слабое место [soft spot]

Люк сопит во сне — не совсем похрапывает, а издает тихие беспокойные вздохи, что одновременно кажутся странными и знакомыми благодаря детству, которое они провели подле друг друга, вслушиваясь в отрывистое бормотание на другом конце спальни после очередного семейного сборища, или благодаря всем тем часам, что они вместе коротали в зале ожидания перед приемом у терапевта; Люк тогда часто засыпал в мягких креслах напротив него. А после всего — благодаря вечерам, во время которых Люк гостил у него в квартире, засыпая на том же самом диване, который так любил критиковать — он вырубался либо от усталости, либо от алкоголя, либо от всего сразу, а его пятки в глупых носках торчали из-под брюк. Сколько же раз это случалось? Три? Пять? Куда больше. Эймонд переусердствовал в том, чтобы позволять Люку чувствовать себя в безопасности рядом с ним. Или нет. Он сам себе позволил то же самое. И до сих пор позволяет. Он лежит на постели, слишком измотанный, чтобы уснуть, и неспособный сдвинуться с места, потому что Люк придавил его собой. Эймонд накрывает лицо рукой, когда в сознании вспыхивают постыдные воспоминания о безумии, охватившем его накануне, но даже их унизительного эффекта недостаточно для того, чтобы угомонить стояк в штанах. Нужно заснуть обратно — его разбудили ерзанья Люка, выгибающегося навстречу. — У нас есть время, — пробормотал он в сумеречную дымку. Эймонд клацает челюстью. Заговаривать зубы — не его конёк, да и говорить особо нечего. Не существует пошаговой инструкции, способной разрешить весь этот бардак, а даже если бы была, Эймонд уже нарушил пунктов десять минимум. Он стягивает позаимствованные треники в тишине, а Люк одет лишь в футболку, которую даже снимать не приходится. Эймонд проскальзывает внутрь него уже с привычной легкостью и ощущает, как Люк накрывает своей рукой его ладонь, лежащую на пока еще плоском животе. Всё течет медленно. Лениво. После пяти часов сна их хватает лишь на это. От их прежнего формального и отстраненного секса ничего не осталось. Когда узел набухает — как это всегда происходит, если он в Люке, словно обратное противоречит законам природы, — Эймонд закрывает глаза и толкается в узкое тепло рядом, пряча стоны в ткани на плече Люка. Потом они дремлют. Комната всё ещё являет собой воплощение Люка, в ней клубится его запах, а Эймонда обволакивает его теплом. Это опасно, проносится в его голове. Опасно. Когда он снова просыпается, за окном уже рассвело. Его член обмяк, а между их телами мокро и липко. Люк сопит в подушку, которую они делят, и Эймонд замечает, что оставил несколько влажных следов от слюней на его футболке. Должно накатить отвращение, но нет. Он рассматривает комнату поверх кудрей Люка, освещенную сквозь длинные старинные окна с толстыми стеклами. Картины в роскошных золотых рамках, уместившиеся между плакатами, газетными вырезками и фотографиями братьев Люка в модных минималистичных окантовках. Одна из журнальных страниц убрана под стекло — кадр смутно знакомый, но Эймонд слишком устал, чтобы вспомнить место. Очередная рекламная статья, скорее всего. Он вздыхает. Воздух подбрасывает кудри Люка. Невозможно, чтобы его волосы после ночи сна так топорщились, но он вечно являл собой непостижимую загадку природы. — В ванну, — бормочет Эймонд и выпутывается из кольца его рук, пока Люк высоко и недовольно стонет. — Уф, — выдыхает он, вжимая лицо обратно в подушку. Эймонд похлопывает его по бедру, выбираясь. — Вставай. Я хочу сегодня закончить эти книги учета. Люк вскидывает голову. Его волосы в еще большем беспорядке, чем предполагал Эймонд. — Хреново ты ухаживаешь. — Мне начать тебе суммы перечислять? Люк накрывает уши руками. Но затем всё же поднимается с тяжелым вздохом. — Я в душ. — Ноги у него просто бесконечные, а между бедрами всё мокро. — Можешь присоединиться. Места хватит. — Я пас, — быстро отвечает Эймонд. Он еще не видел Люка обнаженным. Это кажется слишком большим, ответственным шагом. В последний раз подобное случилось в больнице. Врачи не потрудились полностью одеть его — вокруг было слишком много пластика и металла. Люк попросил его прийти, их оставили наедине. Эймонд пробыл недолго, но достаточно для того, чтобы заметить приподнятую ногу, смазанные звуки, которые искажала покалеченная челюсть. Он вспоминает подробности аварии — несколько открытых ран, куча сломанных костей, трубка, торчащая из чужих ребер. Интересно, остался ли на них шрам. Он не станет выяснять.

***

На них пялятся, пока они возвращаются в офис. Кто-то любезно забрал сумку Эймонда и оставил ее у дверей жилой зоны, но в ней нет сменной одежды, и остается лишь гадать, о чем он вообще думал, когда собирался сюда. Кто-то не менее любезный принес в офис Люка завтрак и кофе — этому Эймонд рад куда больше. — Ты обычно ешь здесь? — спрашивает он. — Если я в городе, то да, — пожимает плечами Люк. Эймонд ощущает, как внутри просыпается желание начать разыгрывать курицу-наседку. Но Люк не послушает. Если у них в крови и плещется общее наследие Таргариенов, оно заключается в бараньем упрямстве. Он бросает идею нравоучений и с недоверием отслеживает, как они возвращаются к рутинному рабочему ритму на одной и той же орбите. — Мне немного стыдно. Ты же в отпуске. Ты должен выкатить мне баснословный счет за свою помощь. Эймонд награждает его хмурым взглядом. — Ты не потянешь мои запросы. — Мы оба знаем, что это неправда. — Тогда воспринимай это как акт невиданной щедрости. — Ты воплощение самопожертвования, Qȳbor. Эймонд подавляет желание усмехнуться. Люк единственный из их семьи, кто так же часто, как и Рейнира, говорит на валирийском. Поначалу они это выяснили, когда обнаружили возможность ругаться на нем без вмешательств со стороны. Поспорить им было о чем. — Вчера, — храбрится Эймонд, — я поступил некрасиво. — О. Нет, я просто… Я был так занят. Прости. Эймонд оглядывается и видит, как Люк алеет в цвет приторному варенью, которым намазали его выпечку к завтраку. — Ты-то за что извиняешься? — Ну, я знаю, что ты делал это для… Ну, то есть… — отрывисто бормочет Люк какую-то бессмыслицу. — У тебя приступ инсульта? — Нет. Не шути о таком. Эймонд закатил бы оба глаза, но и одного достаточно. Румянец Люка приобретает более здоровый цвет, на место неловко-стыдливого взгляда возвращается раздражение, с которым Эймонд сталкивается куда чаще. — Я просто о том, что так и не отплатил тебе ничем взамен. Да, это же такое неподъемное бремя — зарыться головой между дрожащих ног, запрокинутых на его плечи. Эймонд проталкивает слюну по горлу и все силы бросает на то, чтобы угомонить эрекцию. Они же всё утро трахались, чего ему еще надо? — Мы же не на рынке. Хотя представлять, как красные губы Люка обхватывают его член, пока глаза влажно мерцают, довольно увлекательно. Люк смотрит на него со странной готовностью защититься — от чего? Эймонд слышит, как внутри него что-то с треском надламывается. — Это же секс, Люцерис. Не нужно придумывать поводы, чтобы превратить его в обузу. Он должен приносить удовольствие. Выражение лица Люка кажется ему незнакомым, оно поднимает в груди волну старого негодования, всегда пробуждающееся во время попыток понять, что у Люка в голове — словно существует тайный язык, который Эйгон, Люк и его братья знают назубок, а для Эймонда он под замком. — Не блистай на меня своими глазёнками. — Ничем я не блистаю, — огрызается Люк. — Просто я не ожидал услышать это от тебя. — Услышать что? Что секс должен быть приятным? Ну и мнение у тебя обо мне. — Ну уж прости, что я не заметил, чтобы ты питал особую страсть к… как там её звали? Эймонд чувствует, как губы раздирает злой оскал. — Не начинай. Люк прав, и от этого тошно. Все его провальные двухнедельные интрижки в итоге оказывались на страницах светской хроники, и одно дело — испытать не самый удачный секс, а другое — видеть этому подтверждение на первой полосе газет: его собственное лицо, всегда холодное и отстраненное, уродливо искаженное; и непременно темноволосая женщина, с отчаянной страстью цепляющаяся за его руку, пытающаяся привлечь его внимание. И явно неспособная пробудить в нем даже искру желания, словно он просто не создан испытывать подобное. — Не начинай, — шипит Эймонд. Глаза Люка широко распахиваются, и он выпрямляется в кресле. — Прости, — искренне произносит он, — я был несправедлив. Всё так легко для него. Гневу Эймонда теперь даже деваться некуда. Он утихает, но оставляет после себя странное гудение под кожей, а попасться в лапы помешательства, сети которого расставляют темные волосы, мягко ложащиеся на веснушчатое лицо, может каждый первый. Пока он наблюдает за Люком, горло того нервно дергается. Он поглядывает на дверь и говорит: — Эм, — а затем мягче и тише: — Эймонд. — Убери компьютер. Люк откатывается от стола, встает и неловко двигает кресло в сторону, пока Эймонд приближается. Теперь всё не как прежде. Страстно. Вот, чего Эймонду не хватает, по мнению Люка. Он сам себе не может объяснить, почему это так важно для него — то, что думает Люк. Эймонд тянется вперед, пропускает пальцы сквозь волосы на его затылке, запускает их в локоны и наслаждается мягким шелком, обволакивающим кожу. Люк шумно сглатывает и прикрывает глаза. — Я не то имел в виду, — начинает он, словно читая мысли Эймонда. Эймонд не дает ему закончить, обрывая слова собственными губами, углубляя поцелуй, как только ему дают возможность проскользнуть в чужой рот. Это его самая большая ошибка. Хватает одного нерешительного движения языка Люка, чтобы Эймонду снесло крышу. Он в красках может представить, как сидит на чужом кресле, пока податливое тело умещается на его коленях, и они делят новый поцелуй. Он мог бы провести здесь часы. Нет, дни. Он рычит в губы Люка и углубляет поцелуй слишком скоро и слишком резко, вталкивая бедро между его ног и оттягивая назад его затылок. Нужна кровать. Вот в чем проблема. Не деревянный стол, офисный ковер или дурацкое компьютерное кресло. Он хочет трахнуть своего племянника, с отстраненным осознанием проносится в голове. Не заняться сексом, не выполнить строчку в соглашении. Эймонд хочет укусить его за грудь так, чтобы синяки остались, хочет отлизывать ему до тех пор, пока наружу не прорвутся рыдания, хочет насаживать его на свой член так долго, чтобы после даже встать с кровати казалось непосильным испытанием. Он бесконтрольно вскидывает бедро и толкает его между ног Люка, зажимая его между своим торсом и столом — что-то вроде подобия соития, которое одновременно кажется каким-то стыдно-унизительным, но в то же время упоительным до звезд перед глазами. Люк пытается отодвинуться от него и что-то сказать. Эймонд кусает его за челюсть, а потом вгрызается зубами в полотно безупречно белой кожи на шее. — Штаны, — выдавливает Люк. Эймонд, не отрываясь, усаживает его на стол и сдирает брюки, путаясь в своих и чужих конечностях. Белья на Люке нет, Эймонд вновь целует его, пока вжимает два пальца внутрь тесного жара, потому что пока не решил, хочет ли он опуститься на колени или усадить племянника на свой член. Тело решает за него, когда Люк надавливает на его плечи, совсем как днем ранее. Колени слабеют. Вниз так вниз. Кто бы ни был у Люка до Эймонда — Талли, Старк, гребаный Ланнистер, — они понятия не имели, как правильно с ним обращаться. Вся усталость испаряется, теперь у Эймонда есть возможность полноценно потворствовать своим желаниям и сделать всё правильно, например, тщательно обвести языком маленький член, пока стопы Люка опускаются ему на плечи. Поначалу он зажат и неловок, но вскоре плавится под натиском жадного внимания, запуская руки в волосы Эймонда и мягко поглаживая кожу. Но не в этом его цель. Эймонд вгрызается в мякоть его бедра, зализывая укус, пробуя соль на языке. Дальше он накрывает ртом подвздошную кость и оставляет отпечаток губ на мягкой коже живота, который скоро будет расти и пухнуть, умещая внутри их ребенка. Он впервые позволяет себе думать об этом в открытую. Не как об услуге, не как об отдельном человеке, а как о чем-то более примитивном. Люк стонет над ним, издавая этот хриплый сорванный звук, который всегда раздается в присутствии Эймонда, словно он злится на собственное тело, так легко поддающееся на соблазны удовольствия. — Пожалуйста, — следует за этим. Эймонд поднимается так резко, что едва не путается в собственных ногах, расстегивает брюки одной рукой и нависает над Люком, упираясь руками в стол. Люк глазеет на него, запрокинув голову, пока Эймонд вжимается внутрь. Это безумие. Между его складок так влажно и липко, что головка соскальзывает, шлепая по клитору и маленькому члену. Люк распахивает рот в безмолвном стоне. Он раздвигает ноги шире, и Эймонд не может оторвать глаз от алеющего укуса, который оставил на его бедре. Он так ярко выделяется на фоне темного дерева. Эймонд вновь целует его. Это больше обмен дыханием и слюной, потому что Люк не может выдерживать четкий ритм, когда Эймонд толкается внутрь и входит до упора. — Ч…черт, — выдыхает он, пока Эймонд ловит горячий шепот губами, застывая. Стол слишком высокий, двигаться под таким углом неудобно. Эймонд задумывается над тем, чтобы нагнуть Люка над столешницей как суку в течке, но они и так уже зашли слишком далеко. Рядом на столе телефон Люка вспыхивает и гудит новым уведомлением. Он скидывает его на пол и притягивает Эймонда к себе за плечи. Они не занимаются любовью и трахаются едва ли. Это что-то вроде животной случки. Эймонд толкается под углом, заставляющим Люка расцарапывать ему плечи. Интересно, как долго они смогут торчать здесь. Наверняка очень долго, решает он, обрывая мокрый поцелуй и вжимая нос Люку в шею. Всё его естество заполоняет родным запахом, на периферии мелькают темные кудри, в ушах гудит, а затем кто-то стучит в дверь и заходит в кабинет. Люк в более выгодной позиции. Он застывает под Эймондом, а затем вскидывает голову так резко, что кости трещат. Пиздец. — Люк? Голос кажется отдаленно знакомым, но требуется время, чтобы вспомнить, кому бы он мог принадлежать. — Джофф? — спрашивает Люк пораженно — этот тон Эймонд лишь раз слышал в исполнении Эйгона, когда застал их с Хелейной за попытками возродить утихшую в браке страсть. Было бы неплохо, реши они это сделать подальше от бассейна. Может, просто продолжить? Но Люк резко отталкивает его и спрыгивает со стола. Опыт не из приятных — ощущать, как Люк отстраняется, к тому же это для Эймонда в новинку. Его прогоняет через все круги ада. — Тебя стучать не учили? — сипит Люк. — Я стучал! — кричит Джофф. — Это что, Эймонд? — он отворачивается и заслоняет глаза рукой, словно вот-вот попытается вырвать их из черепа. — Какого хера, Люк! — кажется, он плачет. — Боги, какой пиздец, что за херня… Эймонд вдруг понимает, что застыл с мокрым ртом, спущенными штанами, колом стоящим членом и голой задницей — но даже это осознание не так болезненно, как факт того, что он не кончил. — Ты трогал его? — спрашивает Джофф, но ума нельзя приложить, к кому из них двоих он обращается, а глаза его до сих пор закрыты. — Джофф, выметайся! — Что он здесь, нахрен, делает? — Деловая встреча, — холодно отвечает Эймонд в тот же самый момент, когда Люк орёт: — Не твое гребаное дело! Выйди нахер! — Ты на работе! Это злоупотребление должностным положением! — Я не клятый мейстер! Отвали от меня! — голос Люка представляет собой нечто среднее между пронзительным визгом и возмущенными нравоучениями старшего брата, и на этот раз он оказывается эффективен. Джофф вылетает за дверь и с грохотом захлопывает ее. Эймонд закрывает глаз и запрокидывает голову. Глубоко дышит. Вслушивается в панический лепет племянника, пока тот натягивает штаны. — Пиздец-пиздец-пиздец. Я поговорю с ним. Тебе необязательно оставаться. Эймонд, мне так жаль, прости меня. Я поверить не могу, что он даже не постучал. Стучал, но Эймонд не исправляет. Люк уже вскакивает на ноги, оббегает стол и направляется к двери. Эймонд наблюдает, пока член его разочарованно обмякает, не рассчитывая на продолжение. Он застегивает брюки и задумывается, можно ли поставить всю эту сцену на четвертое или лучше пятое место среди самых постыдных моментов его жизни, но пока еще рано судить. Вероятно, вообще третье? Он размышляет, вернуться ли ему в комнату Люка наверху или заняться работой, но всё это проявление галимой трусости. Он отряхивает колени — второй раз за сутки, — и выходит из кабинета. Секретарша ошалело глазеет на него в приемной. Неудивительно. Он не спрашивает, куда подевался Люк. К собственному унижению уловить запах племянника не составляет никакого труда, словно это заложено у Эймонда в ДНК. Или он просто до сих пор ощущает его у себя в горле. Он отыскивает их на лестнице. Не на главной, которая пересекает почти весь Высокий Прилив, а пожарной. Голоса эхом отскакивают от стен, как во время любой семейной ссоры. — Нет, нет, объясни мне! — говорит Джофф. Ответ Люка не слышно — он слишком тихий, но Эймонд улавливает собственное имя, а потом Джофф взрывается: — Ты имеешь в виду трахаться с ним. Ты сейчас серьезно? — Переспать, — поправляет Люк громко. Да, этот выбор слов заслуживает восхищения. Эймонду вновь становится стыдно, хотя и непонятно почему. — Всё не так. — И сколько это длится? — Пару недель. Просто… всё не так, как ты думаешь. — Мама его убьет. И тебя заодно! — Нет, ты не понимаешь. Просто я… — раздается тяжелый, усталый вздох, который Эймонд практически чувствует собственной кожей. Люк признается тихо, но достаточно громко. — Мы заключили сделку. Сделку. Это слово бегущей строкой транслируется в голове, когда Джоффри повторяет его, а затем заявляет: — Ты бы мог заполучить любого. Разумеется, Эймонд последний в списке. Он и так это знал. — Это неважно. Ты ведь знаешь — мама не может угомониться и пытается меня выдать замуж. — Ты не выйдешь за него, — вскрикивает Джофф громко и торопливо. Слышно, как Люк подлетает к нему и шипит что-то, словно прикрыв брату рот рукой. — Не выйдешь. — Нет. Нет, конечно. Я просто хочу ребенка. Он оказывает мне услугу. Всё так просто. Именно то, о чем Эймонда попросили, и то, на что он согласился. — Но ты любого мог выбрать — любого. Опять в точку. — Да, и кого же? Он из хорошей семьи, ему ничего не нужно от меня, — доводы Люка звучат нелепо, неубедительно. Совсем не так, как когда он диктовал их Эймонду за тем роскошным столом. — Потому что он нас ненавидит! — Вовсе нет. Теперь нет. — Ага, потому что куда еще хуже, да? Он едва не убил тебя, а ты хочешь выносить ему ребенка? — То была ошибка! — Нет, не была. Он едва не убил тебя. Земля уходит у Эймонда из-под ног, пол кажется ледяным и топким, протягивающим лапы к его лодыжкам, коленям, бедрам. Приговор «виновен» сюда плохо подходит. Можно чувствовать вину, но не быть виноватым. После аварии Эймонд стал очень отстранен и безразличен ко всему. Люк угодил в больницу, потому что отвратительно водил, но Эймонду вообще нельзя было в тот день садится за руль. Он был одержим. Он готов был в этом признаться, часами лежа в постели по ночам, глазея в потолок одним единственным глазом, который оставил ему племянник. Он был виновен, это уж точно. Но ничего из того, что совершил Эймонд той ночью, не было ошибкой. Да и в целом мало что было, если говорить о них двоих. — Я его тоже, так что мы квиты, — заключает Люк. Вот так просто. Но Эймонда одолевает тошнота. Голос Джоффри звучит скрипуче, словно металл скрежещет по камню. — Ты ему за что-то оплачиваешь? Типа, ты должен ему? Если Люк что-то отвечает, разобрать его слова невозможно. — То, что вы двое сейчас в состоянии какого-то тупого перемирия, вовсе не значит, что он к нам всем так относится. Он нас ненавидит. Ты сам говорил — он ебанутый на голову. Он тебя постоянно колотил. Даже до аварии. — Тебе было десять. — Ага, ну прости, что наблюдение за тем, как моего брата мучил наш спятивший дядя, стало для меня травмирующим воспоминанием, — раздаются шаги — Джоффри двигается ближе к Люку. — Люк, приди в себя. Ты будешь растить с ним ребенка? — Нет, конечно нет. Он не будет в этом участвовать. Разумеется. Эймонд сам согласился. Люк ему всё подробно объяснил еще в начале. Простой обмен — они могли всё это провернуть с помощью мейстеров и смс-ки. Эймонд решил иначе. Следует долгая тишина, Эймонд собирается уйти, чтобы не оказаться застуканным. Он достаточно услышал. Но прежде, чем он успевает скрыться, до него доносятся слова. — Просто с ним… удобно. Он не попытается снова поиметь меня, когда всё кончится. — Потому что он уже это сделал. — Да. Да, ты прав. Так и есть. Он уже не сделает мне больнее, так ведь? — Планка пиздец как низко. Ниже некуда. Он больше не собирается оставаться. Зачем он вообще так наказывает себя, зачем прогнал себя через эту мясорубку? Он возвращается в офис Люка, удерживая взгляд строго впереди. Садится, начинает разбирать документы с механической аккуратностью, убирается на столе, ни о чем не думает. К тому времени, как Люк возвращается, на коленях у него открыты бухгалтерские книги, а лежащий рядом блокнот наполовину исписан черными чернилами. — Прости меня, — говорит Люк вместо приветствия. С щелчком закрывается дверь. Эймонд не поднимает взгляда. — Он никому не скажет, обещаю. Ясное дело. Это их первый приоритет. Чтобы больше никто не узнал, пока не станет слишком поздно. Или это тоже была ложь? Может, Люк никому не скажет, кто отец, и Эймонда заставит молчать. Надо же — им воспользовались из-за его… отсутствия интереса? Набора генов? Он любил дразнить за грязную кровь Люка в детстве. Прямо кара небесная. Ему нужно уйти. Но он не может. — Почему? — спрашивает Эймонд, поднимаясь. — Почему ему нельзя знать? Люк останавливается на полпути к креслу. — Я думал, ты не хочешь, чтобы кто-то знал. Ну, пока. — Ты разве не за этим меня попросил? Чтобы оба родителя признали ребенка, но я не стал вмешиваться. — Нет, — брови Люка в замешательстве сходятся. — Я попросил тебя, потому что ты мой друг. — Друг, — Эймонд смеется. Всерьез смеется. — А когда мы стали друзьями, Люцерис? Люк краснеет. — Ладно. Не друг. Но мы близки. — Близки? — К статусу друзей? Прям как друзья? Еще ближе? — Близки. — Он повторяется, потому что знает, что Люк взбесится — так и происходит. Люк выходит из себя за одну секунду, словно внутри него постоянно горит фитиль, который готов объять всё пламенем в любой момент. Он сокращает расстояние между ними и укладывает ладонь в центр груди Эймонда, толкая его назад, хоть он и не сдвигается с места. — Назови любого члена семьи, к которому ты ближе. Эймонд открывает рот. Но ему нечего сказать. Он хмурится. Хелейна переехала в Старомест два года назад вместе с детьми. Они приезжают на праздники, но в остальном за их жизнью он следит через цепочку фото и сообщений. Эйгон присутствует в этом водовороте периодами, то играя в счастливую семью с женой и детьми, то торча в рехабе, куда в очередной раз запихнула его мать — он больше бремя, чем брат. Мать отстранена, хоть и любезна. Дейрон в цитадели, изучает… политику? Журналистику? Агрономию? С Рейнирой у них нормальные отношения, но она никогда полностью не простит Эймонда за то, что он сделал с ее сыном, и будет иметь на это полное право. Они работают вместе, но она шкуру с него спустит, если узнает даже малую долю того, что он творит с ее сыном. Он не строит воздушных замков на этот счет. — Ага, — шипит Люк. — Так я и думал, придурок. Их основная проблема и то, что так долго удерживало их в одном раскаленном пространстве, заключается в том, что если Люк может разогнаться от спокойствия до ярости за считанные секунды, Эймонд превращается в настоящее чудовище куда быстрее. — И что дальше? — спрашивает он, наклоняясь ниже. — А ты прямо близко общаешься с братьями? Почему бы тебе не погостить у них в следующий раз, когда будешь в городе? — Люк так не поступает. Никогда. Он постоянно находит повод остаться в отеле или — что случается гораздо чаще — у Эймонда. Эймонд оглядывает его с головы до ног — стиснутые в тонкую линию губы, вздернутый нос. — Ты так отчаянно хочешь семью, что попросил меня подарить ее тебе. — Я попросил тебя, потому что думал, что мы друзья. А не потому что я в отчаянии. Друзья. Опять это слово. Оно выводит Эймонда из себя, хотя причина непонятна. Даже слышать его тошно. Друзья. Эймонд тянется вперед, и Люк позволяет ему, ведь между друзьями всегда есть доверие. Он обхватывает рукой затылок Люка и запрокидывает его голову. Они стоят практически вплотную; он чувствует жар Люка, запах его желания, хотя оно приглушенно, как и аромат смазки. — Думаешь, мы друзья, потому что ты рыдал в моей машине? Думаешь, мы друзья, потому что ты умолял меня увезти тебя подальше от мамочки, которая заставила тебя плакать, а потом пьяный отрубился на моем диване? Твой брат был прав. Это пиздец низкая планка, Люцерис. Сердце гоняет кровь в бешеном ритме. Давно его так не накрывало — потому что они давно не сцеплялись в ссоре. Больное удовольствие ударяет в голову — податься вперед, сделать больно, спровоцировать первый укус. Люк смотрит на него снизу вверх. Его глаза напоминают море за окном, окрашенное в закатное солнце. Эймонд ждет, но ничего не происходит. — Убирайся, — говорит Люк тем же спокойным голосом, какой раздавался сегодня утром в спальне. Он вырывается из хватки Эймонда, берет его за запястье и отводит от своего лица. А затем отворачивается и указывает на дверь. Возбуждение утихает, оставляя вместо себя бездонную пустошь. Эймонд чувствует, как к горлу подкатывает тошнотворный ком. Его сейчас вырвет. Всё неправильно. Они так не делают. Есть определенный танец, который они исполняют шаг в шаг, а сейчас все движения неверные. Он не уверен, кто первый оступился. Нет, это ложь. Эймонд первый ошибся. Он ошибается уже давно. — Люк, — начинает он. — Пошел вон отсюда, — Люк даже не поднимает взгляда. Он произносит эти слова так, словно указывает ему, где найти папку с документами. Эймонд шагает ему навстречу, но Люк обхватывает себя руками в защитном жесте и так и не смотрит на него. — Я не хотел… — Убирайся, — повторяет Люк. — Сейчас же. В его голосе мелькает что-то новое. Смертельная усталость. Эймонд ломается. Он измотан. Люк не звучал так ни утром, ни вечером накануне. Он практически срывается на всхлип. Эймонд уходит.