слабое место [soft spot]

Их затягивает в самый центр какого-то порочного круга. После того, как Эймонд провожает Люка, он проводит целый час, чередуя между собой валяние на диване и кровати прежде чем решает, что лучше всего сейчас будет отправиться на пробежку. Потом он плюхается на диван, немного дремлет и просыпается с пониманием, что у него достаточно времени для того, чтобы спрятать улики случившегося в маленькую стиральную машину с сушилкой, установленную в кладовой в коридоре. Здравомыслие умудряется продержаться достаточно долго — он успевает выпить три чашки кофе и отправиться на работу, где первым делом сталкивается с самой королевой, которая вышагивает по лестнице с привычной грацией и стремительностью. При виде нее в голове проносится не «я на нее работаю», и даже не «она управляет этим королевством», а осознание — «это мать Люка», — поэтому Эймонд сбегает в свой кабинет, даже не поздоровавшись. Он все еще пытается подчинить свою жизнь какому-то подобию контроля, когда Люк объявляется на его пороге строго в полдень. Эймонд хватает ключи и кошелек и спрашивает: — Вызвал водителя? Люк выгибает бровь. Разумеется, вызвал. Ему бы даже по лестнице подниматься не пришлось, если бы он не захотел; он обожает, когда Эймонд сопровождает его повсюду. Обожал с тех пор, как поднял на Эймонда свои огромные глаза с трепыхающимися ресницами после аварии и спросил «Можешь меня отвезти? У меня ведь теперь нет машины». По дороге к выходу они сталкиваются с Рейнирой. Она замирает на полушаге, лицо ее загорается искренней светлой радостью при виде сына. — Ну здравствуй. Она обнимает Люка. И только отстранившись, замечает Эймонда. Они хорошо ладят. У них стабильные рабочие отношения. Эймонд нравится ей не меньше, чем остальным, и наверняка будет нравиться до тех пор, пока она не узнает, что он посмел тронуть Люка. А когда она поймет, что Эймонд не просто его тронул, он тут же даст стрекача. — Идете на ланч? — спрашивает она. — Ага, — гладко отвечает Люк. Она хмурится, глядя на него. — Хорошо проведите время. Я бы тоже с удовольствием с тобой пообедала, будь у тебя время. — Не сегодня, прости. У меня планы, — сообщает Люк, повергая Эймонда в удивление: видимо, эти планы и его в себя включают, потому что Люк неловко наклоняется ближе к нему, застенчиво покачиваясь на пятках. — Давай завтра? Рейнира бы наверняка объявила официальный выходной во всей стране, если бы это значило, что у нее появится время побыть с сыном. Она довольно кивает. — Завтра. Эймонд уже прикидывает, где ему нужно завтра оказаться, чтобы быть подальше отсюда, и уклоняется от взгляда Рейниры, когда Люк возобновляет путь до дверей. Им удается покинуть здание, сохранив добрую долю достоинства. Когда они садятся в машину, Люк первым делом спрашивает: — Поедем к тебе? Эймонд соглашается и игнорирует приступ дрожи, пронзившей тело. Они заказывают еду на дом и обедают, пока на фоне бубнит телевизор, где крутят одно из ужасных реалити-шоу, которые любит смотреть Люк. Все же фильмы, которые включает Эймонд, он зовет жутко скучными. Осилив половину порции, Люк поворачивается к нему, источая сладкий запах, который совсем не вяжется с его характером и не вязался никогда, и они приступают к делу. В этот раз всё менее нежно и медленно, но дольше. Когда Люк кончает, сотрясаясь на его члене, одна его нога перекинута через подлокотник дивана, пока Эймонд берет его сзади под приглушенный шум телевизора. Он скрепляет их узлом, как его и просили, как он и обещал, и им обоим хватает ума игнорировать тот факт, что с губ Эймонда в этот момент слетали стоны, что звуки, рвущиеся из его груди, принимали отчетливую форму имени племянника, что Люк утыкался лицом в черную кожу дивана, пока пачкал Эймонду дорогие брюки смазкой. После этого Люк разваливается на диване, задрав ноги на спинку — они такие длинные, если Эймонд отклонится чуть назад, то сможет к ним прислониться. — Спасибо, — произносит Люк осторожно и мягко. — Без проблем, — отвечает Эймонд и идет переодеваться. Одного раза все равно не хватит. Он оставляет Люка у себя, когда уезжает обратно в офис. В лифте и коридоре на него странно поглядывают, но никто не догадается, что запах на Эймонде принадлежит сыну королевы. Он остается в кабинете до тех пор, пока солнце не заходит, а на телефон не приходит сообщение с вопросом об ужине. Рутинный уют всего происходящего сбивает с толку. — Без разницы, — печатает он в ответ. — Платишь ты. Вечером всё случается так же, как в первый раз. Люк снова благодарит его, такой воспитанный. А Эймонд снова ощущает, что в спину ему дышит нервный срыв. Но всё в порядке. Это нормально. Просто сложно смирится с тем, что всё так просто. Люк в городе — ясное дело, они поужинают вместе. Где еще им дразнить друг друга? Где сплетничать? Секс — еще проще. Эймонду даже не приходится выслушивать ворчания и упреки Люка, потому что в постели, насаженный на член, он превращается в определенный тип любовника, что казался когда-то Эймонду единственным приятным открытием отвратительной порнухи, которой был одержим в подростковом возрасте Эйгон. Затраханный Люк послушный и тихий, но не всегда — чаще он нуждающийся, хныкающий, выпрашивающий извинения, как будто они занимаются чем-то запрещенным. О, да, да… Боги. Это слишком, Эймонд, я сейчас… То, что Эймонд не разбивает машину в ту неделю — настоящее чудо. За день до того, как Люку нужно возвращаться в Дрифтмарк, он впервые остается с ночевкой. Они спят в одной постели. Эймонд трахает его на шелковых простынях после завтрака, потом через час, уже куда менее осторожно, нагнув Люка над кухонной столешницей, прижимая его лоб к холодному камню. Пока они сцеплены, Люк лазит в телефоне и смотрит забавные видео с животными. — Ты когда-нибудь хотел завести кошку? — спрашивает он отвлеченно, а потом куда более осознанно: — Блин, у тебя опять, что ли, встал? Он берет Люка снова, пока из телефона, остервенело сжимаемого между дрожащими пальцами, доносится звук одного из видео. Это в последний раз. Эймонд груб настолько, насколько позволяют ему приличия — настолько, что Люк отрывисто кричит и утирает слезы с мокрых щек. Пот серебрится на его шее. Эймонд удерживает себя от того, чтобы слизать его, но вновь скрепляет их узлом. Сцепка длится целый час. Альфа внутри него никогда не ощущал себя лучше, сильнее, довольнее. Когда всё кончается и у него больше не находится оправданий удерживать Люка на месте, племянник сипло замечает: — Вот бы чем-то заткнуть, чтобы всё осталось внутри. Мозг Эймонда отключается прежде, чем он успевает предложить собственные пальцы, язык или член — снова. Пока по внутренней стороне бедер стекает сперма, Люк натягивает джинсы, целует Эймонда в щеку и ласково произносит: — Kostilus, Qȳbor. — Спасибо, дядя. Так он и уходит. Уже наступили выходные. Эймонд проводит следующий час, сидя на полу, вдыхая витающий в воздухе запах Люка, несильно ударяясь затылком о дверцу шкафа. Допивает остатки виски, которые подарил Люк, возвращается в постель и толкается в собственную руку, прижимая к лицу подушку, на которой спал племянник. Всё это длится до понедельника.

***

На следующей неделе Эйгон возвращается из Эссоса, а с ним и мать. Эймонд в середине экзистенциального кризиса, когда она звонит ему и замечает, как славно было бы, если бы он смог забрать их из аэропорта. — Я хочу, чтобы всё было нормально, — произносит она так, будто у них когда-то был шанс на что-то нормальное. Эймонд соглашается, потому что всё лучше, чем трахать собственный кулак, пока в голове проматываются воспоминания о племяннике. Он ценит усилия матери, правда. Неплохой ход. Можно даже на мгновенье поверить, что они обычная семья и у них в подчинении не значится отряд шоферов, задача которых по первому зову вдовствующей королевы подбирать ее в аэропорту. Эймонд благополучно удерживает свое настроение на отметки миролюбивости до тех пор, пока Эйгон не оказывается в машине. Ноздри брата раздуваются, пока он устраивается на заднем сидении: — Ты здесь Люка катал? «Катал», думает Эймонд, и «Нужно было покатать его на себе на этом кресле». — Нет, — врет Эймонд без всякой причины. — Пахнет омегой, а ты только с ним общаешься. — Я общаюсь и с другими омегами. — И возишь их на своей машине? Ага, конечно. Эймонд уже готовится возразить, но встревает мать: — Ты с кем-то встречаешься? Нет. Просто пытаюсь обрюхатить Люцериса Велариона, он попросил. Ничего необычного. Всё как всегда. Ему не приходится произносить это вслух, мысль обрывает Эйгон. — Умоляю, мам. Он асексуал. — Я не… — Эймонд заводит машину и глубоко вдыхает. В легкие заныривает слишком много запаха Люка, но, может, это к лучшему — хоть какое-то седативное. — Что в этом плохого? — Ты асексуал? — спрашивает мать. — Нет! Эйгон наклоняется ближе. Он пахнет алкоголем, как и мать. Первый класс, лучший сервис. — Правда? И когда у тебя в последний раз было свидание? Знаешь, общество нынче очень лояльное. — Ты хочешь пойти пешком? — Нет, спасибо. Как дела у нашего дорогого Люка? Эймонд ощетинивается при упоминании краткой формы имени. — Сам спроси. — К сожалению, — Эйгон складывает руки в подобии молитвы, — я до сих в блоке. Заслуженно — если это из-за того случая, про который думает Эймонд. Из-за грубого замечания о плодовитости Люка, сказанного за семейным ужином, из-за нахального предложения, сделанного прямо перед лицом Хелейны. Из-за того, как Люк беспомощно цеплялся за руку Эймонда, моргая мокрыми глазами и безмолвно прося увезти его. Племянник знал, на что давить, если речь шла об Эймонде. Они заказали крылышки на вынос — впервые в жизни, — и ели их на темной парковке, притворяясь незнакомцами, притворяясь кем-то другим. Уличный фонарь выхватывал из темноты мягкие очертания лица Люка, словно он был главным героем подростковых фильмов о любви, которые обожала Хелейна. — Я рада, что вы хорошо ладите, — вмешивается мать, будто не прошло больше десяти лет с тех пор, как они зарыли топор войны. Между делом она добавляет: — Он приезжал в город из-за помолвки? Эймонду нужно поставить памятник — или даже несколько, — за то, что он умудряется сохранить управление. — Седьмое пекло! — орет Эйгон. Эймонд возвращает машину на шоссе и спрашивает, внимательно следя за тем, чтобы голос его оставался равнодушным и спокойным: — Какой помолвки? Мать убирает руку с приборной панели, но вторую оставляет на крыше «Седана». — Я так поняла, лорд Криган Старк выразил свои намерения поухаживать за ним. Рейнира вроде как уверена, что… — Люк ничего не говорил, — выдавливает Эймонд сквозь стиснутые зубы. — Он бы сказал мне. — Он бы точно пожаловался Эймонду, точно бы упомянул предложение Старка, если бы знал о нем. Что он там лепетал? «Они спелись». Эймонд обращается к логике и здравому смыслу, которые заверяют его в том, что это не имеет значения. Если Криган и собирается что-то предпринимать, его это волновать не должно. Люк попросил его об услуге, а Эймонд чутко относится к своей семье. Люк попросил о ребенке. Эймонд даст ему ребенка. А Криган Старк может, ну, например… сдохнуть? — Кто тебе сказал? — спрашивает он, пока кожаная обивка руля скрипит под пальцами. На мгновение кажется, что мать не признается. Но в конце концов она тихо отвечает: — Рейнира. Мать общается с королевой, но весьма редко, пусть минувшие двадцать лет и растопили старый лед. У Рейниры могли бы быть дельные причины сказать о таком Алисенте, вряд ли она соврала. — Люк не говорил мне, — повторяет Эймонд. Он пялится на дорогу, на трехполосную разметку на фоне успешно развивающегося города. — Я вообще не понимаю, о чем вам двоим говорить, — замечает Эйгон, — у вас есть хоть что-то общее? Эймонд окидывает его взглядом через зеркало. — Эта семья. — О. Чудно. Какое совпадение — мы тоже постоянно только о вас и говорим, когда вы сбегаете. — Завидно? — Бывает. Зависит от того, залезали ли вы друг дружке в шта… — Эйгон, прошу, — говорит мать так устало, что становится очевидно: либо ее настолько вымотал двухнедельный курорт в компании Эйгона, либо материнский инстинкт внутри нее сопротивляется перспективе мириться с тем, как Люка безнаказанно оскорбляют. Поразительный прогресс, учитывая, как она однажды наставила на Рейниру тесак для разделки мяса, требуя вырезать Люцерицу глаз. Наверное, это был первый и последний раз, когда она держала в руках кухонную утварь с целью использовать ее по назначению. Эймонд накрывает ее ладонь своей. — Все нормально, мам. Она сжимает его пальцы. Эйгон морщится на заднем сидении.

***

Эймонд отвозит их в Замок. Прислуга забирает вещи. Мать целует его в щеку — противоположную той, которой касались губы Люка. Эйгон наклоняется, чтобы сделать то же самое, но Эймонд отпихивает его от себя. Когда семейство скрывается за начищенными до блеска воротами здания, Эймонд достает телефон и кликает на самый недавний чат. «Ты помолвлен с Криганом Старком?» Телефон вибрирует, стоит Эймонду сесть в машину и пристегнуть ремень. «Нет????» Пишет Люк, а затем: «????», и еще «Какого хера?». Эймонд начинает писать ответ, но успевает напечатать только «Мать сказала», когда на экране загорается уведомление входящего звонка и появляется фото Люка. Этому кадру уже пять лет, на нем Люк валяется на траве в саду замка с открытым ртом, пока кудрявый локон прилип к губам. Его футболка задрана к ребрам. На щеке сияет переливчатым блеском искристое пятно — кто-то из детей оставил, или Люк наносил макияж накануне вечером. Поза такая нелепая — никто даже не додумался спросить, зачем Эймонд сделал это фото. Поэтому он и сохранил его — идеальный материал для шантажа, если их перемирие когда-нибудь подойдет к концу. — Какого черта, — говорит Люк, когда Эймонд принимает звонок. — Моя мать говорила с Рейнирой. Люк некоторое время молчит, а затем произносит словно бы не своим голосом: — Это заговор. — Заговор… — повторяет Эймонд. — Заговор против меня! — объясняет Люк, запутывая его еще больше. — Она… Они пытаются насильно выдать меня замуж. Она готовит почву… — Готовит почву? — Хватит за мной повторять! — рявкает Люк, а затем издает страдальческий стон, который обрывается неполадками связи. — Ну и что теперь? — То! Мне не интересен Криган Старк. Никто из них не интересен, — Эймонд вдруг только сейчас понимает, что Люк не забавляется, как казалось в начале — он на грани паники. — Успокойся, — говорит он голосом, который обычно безошибочно срабатывает. Садись в машину. Выпей воды. Хватит болтать. Но на расстоянии эффект ослабевает — Эймонд слышит, как Люк гремит ключами, хлопает дверью и резко дышит в динамики. — Не надо меня успокаивать! Поверить не могу, что она… Я вылетаю. Сегодня же. Я должен с ней поговорить. Эймонд сворачивает машину на обочину дороги. — А не слишком радикально? — Мне плевать. Эймонд уже собирается прочитать ему лекцию, пожурить серьезным взрослым тоном, но на другом конце провода Люк делает новый вдох, отчаянный и задушенный, и что-то внутри переключается. Кровь сворачивается в жилах, здравый смысл умывает руки. — Я заберу тебя из аэропорта, — обещает Эймонд во второй раз за день. Так он и поступает.

***

У него раздвоение личности. Одна его часть — все еще он сам. Тот он, что произносит строго, с готовыми сорваться с губ поучениями «Люк», когда племянник садится в машину. Но у него не шибко хорошо получается нравоучительствовать. Всё портит жесткость. Хотя обычно это именно то, что нужно услышать Люку, чтобы прийти в себя. Потом начинаются слезы, временный срыв, радиомолчание. Но они всегда возвращаются друг к другу. Вторая его часть смотрит на Люка со странным щемящим чувством в груди, с пониманием боли, природу которой Эймонд не осознает. — Все будет хорошо, — добавляет он. Глупо, что Люк снова прилетел. Да, у него есть личный самолет, но все-таки. Пустая трата времени, однако Эймонд видит, как его мучает что-то несоизмеримо острое и болезненное. — Я должен поговорить с ней лично, — произносит Люк. — Ты скажешь ей про свой план? — но если бы он хотел, то предупредил бы Эймонда; раскрыл бы свои намерения на том ужине с королевой, которого Эймонд успешно избежал. Вместо этого он поехал на конюшню. Лошади куда менее склонны к осуждению, но вид у них бывает такой же пугающий, как у его старшей сестры. Он всё просчитал — у него в запасе есть еще минимум две встречи с королевой, прежде чем до нее дойдет, что натворил Эймонд. И еще парочка секунд сверху — чтобы он успел броситься в залив Черноводной. — Нет. Ни в коем случае. Эймонд, нельзя говорить ей, — Люк глядит на него с пугающей настороженностью. — Нельзя. Пообещай мне. Но через четыре, может, шесть месяцев им придется сказать. Эймонд не произносит этого вслух. Отчаяние Люка чуждо ему. Да всё как-то странно. — Ты чего так расстроился? — у Эймонда не ладится с успокаивающими словами. Ему куда легче даются действия. Слова же часто подводят его, рвутся наружу истиной, которую не всем хочется слышать — в общем, в этом он ужасен. Но Люк привык. Ему иногда даже нравится выводить Эймонда из себя — когда хочется поругаться и можно не осторожничать с выражениями. — Потому что она знает, что мне никто из них не нужен. Я сказал ей перестать принимать предложения. —… Ты асексуал? Он чувствует, как Люк разворачивается в его сторону. — Откуда ты вообще знаешь, кто это? — Я всё знаю. — Назови любую популярную песню, вышедшую в прошлом году. — Я не слушаю это дерьмо. — Какой же ты странный. Ты ведь знаешь это, да? Ты просто пиздец странный. Наверное, не стоит сейчас упоминать, что из них двоих именно Люк сорвался сюда из Дрифтмарка, как только до него долетели сплетни из уст Алисенты. Эймонд наклоняется к приборной панели, прибавляет звук на магнитоле. Классическая мелодия фортепьяно наполняет салон. Люк, сидящий на пассажирском кресле, поворачивается к окну и бормочет: — Надменная задница. Эймонд как никогда ощущает четыре года разницы между ними. — Я знаю, чего я хочу, — вскоре замечает Люк, обращаясь к темноте за стеклом. — И что же это? — Неважно. Эймонд сам удивляется тому, что для него это — важно. И он ума не может приложить, чего такого невероятного и недостижимого может хотеться Люку. — Не дуй губы, Лорд Приливов. Тихо, словно признаваясь в сокровенной тайне, Люк бормочет: — Даже я не всегда получаю то, чего желаю. Люк прислоняется головой к окну. Его волосы оставят след на стекле. — Куда тебя отвезти? — спрашивает Эймонд. — В Замок. Погода все еще стоит свойственная для середины зимы: с наступлением темноты температура падает, а небо мрачнеет, вторя унылому настроению Люка, который всю дорогу проводит сгорбившись у окна. Преодолев ворота — тоже повторно, — племянник выпрямляется, словно кто-то сверху потянул за невидимые ниточки, расправляя его плечи. Эймонду всегда было интересно: чрезмерная инфантильность Люка — его настоящее «я», или лишь образ, который он показывает Эймонду. Она испаряется в мгновенье ока. Они паркуются во дворе, Эймонд передает ключи дворецкому. Люк выгибает бровь. — Пойдешь со мной? — Нет. Просто хочу достаточно близко стоять, чтобы услышать ваши крики. Это половина правды. — Не будь мудаком, — шипит Люк и вручает свое пальто Эймонду в руки, удаляясь к дверям. Эймонд видел его во многих мерзких состояниях: раздраженного, капризного, сбитого с толку, угнетенного. Но сейчас всё по-другому, хотя он не может понять, почему именно. В любой другой день Эймонд попробовал бы всё исправить: купил Люку молочный коктейль в ларьке у моря, поделился недавними сплетнями или нагрубил, чтобы вся злость, копящаяся внутри, полилась наружу. Однажды Эймонд поднял демонстрирующего чудеса стервозности Люка на руки и швырнул его в бассейн. Но ничего из этого не сработает теперь, а внутри Эймонда горит крошечный огонек надежды на то, что в конце ночи Люк вновь угодит в его постель. Они подходят к приемной королевы, и Люк оказывается внутри. Эймонд отходит в сторону, слыша «Люк, любовь моя» прежде, чем двери закрываются. А затем — тишина. Он не может уйти к себе в кабинет на два этажа ниже, не предупредив Люка, но когда он пишет сообщение, в куртке племянника раздается вибрация — его телефон в кармане. Эймонд облокачивается на стену, разглядывая картину с драконом перед собой, и делает вид, как будто он обычный посетитель, ожидающий своей очереди на приеме у королевы. С Люком ему приходится бывать и шофером, и прислугой, и носильщиком чужих пальто. Списку не видно ни конца, ни края. Через полчаса Люк выходит. Эймонд за это время пытался понять, что же такого важного было сказано за этими дверями, раз Люк не мог говорить об этом по телефону. Он покраснел, глаза распухли. Эймонд передает ему пальто. Люк хватается за ткань, словно утопающий за соломинку, и с усилием моргает. Когда он отправляется вглубь коридора, Эймонд идет следом. Рейнира не выходит, чтобы с ними проститься. Если Деймон и в резиденции, его нигде не видно. Вот и отлично. От Рейниры Эймонд еще умудрится что-то скрыть, но от дяди… Когда поблизости никого нет, он спрашивает: — Хорошо поболтали? — Отвали, — Люк растирает лицо пятками ладоней. — Прости. Всё нормально. Прежде, чем Эймонд понимает, что он делает, его рука оказывается у Люка на задней стороне шеи. Тело Люка обмякает, взгляд утыкается в пол. Эймонд сдавливает кожу, ощущая под ладонью жаркое тепло. — Ты так сильно ненавидишь Кригана Старка? Люк вскидывает на него едкий взгляд. — Нет, — отвечает он, разбивая в пух и прах надежды Эймонда. — Просто… она ведь знает, — Люк обрывает себя на полуслове. Эймонд невольно тянет его ближе. Люк невольно слушается. — Что знает? — Ничего. Эймонд отвозит его к себе. Это не возвращение, а лишь отсрочка казни — последний шанс совершить что-то важное и значимое, пусть до этого он использовал уже сотни таких. Алкоголик, отыскивающий заначку в виде бутылки в шкафу; припрятанная в кармане куртки пачка сигарет, хотя ты ведь пытаешься бросить. — Мне нужно вернуться, — говорит Люк, когда они переступают порог. Но больше не возражает. Самолет в ангаре принадлежит Люку; на нем нет других пассажиров; он подождет. Это очередная привилегия его племянника. Воздух наполняется статическим напряжением. Люк прижимает пальто к груди, словно щит, и говорит: — Если у нас есть время… только если ты хочешь… Эймонд хочет. Он ведет Люка в спальню, укладывает на спину в свою постель, а дальше — дело практики. Пальто Люка падает на пол, он обвивает руку вокруг талии Эймонда, а Эймонд позволяет ему, пока толкается внутрь глубоко и сильно — пока речь Люка не превращается в обрывистый набор влажных звуков, и даже шлепки кожи о кожу с легкостью затмевают ее громкость. Люк тянется рукой к его бедру, вжимая в себя дрожащими пальцами и бормочет: — Так хорошо. Мне так хорошо. Та часть Эймонда, что теперь полностью подчиняется их связи — большая часть его, — заставляет его вжиматься ртом в сгиб чужой шеи, в полотно кожи между плечом и челюстью, и попробовать ее на вкус языком. Совсем немного. Рука Люка стискивается вокруг него, словно он подушка или пальто, словно он единственная вещь, удерживающая мир от распада. Мягкое дыхание вплетается Эймонду в волосы. Сорванным голосом Люк шепчет ему на ухо: — Спасибо. Эймонду бы хотелось, чтобы он сказал иное.

***

На этот раз Люк уезжает насовсем. Эймонд знает. Дрифтмарк расположен в двух часах езды от побережья, еще час приходится преодолевать на пароме. Либо час на самолете в придачу с общественным транспортом для смертных вроде него. Это долгий, сложный путь — хороший способ удерживать людей от глупых и импульсивных поступков. Хороший способ заставить людей думать прежде, чем делать. Эймонда волнами накрывает осознание. Люк попросил об услуге. Эймонд пошел навстречу, как и привык — вложив всего себя в дело. Никто не смеет обвинить его в обратном. Шанс того, что Люк носит своего драгоценного наследника, довольно высок. Это ребенок Эймонда. Если не получилось, они попробуют снова. Он не может дать заднюю, а даже если бы мог, не стал. Он кретин, вот и всё. Потому что всё это он делает не ради Люка и не ради ребенка, а чтобы удовлетворить какой-то жадный инстинкт, о существовании которого Эймонд прежде даже не подозревал. Тот же самый инстинкт, заставляющий Эйгона возвращаться к шлюхам и выпивке снова и снова. Если бы Эймонд знал, что из Люка можно вытрахать тревогу, он бы давно так и сделал. Он наблюдает за тем, как Люк проверяет кошелек и телефон, надевает пальто, пока они стоят у дверей частной зоны аэропорта. Уже довольно поздно. В самолете с Люком будут несколько пассажиров. Ветер сухой и хлесткий. — Когда в следующий раз будешь в городе… — начинает Эймонд. — Плачу за ужин. — Только один? Ты мне теперь должен. Люк коварно улыбается. Лицо его светлеет. Он наделен мальчишеской красотой своих братьев, но в нем есть что-то более изящное. Эймонд бесконтрольно тянется рукой к его лицу и заправляет прядь волос за ухо. Люк морщит нос. — Держи меня в курсе, — говорит он, сам не зная, что имеет в виду. В улыбке Люка чего-то не хватает. — Хорошо. Я… Я даже не знаю, как тебя отблагодарить. — Хватит уже. — Что? — Хватит благодарить меня за секс. Чувствую себя дешевой проституткой, — Эймонд старается, чтобы голос звучал легко и беззаботно, но в его словах есть доля правды. Он тянется к карману, достает сигарету с зажигалкой, а затем подталкивает Люка к дверям самолета одной рукой. Люк вечно попрекает его за вредные привычки, утверждая, что не хочет быть пассивным курильщиком, а теперь он может еще и беременный. Он не сразу уходит. Пялится на Эймонда целую вечность. — Не дешевая. — Нет? — спрашивает Эймонд, зажимая между зубами сигарету. — Нет. Я бы заплатил вдвое больше. Эймонд закатывает глаз. Вдыхает дым, задерживает дыхание, наблюдает, как Люк поднимается на борт. О нем хорошо позаботятся. Эймонд выдыхает дым в холодный воздух. Слишком скоро — легкие горят. Даже странно, проносится у него в голове, что это он нагибает Люка. Потому что как следует выебанным чувствует себя Эймонд.