слабое место [soft spot]

Ресторан, в который зовет его Люк, не такой же роскошный, как тот, где они были, когда племянник выдавливал из себя извинения за «то недоразумение на Дрифтмарке», но довольно близко. Существует определенный список причин, по которым Люк обычно его приглашает: он хочет посплетничать, братья и их общая семья доводят его до трясучки, и ему необходимо побесить их в ответ, он хочет вкусно поесть в отличном месте, будучи уверенным в том, что никто не будет нарушать его спокойствие за столом. И самый редкий случай — когда Люк собирается объявить что-то грандиозное. Эймонд понятия не имеет, что послужило поводом в этот раз, пока не видит, во что Люк одет. На нём простой светло-голубой свитер, темные джинсовые брюки — наряд этот выглядит довольно непринужденно для зала со стеклянными стенами и мраморными столами, вот только каждая вещь в этом образе стоит целое состояние. И еще Люк выглядит потрясающе. Но это вовсе не новости. Люк мог бы нацепить на себя мешок из-под картошки и всё равно выглядеть как вариация какого-то древнего бога — типа тех, что обитают в море и заманивают бедных моряков в пучину одним взмахом ресниц. — Люцерис, — приветствует он. Племянник улыбается в ответ, но не полностью. Он волнуется. — Мы так долго не виделись, — произносит Люцерис, пока он садится. Они пожимают друг другу руки. — Две недели, — говорит Эймонд. Вообще-то даже дня не прошло с момента их последнего разговора. Эймонд выгибает бровь. Люк закатывает глаза, но ничего не отвечает. Обычно Эймонд едва успевает сесть, прежде чем Люк выпаливает всё, что у него на уме. Он почти выкрикнул извинения Эймонду в лицо, а ведь они тогда даже закуски заказать не успели; в последний раз Эймонд пальто не до конца снял, а Люк уже начал трещать о том, как его раздражает новый холостяк, с которым — по глупости своей — пытается свести его мать. Эймонд целую минуту позволяет Люку притворяться, что он читает меню, а затем откладывает карточку и встречается с ним глазами. — Что-то ты тихий. — Я думаю. — Не утруждайся так. — Смешно. Ты очень смешной. — Меню такое сложное? — Нет, я думаю о том, что сказать. Пять лет назад эта фраза заставила бы Эймонда нервничать, но они давно израсходовали запас тем, из-за которых можно сцепиться в драке, и испробовали все методы, которыми можно причинить друг другу боль. — Не выдумывай. Я уже привык к твоей болтовне. — Мог бы сам рассказать мне, как прошел твой день. — Ты не спросил. Нормально. Эти гребаные близнецы Ланнистеры нам срывают все планы на следующую неделю. Пытаюсь понять, оправдано ли в таких ситуациях убийство. — Не говори так, — шепчет Люк, словно они не в отдельном зале лишь на двоих, и добавляет: — Вдруг Деймон согласится. Нет… Рейна, ведь Тиланд пытался к ней подкатить в конце прошлого года. — Он, видимо, будет ко всем вам цепляться, пока кто-нибудь не согласится. А что, ты не заинтересован? — Нет, — лицо Люка мрачнеет. Он закрывается карточкой меню и не развивает тему. Эймонд заводит непринужденный разговор про его братьев, спрашивает про погоду на Дрифтмарке, про отпуск, который Люк провел в Пентосе. Подают закуски. Люк как обычно пододвигает ближе к себе тарелку Эймонда и ворует половину его равиоли. Только теперь он говорит: — Они хотят меня женить. И Корлис, и мать. Спелись. Люку почти тридцать. Два года назад он официально перенял титул деда, чтобы они с бабушкой наслаждались пенсией и совместными путешествиями. Это делает Люка одним из самых влиятельных людей Вестероса — и одним из самых богатых. На входе Эймонд прошел мимо его телохранителей — тех, что смог узнать. И последние полтора десятилетия Люк ловко избегает любых упоминаний ухаживаний. Любых воздыхателей, любых намеков дать им хотя бы шанс. Будь он альфой, его брачный статус, точнее его отсутствие, расценили бы как безрассудство. Но Люцерис Веларион омега. Он может позволить себе выбирать. И это долгое время удерживало их семью в узде — но их терпение на исходе. Старший брат Люка — наследник матери, младшие всецело преданы своим собственным заботам, все они только рады сделать из Люка мишень. — А ты хочешь замуж? — Ни за кого из них, — Люк запускает руки в волосы, — но… — Но? — Я хочу наследника. Эймонд откладывает нож и вилку. Утирает рот салфеткой. — Ты хочешь ребенка. Боги, зачем? Люк кривится. — Потому что… — Уж извини, что не нахожу эту причину убедительной. — Просто хочу, — рычит Люк, — тогда они хотя бы отстанут от меня. — У него хорошо получается имитировать низкий голос Корлиса: — «Я просто надеюсь, что смогу услышать звук детского смеха в этих стенах перед тем, как умру… Но всё хорошо, Люк, я не хочу тебя торопить». — Сочувствую. — Но он прав. В Высоком Приливе… — лицо его искажается, пальцы сжимаю вилку, — тихо. Я скучаю по семье. И мне надоело ждать. — Чего? Что кто-то идеальный замаячит на горизонте? Это нелепо даже для тебя. И что ты собираешься делать? Усыновишь? — Нет, — лицо Люка краснеет так стремительно, что выглядит болезненным. — А что? Ты не можешь завести ребенка, не будучи в браке, — Эймонд ждет, что Люк огрызнется или начнет спорить, но ничего не происходит. Он опускает взгляд на свои наполовину-съеденные равиоли — которые вообще-то принадлежат Эймонду, — и говорит: — Если оба родителя признают его, проблем не будет. Эймонд отчаянно хочет уронить голову в ладони. Он так и поступает — накрывает рукой ту часть лица, которую когда-то ранил Люк. А другой стискивает переносицу. — И кто, скажи на милость, заделает тебе ребенка? Люк бормочет «скажи на милость», закатывая глаза, но возвращается к тому, чтобы пялиться в тарелку. Когда он, наконец, заговаривает, кажется, что он сломал какую-то невидимую преграду в своей голове: — Ну… — начинает Люк и замолкает, — насчет этого, — снова пробует он и снова останавливается. У Эймонда развивается нешуточная головная боль, прямо под кожаной повязкой. Длинный день теперь кажется просто бесконечным. — Этот мужчина должен быть хотя бы титулован, если ты хочешь, чтобы всё сработало. А ты уже вычеркнул добрую часть жителей Королевской Гавани из своего списка. Остальные потребуют что-то взамен — признание, брак, — вдруг Эймонда посещает ужасная идея. — Ты ведь не собираешься просить своих братьев? Тошнота подкатывает к горлу при мысли об этом, хотя он не может понять почему, ведь у Эйгона и Хелейны тоже есть дети. Дело не столько в концепции, сколько в ее воплощении — представлять Люка в паре с любым из капающих на него слюнями братьев мерзко. — Нет. Не их. Эймонд наблюдает за ним. Теперь краснота дошла до кончиков ушей. Люк оглаживает крышку стола обеими руками, горло его дергается. — Я знаю, что мы не очень часто видимся с глазу на глаз… Блять, прости. Черт, — он роняет голову в ладони. — Я имею в виду… Я знаю, что прошу очень многого, и пойму, если ты откажешься. Этот шикарный ресторан. Отдельный зал. Сообщение, которое Люк ему отправил вместо привычного смазанного звонка. «Я был бы очень благодарен» — так оно начиналось. Он прогоняет слова Люка в собственной голове раз за разом, словно так они вдруг обретут смысл. — Ты просишь меня, — заключает он, надеясь, что сказанное вслух его образумит. Этого не происходит. — Н…ну, ты ведь не женат. Я не знаю, хочешь ли ты детей — ты никогда не говорил, но тебе не придется ничего делать. Кроме, ну, можно исключить любой личный контакт, наверное, да. И потом, я ничего не требую, просто тебе нужно будет признать ребенка. Я сам всё сделаю, — тараторит Люк. — Прости, если я обидел тебя. Я что угодно дам тебе взамен. Просто скажи, и я всё выполню. Я много думал об этом и понял, что это именно то, чего я хочу, и я никогда не найду кого-то более… — голос его дрожит, — подходящего. Повисает тишина. Мгновенье, и еще одно. Люк униженно добавляет: — Пожалуйста, только не ненавидь меня. — Ешь давай, — говорит Эймонд. Скорее рявкает. — Это «нет». — Нет, это дай мне подумать. — Он пропускает пальцы сквозь волосы, выбивая несколько прядей. В легких не хватает воздуха. — Я, конечно, понимал, что ты того, но не настолько же. Почему ты вообще решил рассматривать меня как вариант? — А почему нет? Ты же альфа. — Великолепно. — Титулованный! Ты Таргариен. И ты… — Люк обводит рукой неясную пустоту пространства у стола Эймонда, — хорош собой. Здоров. Умён. — Чувствую себя жеребцом на аукционе. — И я тебе доверяю. Ты прав. Любой другой потребует что-то взамен, но я знаю, что я последний человек, от которого ты вообще-то что-либо захочешь. — И это делает меня идеальным кандидатом на роль отца твоего ребенка? Люк вновь накрывает лицо руками. Голос его смазан и отрывист, когда он произносит: — Или можем притвориться, что этого разговора никогда не состоялось. Я могу просто… броситься в залив. Или уйти в монастырь. — Твоя мать этого не оценит. Как и моя. Люк осторожно выглядывает из-под пальцев. — Мне всё равно. Это не ее ребенок. И не ее выбор. Я этого хочу, но буду действовать только на своих условиях. Подожди, ты что, задумался? — Деймон попытается убить меня. Ты это знаешь. — Я думал, это станет бонусом? — Ты просто ужасен. — Есть еще возражения? — Да. — И что же? — Это не… это не возражения. Люк распахивает рот. А затем со стуком закрывает его. — Если тебе нужно время подумать, я пойму. Ему бы следовало подумать. Следовало бы подумать хотя бы ради приличия, ради опровержения иллюзии, что альфа внутри него сейчас не заходится в триумфальном рокоте. Приходится затыкать его почти насильно, чтобы включить голову. Почему я, почему не… Нет, Эймонд не скажет этого. Он не станет давать Люку идеи. Не произнесет вслух, что братья порой смотрят на Люка как на кусок мяса, что замечания Эйгона насчет фигуры их племянника смущающее количество раз становились поводом для драк, в чем Эймонд под дулом пистолета не признается. Он не собирается рассказывать Люку, что любой в их городе будет упрашивать, умолять, кататься по полу и валяться у него в коленях, будет убивать ради одного шанса на подобное. В голове роятся сотни путей, по которым всё может пойти насмарку, но Эймонд игнорирует их. Племянник попросил его об услуге. А он весьма снисходительный мужчина, едва ли не воплощение щедрости. Отказать было бы жестоко. — Когда? — спрашивает он. — Что когда? — Когда ты собираешься привести свой злобный план в жизнь? — Скоро? — застенчиво отвечает Люк. — Я подготовился. Мейстеры обо всём позаботятся. Это пройдет… незаметно. — Мейстеры, — повторяет Эймонд. Отодвигает тарелку. — А что, кровать не подходит? Они пялятся друг на друга. Столько взглядов им пришлось делить — через зал, через стол. Но ни один из них не был таким же тяжелым. Таким необычным. Люк стискивает челюсть. — Я подумал, ты захочешь быть… менее вовлеченным. — Я не собираюсь тратить своё время. Если хочешь, чтобы всё получилось, нужно в этом убедиться. — О… — Он откладывает вилку и кладет салфетку на стол. Они не станут доедать ужин. Между ними повисло что-то наэлектризованное. Запах Люка стал таким сладким, почти умоляющим. — Эм, ну ладно, — щеки его краснеют, но ведь он давно не девственник. — Какие у тебя планы на вечер? — Только эти. — Хорошо, — отвечает Люк. Голос его кажется тягучим, теплым, странным. Хорошо, думает Эймонд.

***

Эймонд отвозит их на своей машине, что в целом здорово, вот только ему приходится полчаса заполнять напряженную пустоту салона ничем иным как бредом из своей головы, который кажется заевшей пластинкой. Такое ощущение, что тепло Люка достает до него с пассажирского сидения. Запах его заполоняет всё пространство машины. Когда Эймонд вытаскивает сигарету, чтобы закурить, Люк недобро зыркает в его сторону. Эймонд убирает сигарету обратно. — Где ты остановился? — спрашивает Эймонд, чтобы нарушить тишину. — В Замке. Но я бы лучше… необязательно специально куда-то ехать. Эймонд не может припомнить, когда его племянник в последний раз был таким молчаливым и рассеянным. — Ты же не предлагаешь заниматься этим в машине? — Нет! Не знаю. Отель. Они останавливаются на светофоре. Эймонд поворачивается, чтобы взглянуть на него. — Ты хотя бы знаешь, как комнату себе снять? Люк складывает руки на груди. Маленький лорд до мозга костей. Загорается зеленый. Эймонд давит на газ. Из акта милосердия он добавляет: — Нам необязательно делать это сегодня. — Нет, все в порядке. Может, поедем к тебе? Машина дергается под руками Эймонда. — Это… нет? — спрашивает Люк. Люк был в его доме. Это пентхаус на северной окраине города, возведенный на холме на деньги короны и из острой потребности Эймонда убраться подальше от места, где обитает около сорока членов его не шибко любимого семейства. Все визиты Люка до сих пор обычно ограничивались сплетнями после свадеб и приемов, желанием выпить что-то крепкое и поговорить с кем-то об общей семье — с кем-то, кто поймёт. «Я не сумасшедший», сказал Люк в прошлый раз. И Эймонд, выпив три порции горячительного и развалившись на другом конце темного кожаного дивана, за покупку которого Люк высмеивал его, поднял за это бокал. «Как и я». — Все нормально. Меньше шансов столкнуться с твоей матерью. — Или с твоей. — Вообще-то Алисента в Эссосе. Голос Люка звучит на десять процентов естественнее, когда он спрашивает: — О, правда? — Да, вместе с Эйгоном. Они пытаются восстановить отношения, ну, или мать пытается, по крайней мере, а Эйгон делает вид, что не пребывает в диком восторге от ее внимания. Главное, что они оба при деле. — Нет. — Да. — Семейная поездка? Как жаль, что тебя не взяли. — Моё сердце разбито. — Мог бы и съездить как-нибудь в отпуск, дядя. — М-м. Люк смеется, и говорить становится проще. Теперь Эймонд просто везет своего племянника в гости — ничего нового. Они столько всего пережили — годы после примирения, когда легче было выносить мертвую тишину и язвительные замечания друг друга, чем находиться в обществе остальных членов семьи. Знакомое зло и всё такое. Всё в порядке до тех пор, пока Эймонд не паркуется, пока они не выбираются из машины, пока не заходят в лифт и Эймонд не ловит их отражения в отполированном зеркале. За столько минувших лет Люк превратился из кудрявого курносого ребенка в мужчину всего на несколько сантиметров ниже Эймонда, хотя всё еще обманчиво стройного. Скулы его ярко выделяются на фоне буйной копны черных локонов. Голубой свитер, обтягивающий плечи, соткан из дорогой шерсти, которая, должно быть, очень мягкая на ощупь. Отражение Эймонда — полная противоположность. Белые волосы длинными линиями обрамляют лицо, полусобранные в хвост рядом с узелком повязки. Под кожаной курткой темная рубашка, застегнутая до последней пуговицы. Люк ловит его взгляд в зеркале и отворачивается. Уши его краснеют. А Эймонд вдруг понимает, что у него стоит. Когда они заходят внутрь, Люк откладывает свои вещи в сторону и садится на один из барных стульев возле кухонной столешницы. Эймонд предлагает выпить; Люк просит воду безо льда и делает крошечный глоток, прежде чем сказать: — Спасибо, что согласился… — Зачем ты меня попросил? — перебивает Эймонд. Лицо Люка мрачнеет. Эймонд наклоняет голову, чтобы поймать его взгляд. — Скажи правду. Люк намеренно не смотрит в его глаз, разглядывая воду в стакане. — Мы видели худшее друг в друге и… Сегодня вечером у него не выходит додумывать за Люка ни один конец предложения. — И? Люк поднимает на него взгляд. — У нас всё не так плохо. Эймонд изучает его, а затем склоняется над темным камнем столешницы и нависает над Люком, вторгаясь в его пространство. — Ты вырезал мне глаз, Люцерис. Я разгромил твою машину. Ты месяц был в больнице. Двухнедельная кома, а затем двухнедельное наблюдение. Эймонд отделался парой царапин и правдоподобным отрицанием вины — вовсе он не пытался столкнуть племянника с проезжей части. Он ждал звонка. Наконец, сообщили, что Люк проснулся, еще и обрадовав: он не хочет подавать заявление. По предложению мейстеров и Рейрины они ходили на терапию. На это ушли месяцы. В конце пришлось обменяться дневниками. Мне не нравится, когда придурки, когда Эймонд, когда люди меня обзывают. Они презирали каждую минуту в компании друг друга, а затем вдруг общие увлечения пробились наружу вместе с зубами. Книги. Любовь к животным. Эта гребаная семья. Поначалу перемирие было шатким, осторожным, казалось самой бесплодной почвой для дружбы из всех возможных. Но всё же она росла. Или что-то вроде того. Разумеется, их отношения были изувеченными, странными, но всё же они принадлежали лишь им. И с тех пор на каждом светском мероприятии в толпе гостей находился хотя бы один человек, с которым можно было обменяться взглядом или словом без страха совершить ошибку. Потому что всё, что могло пойти не так между ними, уже пошло. Так свободно ощущалось чувствовать себя чьим-то злодеем, ненавидеть и быть ненавидимым в ответ, но всё же иметь возможность вернуться. Люк краснеет. — Но теперь у нас всё лучше. — Да, потому что хуже некуда. — Ты уже согласился. — Я не иду на попятную. Просто хотел знать причину. — И? — И ты безумен. Окончательно двинулся. Как я и думал. — Всё же ты не отказываешься. — Не отказываюсь. Люк шумно сглатывает. — Тогда… Эймонд обходит столешницу, встает рядом. Люк отклоняется назад, но ему некуда прятаться, сзади только крышка мебели. — Ты знаешь, что я с тобой сделаю? Он заглатывает ртом воздух. — Я же не чертов девственник, — почти шипит Люк. — Нет, — Эймонд берет его за руку, чувствуя ее тепло и мягкость кожи. Он вжимает ладонь Люка в очертания своего члена, все еще твердого, запертого в узких брюках. Люк спешно хлопает глазами, смотря вниз, но даже не вздрагивает. Эймонд склоняется к его уху. — Тогда иди готовься. Люк отстраняется и практически сбегает в ванную. Как только он испаряется из поля зрения, Эймонд возвращается к столешнице, достает очень, очень дорогую бутылку виски, которую хранил нетронутой последний месяц — подарок от мужчины, ждущего в его ванной, — и наливает жидкость в пустой стакан. Отпечаток губ Люка виднеется на краю — смазанное пятно от бальзама. Эймонд накрывает его своим ртом и делает несколько крупных глотков, пока горло не начинает жечь так же, как должно было от сигареты. Им не следует этого делать. Люк сходит с ума, его разум туманится, трагический разрыв нейронных связей, в котором повинна их долбанутая семейка. Эймонд старше, мудрее — он должен сказать нет. Он должен отправить Люка вниз по лестнице, дав ему выпить, обернув его плечи своей курткой, пообещав, что они поговорят при следующей встречи. Дальше он будет игнорировать звонки, не станет отвечать на сообщения. Со временем стыд Люка положит всему этому конец. Пока еще не поздно. А год спустя Люк объявится на каком-нибудь приеме с ребенком на руках — в ребенке этом не будет ни следа от Эймонда: ни его глаз, ни волос, а Люк будет ворковать над ним и улыбаться… Эймонд сжимает ладонь в кулак. Но ничего не разбивает. Не отправляет в стену стакан на столешнице. Годы, которые он посвятил контролю гнева — неужели они того стоили? — Эм. Эймонд? Он поднимает голову и видит, как Люк выглядывает из коридора, ведущего в спальню. Голые колени мелькают в дверном проеме. — Иду. Он допивает виски, отключает звук на телефоне и следует за Люком.

***

Люк ждет на постели, когда он заходит. Эймонд впервые видит на нем столь мало одежды. Свитер покрывает его торс полностью, но ноги у Люка длинные, упругие и трогательно обнаженные. Он свел их вместе в каком-то нелепом жесте застенчивости. Член дергается у Эймонда в штанах. — На коленях будет проще, — говорит он. — Давай попробуем так? Если будет сложно, придумаем что-то. Эймонд подбирается ближе — именно подбирается, словно перед ним заряженный пистолет. — Сложно? — Ну… сам знаешь. Я явно не тот, кого бы ты хотел видеть под собой. Зубы клацают с такой силой — чудо, что не ломаются. — Не корчи из себя святую невинность. Тебе не идет, — это ложь вообще-то; член Эймонда сейчас взорвется. — Как хочешь лечь? Люк в недоумении пялится на него. Эймонд подходит к кровати. — На боку? На спине? Хочешь, чтобы я тебя касался или… — Не знаю, — пищит он. Какой глупый звук. — У меня уже давно никого не было. — Насколько давно? — Давно. Люк закрывает глаза. Эймонд касается коленями матраса и спустя мгновение, за которое в голове его разворачивается настоящая война, отнимает руки Люка от лица. — Наклонись вперед, — велит он. Люк так и поступает. Эймонд тянется ему за спину, чтобы схватить две подушки. И хлопает Люка по боку. — Приподнимись. — Эймонд кладет одну подушку под его бедра, стараясь не скашивать взгляд на то, что ждет между ними. А вторую укладывает Люку на грудь. — Зачем? — Держись за нее, если хочешь. Люк постоянно так делает, на каждом приеме, если поблизости обнаруживается подушка или покрывало. Однажды он куртку Эймонда мучил. Пришлось отобрать ее в конце вечера. Она пахла Люком еще много дней. Не изменяя себе, Люк накрывает подушку руками, обнимает ее и немного расслабляется. Напряжение в его ногах тает. Всё это похоже на распаковку подарка. Люк и между ног красивый, в обрамлении волнистых темных волос. Эймонд начинает наклоняться ниже, но вовремя себя останавливает. Он здесь не за тем, чтобы наслаждаться десертом. Он здесь за тем, чтобы заделать своему племяннику ребенка, не больше. — Можно коснуться? — спрашивает он. Хочется убить себя за этот тон — он привык брать, и брать, и брать, но в этом деле придется использовать то, чего у Эймонда постоянно недостает: нежность. — Да, — отвечает Люк. Эймонд позволяет своему запаху пропитывать комнату, пока скользит руками по бедрам Люка, накрывая большими пальцами подвздошные кости. Он ведет ладонями по маленькому члену, спускается ниже к влажным складкам и вторгается в ждущий его жар. Касаться Люка ощущается так, словно он обращается с чем-то способным в любой момент разорваться на части; он двигается медленно. Дыхание Люка учащается, но он все еще прожигает взглядом потолок. Эймонд бы спросил, как он себя чувствует, но они здесь не за этим, и ответ не даст ему ничего нового. Ведь он ощущает, как Люк становится мокрым, смазка пропитывает ладонь, когда Эймонд погружает палец внутрь тесного тепла, которое его так любезно попросили поиметь. Слишком узко. Даже для двух пальцев. Он все равно вжимает еще один, и Люк выгибается в его руках, напрягаясь. С губ его срывается вскрик. Эймонд останавливается, и Люк выпаливает: — Прости! Тебе необязательно… Слова обрываются на полпути, перебитые новым стоном, потому что Эймонд проникает достаточно глубоко, чтобы касаться желаемого, чтобы дотронуться до особого места, которое заставляет Люка терять связь с реальностью. — Тебе необязательно это делать, — пытается вновь сказать Люк, но дыхание его подводит, а ноги судорожно вздрагивают. Эймонд разводит их в стороны, вклинивая между свои плечи. — Иначе будет слишком узко, когда я войду, — всё, что умудряется выдавить из себя Эймонд. Он сглатывает слюну, скапливающуюся во рту. Не попробовать коснуться Люка языком кажется пыткой — преступлением. Его трясет от ненависти при мысли о том, что он упускает. Свитер Люка начал собираться на животе, открывая россыпь темных веснушек на коже и родинку, которую Эймонд раньше никогда не видел. — Эймонд, хватит, пожалуйста, хватит… Вероятно, желание Люка — закон. Эймонд отстраняется и даже не тянет пальцы, измазанные склизкой смазкой, ко рту. Вместо этого он расстегивает брюки, сжимает член мокрой рукой и прислоняет головку к отверстию. Розовому, влажному, кажущемся отчаянно узким для того, чтобы вместить в себя что-то столь большое. — Готов? — спрашивает он. — Да. — Ты уверен? Люк окидывает его мрачным взглядом из-под подушки. Он весь красный. — Да, — ответ больше похож на приступ удушья. — Пожалуйста, просто… Эймонд толкается вперед. Он был прав. Просто до ужаса тесно. Он давит и давит, но ничего не выходит, потому что Люк скован, пальцы его впились в подушку мертвой хваткой, и Эймонд уже больше никогда не сможет воспользоваться ей вновь. — Расслабься, — просит Эймонд сквозь сжатые зубы. Люк пытается. Эймонд наблюдает. Видит, как Люк укладывает себя обратно на постель, приказывает своему телу перестать сопротивляться. Конечности его обмякают. Он делает вдох, затем еще один, и Эймонд наконец оказывается внутри. — О господи, — стонет Люк. Вот бы можно было накрыть чем-то его рот. Эймонд был готов ко многому — тишина, скулеж, требования — но не мольбы. Не доверчивость. Эймонд не уверен, хочет ли он яростно обхватить горло Люка руками или нависнуть сверху и поймать каждый его стон своим ртом. — Слишком быстро? — спрашивает он вместо этого. — Нет, просто ты охренеть какой огромный. — Это ты охренеть какой узкий. — Я же тебе сказал, у меня давно не было. — Как сюда вообще что-то помещается? Я пытаюсь вспомнить, с кем ты там встречался. Оскар, да? Он начинает продвигаться глубже, пытаясь вытравить из Люка любое воспоминание о Талли, пытаясь подогнать его под форму своего члена, полностью разрушить его для любого другого альфы. — Пошел ты. Мы встречались… всего две недели… мы даже не… — дыхание Люка прерывается и стопорится, а ведь они только начали. — Эймонд… Люк никогда не произносил так его имя. Эймонд толкается до конца и застывает, стараясь не опозориться, как зеленый мальчишка, который впервые лег с кем-то в кровать. Но он ощущает, как Люк пульсирует внизу. И становится еще более мокрым. Ноги его пытаются жадно обвиться вокруг бедер Эймонда, грудь дико вздымается. — Все хорошо? — спрашивает Эймонд, не узнавая собственный голос. Ему нужно убедиться. — Да, — произносит Люк высоко и ломано, пока мокрое лицо его обрамляют волосы, разметавшись по постели Эймонда. Он уже жалеет, что предложил на растерзание свою кровать и свои невероятно дорогие подушки. Теперь он никогда не сможет отдыхать на них без вспыхивающих под веками воспоминаний. Эймонд двигается, медленно и сдержано. В глубине души он убеждал себя, что это будет нечто иное, чем секс. Обмен, услуга. Но между ними всегда всё так запутано. Ноги Люка смыкаются за его спиной. Эймонд оказывается сверху, накрыв его собой, и единственным препятствием между ними становится подушка, пока он толкается вперед, игнорируя странную тональность стонов Люка — словно ему больно, словно это творит с кровью Эймонда что-то ненормальное. Он теряет себя. И затем Люк мокро всхлипывает над его ухом, будто сообщая о катастрофе: — Я сейчас кончу. Прости. Так скоро. Слишком скоро. — Ничего страшного, — произносит Эймонд мягким, как ему хочется надеяться, голосом, но у него нет на это сил, к тому же Люк прав — это катастрофа. — О, — снова потворяет Люк и выдыхает: — прости. Мышцы его пульсируют вокруг члена Эймонда, ноги захватывают в ловушку его бедра. В них силы гораздо больше, чем думал Эймонд, и тело вдруг напрягается. Это несправедливо. Просто нечестно. Эймонд никак не может воспрепятствовать этому. Люк сжимается вокруг него, будто пытается затянуть его глубже, впрыснуть в каждую клеточку своего тела, вытянуть из него жизнь. Так и выходит. Эймонд двигается на чистых инстинктах, двигается так, будто у него впервые за много лет настолько потрясающий секс. Он отпускает себя, пока Люк, запинаясь на каждом слове, о чем-то умоляет, а вся его речь превращается в бессвязный набор звуков и жалобные стоны. Он впивается, сопровождая все свои движения стальной хваткой, руками в подушку, а ногами — в пояс Эймонда. — Нет, — слышится хныканье Люка, перемешанное с прочим рассеянным бредом, но его мышцы все еще сокращаются вокруг Эймонда, он все еще кончает. Именно это выбрасывает за грань. Крошечное сопротивление. Эймонд рушится следом, толкаясь настолько глубоко, насколько это возможно без узла, и пытается ни о чем не думать. Пытается не слышать низких задушенных звуков, вырывающихся из Люка, пока теплая влага растекается между ними. Пытается не осознавать, что именно он сделал; не осмысливать, что теперь назад пути нет. Пытается не признаваться даже самому себе в том, что секс длился всего несколько минут, а это все равно лучшее, что с ним случилось за последнее время. Теперь он никак не сможет вернуться к прежнему себе. — Прости, — влажно шепчет Люк. За что, непонятно. Просто невероятно — ему пришлось десять лет ждать, пока племянник извинится за то, что вырезал ему глаз, а теперь он получает сотни извинений за одну лишь ночь. — Не надо. Эймонд вжимает лицо в собственную руку, стараясь не смотреть вниз. Он до сих пор ощущает, как Люк сжимается вокруг него. Давно, сказал он, и видимо, так и есть, если его настолько размазало от быстрого и посредственного перепихона. Не Эймонду судить. Он до сих пор изливается внутрь, всё его тело ниже груди парализовано удовольствием. Вот поэтому он старается не трахать омег — они с ним творят что-то неадекватное, — но всё же Люк принимает его в себя так идеально. Чудо, что никто не проделал с ним подобное раньше Эймонда. Их дыхание восстанавливается. Ноги Люка обмякают вокруг его бедер. А затем Люк тянется рукой вниз, к животу, и надавливает ладонью на то место, где Эймонд внутри, до сих пор заполняет его. — Так странно ощущается. — В плане странно? — спрашивает Эймонд и тут же себя ненавидит. — …Горячо. Эймонд не будет смотреть ему в лицо. Не будет. Люк добавляет: — Можно было и с узлом. Я бы выдержал. Не выдержал бы. До сих пор кажется чем-то необыкновенным то, что Эймонд вообще оказался в нем, узкие стенки сдавливают член до предела. — В следующий раз, — обещает Эймонд прежде, чем осознает смысл сказанного. Если бы боги были милосердны, потолок бы обрушился на Эймонда прямо сейчас — не весь сразу, но достаточно приличный кусок, чтобы ему отшибло память о сегодняшней ночи, чтобы прилетело так сильно, что он и помыслить бы о повторении не смог. Но ни боги, ни Люк милосердием не отличаются. — В следующий раз, — соглашается племянник и слегка приподнимает бедра, словно чтобы выудить все оставшиеся капли. Эймонд выходит. Член его все еще слабо дергается; белесая нить растягивается на изгибе задницы Люка и его бедре. Эймонд совершает непоправимую ошибку и опускает взгляд: веснушчатая кожа вся красная, из дырочки просачивается белая влага. Люк смыкает ноги, сама невинность. Эймонд весь в его запахе. Простыни в его запахе. Подушки. Между делом Эймонд отмечает странное покалывание в затылке, оно напоминает зуд, предвещающий особо дикий приступ гона — но у него уже была жара и совсем недавно. Он провел ее в компании своей руки и бутылки крепкого горячительного. Это не гон. Это куда хуже — неудовлетворенная потребность. На его постели распласталось тело, умоляющее быть использованным, и о, как бы он рад был подчиниться. — Мне уйти? — спрашивает Люк тишину. Надо бы. Нельзя было ему вовсе приходить сюда. — Останься, если хочешь. Думаю, это поможет с… — Эймонд указывает ладонью на самого Люка и вдруг понимает, что говорит о возможности племянника забеременеть от него. Лучшее, что он может сделать после такого, это встать с кровати. Эймонд запирается в душе, настраивает температуры воды на что-то близкое к северному морю посреди зимы, а когда возвращается в спальню, зуд утихает, и на место его приходит всепоглощающее онемение. Люк все еще в постели, лежит на спине, но в этот раз его бедра прикрыты свитером. Он использует подушку в качестве подставки для телефона. Когда он видит Эймонда, то откладывает мобильный и садится. Наверное, этот румянец с него никогда не сходит. — Нам нужно поговорить об этом? Да. Да, им нужно. — О чем здесь говорить? — Ну… Ты ничего не хочешь взамен? Точно. Оплата безграничной щедрости. — В следующий раз ужин с тебя. Люк широко усмехается, и губы его кроваво красные от того, что он их искусал, пока Эймонд его трахал. — Нужно было мне сначала оплатить ужин, прежде чем просить тебя. Я ужасен. Эймонд фыркает. Словно бы они действительно говорят о перспективе новой трапезы в компании друг друга, Люк произносит: — Я буду в городе всю неделю, мы можем попробовать снова. Если тебе несложно. Обещаю сначала покормить тебя. Я просто… Мне кажется, одного раза будет недостаточно. — Я свободен завтра. Обед, ужин. — Завтрак. Он и в постели может поесть. Или может поесть то, что сидит прямо сейчас перед ним. — Обед, — соглашается Люк. Свидание назначено. Люк уходит через час, приняв душ. Он вызывает водителя и оставляет Эймонда глядеть себе вслед на пороге здания. Интересно, похож ли он больше на шлюху, провожающего любимого клиента, или на пса, уже ждущего возвращения хозяина.