрел на неё. Взгляд был спокойный. Даже слишком. — Ты покойница, — спокойно сказал Шут, вытирая лицо тыльной стороной ладони. Он улыбался всё шире, но в голосе появилась та самая нотка, от которой даже Билетёр предпочитал держаться подальше. — Слышала уже, — отмахнулась Мышка, даже не думая бояться. — В прошлый раз тоже так говорил. Я ещё жива, между прочим. — В прошлый раз у тебя был иммунитет. Срок истёк. — Ой, да ладно, — она сложила руки на груди и посмотрела на него с видом победительницы. — Что ты сделаешь? Накричишь? Заставишь отчёт переписывать? Искупаешь меня ещё раз? Пожалуйста, только не это, — она театрально прижала ладони к щекам. — Я так боюсь. Шут улыбнулся шире. В глазах зажглись опасные искры. — Докажи, — выдохнула Мышка, сверкнув глазами. В её голосе не было страха. Только вызов. Чистый, наглый, невыносимый вызов. Она развернулась и рванула к воде. Босиком по мокрому песку, вздымая брызги, с развевающимися волосами. Она бежала так, будто за ней гнался сам дьявол. Что, в общем-то, было недалеко от истины. Шут даже не побежал. Он просто шагнул. Один раз. И оказался у кромки воды. Второй — и уже стоял в волнах. Третий — и его длинные пальцы сомкнулись на её талии раньше, чем она успела отбежать на безопасное расстояние. — Ах ты... — пискнула Мышка, но договорить не успела. Шут подхватил её, прижал к себе и опрокинул их обоих в солёную тёплую бездну, не спрашивая разрешения. Вода сомкнулась над ними с глухим «бултых». Мышка вынырнула первой — фыркая, отплёвываясь, с волосами-сосульками, которые теперь напоминали мокрых медуз. Она откинула прядь с лица, вытерла глаза и уставилась на Шута с выражением триумфа, смешанного с удушьем. — Ты... — просипела она, хватая ртом воздух, — ты псих! — Я? — Шут стоял по пояс в воде. Сапоги, кажется, набрали по литру каждый. Он выглядел как утопленник, которого вынесло приливом. — Это я псих? Это я тут мокну по вечерам, потому что какая-то наглая мышь не может сидеть на месте? — Ты сам меня виноват! — Ты первая плеснула! — Я тебя не топила! — А я тебя — не целовал. Пока. Мышка поперхнулась. Шут ухмыльнулся. — Ну всё, — просипела она недовольно. — Теперь и ты мокрый. — Спасибо тебе, — Шут развёл руками, и вода ручьями полилась с его рукавов. — Я мечтал об этом весь день. Промокнуть. С тобой. В море. — Мечты сбываются, — радостно объявила Мышка, прижимаясь к нему мокрым телом и дрожа от смеха. Он обнял её в ответ — автоматически, почти сердито, но не отпустил. Её щека прижалась к его груди, и Шут почувствовал, как быстро бьётся её сердце — от хохота, от адреналина, от чего-то ещё, о чём он предпочитал не думать. — В любом случае, будем считать, что ты должна мне новую рубашку, — мягко, почти ласково произнёс Шут, и его пальцы легонько сжали её талию. — И полный отчёт по расходам за последнюю неделю и три часа тишины завтра утром. До завтрашнего утра. — Шут, — вздохнула Мышка, уткнувшись носом в его мокрую грудь, — ты невыносим. — А ты кусаешься, — ответил он, целуя её в макушку, солёную и тёплую, пахнущую йодом и чем-то неуловимо родным. — Как идиотка. Идиотка моя. И они стояли так в воде, пока волны лизали их бёдра, а с берега донёсся голос Арлекина: — Они там всегда такие? Или это море на них так действует? — Не мешай, — ответил Пьеро мечтательно. — У них момент. — У них лужа на весь пляж, — фыркнул Арлекин. Но пистолет не поднял. Затем они замолчали. Волны тихо шуршали по песку. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, оставив после себя полосу багряного света. Мышка в воде что-то крикнула Шуту, тот ответил — слов не разобрать, только интонации: её — радостная, его — притворно-ворчливая. Пьеро посмотрел на свои ноги. Потом на Арлекина. — А что, если нам тоже... окунуться? — спросил он тихо, почти застенчиво. Арлекин медленно повернул к нему голову. Его зелёные глаза сузились. — Ты идиот? — Я любящий идиот, — поправил Пьеро, стаскивая башмаки с кисточками. Бросил их на песок, отбежал на пару шагов к воде, остановился. Обернулся. — Только попробуй меня облить, — предупредил Арлекин, но сам уже стягивал жилет. — Ни за что, — серьёзно ответил Пьеро. И когда Арлекин, чертыхнувшись, всё же шагнул в воду, Пьеро зачерпнул полные ладони и плеснул ему в лицо с точностью снайпера. — Пьеро, ах ты...! — взревел Арлекин, бросаясь в волны. Пьеро с визгом — визгом, которого от двухметрового клоуна-людоеда никто не ожидал — рванул вглубь, поднимая фонтаны брызг. Мышка, наблюдавшая эту сцену из объятий Шута, зашлась в беззвучном хохоте. — Они же убьют друг друга, — прошептала она. — Это будет лучшая смерть в истории цирка, — философски заметил Шут. — И, возможно, самая громкая. Вдалеке, на берегу, Билетёр, сидевший на покрывале, просто закрыл глаза и притворился, что ничего не видит. Где-то там, в тишине шатра, Доктор выпил четвёртую кружку чая и, по слухам, даже улыбнулся, когда до него донёсся приглушённый расстоянием визг и хохот. Море — оно такое. Сближает. Особенно если ты знаешь, что однажды — не сегодня, не завтра, но обязательно — вода сомкнётся над ней в последний раз. И ты ничего не сможешь с этим сделать. Но сегодня она смеётся. Сегодня она здесь. Сегодня она в твоих руках, мокрая, солёная, живая. И этого достаточно.