слабое место [soft spot]

В течение следующих нескольких дней у Эймонда развиваются серьезные проблемы с сердцем — его одолевает постоянная боль под ребрами. Не мудрено, размышляет он, растерянно потирая грудь. Он курит со старшей школы — приобретение вредной привычки было единственным актом бунта против закрытой академии, в которую запихнули его родители; остальным ученикам нравилось думать, что сигареты помогают им выглядеть круто, но то, что для местных придурков было лишь показухой, для Эймонда стало настоящей страстью. Маячащая вдалеке перспектива того, что курение может в один прекрасный момент убить его, когда-то ощущалась волнительно, но теперь ему не шибко-то весело. Посреди недели — через четыре дня после отъезда Люка, — в газете, которая каждое утро приземляется на его стол, в верхнем углу размещена фотография братьев Веларионов в компании с интригующей подсказкой обратиться за советами по моде и стилю в соответствующую колонку. Эймонд игнорирует боль под ребрами и переворачивает страницы, пока не доходит до разворота, на котором изображены братья, расположившиеся в саду Красного Замка. Джекейрис, явно получивший указание выглядеть загадочно, кокетливо смотрит в объектив, на губах его застыла натянутая улыбка, он возвышается позади каменной скамьи. Джоффри лениво раскинулся на траве перед ней же, рубашка его немного задралась под пиджаком, открывая обзор на кубики пресса, на приобретении которых он был помешан с подросткового возраста. А между ними, в центре изображения, чинно сидит Люк. Он единственный одет в цвета своего дома. Ему преступно идет голубая шелковая блузка. Дорогие темные брюки перевязаны ремнем на узкой талии, лодыжки скрещены. У Эймонда были подобные фотосессии, он сам не раз становился жертвой хвалебных статей, состоящих из заранее подготовленных вопросов и ответов. Ничего нового, ничего интересного. Всё как обычно. Статья в основном о Джейсе. Наследник престола, ожидающий короны, управляет Драконьим Камнем изо всех сил. Он — само воплощение принца, а два его младших брата — второстепенные персонажи этой истории. Но и им задают парочку вопросов, цитируют парочку ответов. Люка как обычно спрашивают не о Дрифтмарке, не о флоте и не о богатейшей империи, управлять которой — та еще задачка, а о личной жизни. Намереваетесь ли вы в ближайшем времени с кем-то вступать в отношения? Ответ Люка дипломатичен и сух. Посмотрим. Эймонд перелистывает страницу вперед, потом возвращается назад, словно его ждет больше подробностей, но это конец. Посмотрим. На что посмотрим? У Люка время от времени проявляется склонность к политике, ведь он много лет наблюдал за тем, как их семья принимает череду неверных решений на каждом втором шагу, а затем благополучно усугубляет новый кризис пуще прежнего. Может, ему правда кто-то нравится. Может, Эймонд — лишь одна из ступеней лестницы, которая приведет Люка туда, куда он вознамерился добраться во что бы то ни стало. Телефон, а затем и часы Эймонда предупреждающе пиликают — у него скоро встреча. Он сминает газету и бросает ее в урну, а затем останавливается у двери, задумывается, возвращается к мусорному баку и достает бумагу обратно. Вероятно, он может вырезать фото и сотворить с ним что-то жуткое. Приделать детали, подрисовать рожки, усы и оставить ее где-нибудь на видном месте, чтобы Джекейрис точно нашел и потом до конца недели ходил повсюду с нахмуренными бровями, раздумывая, кому в голову могло прийти сделать подобное.

***

Боль в груди мучает его до конца дня. Когда совещание длится уже третий час, а Рейнира и не думает объявлять перерыв на обед, она ухудшается. Ланнистеры настолько же невыносимые, насколько их описывал Люку Эймонд, а еще его посещают воспоминания о том, как пару лет назад Люк развлекал себя тем, что терпел нелепый флирт от Тиланда. Эймонд осведомлен лишь о каждом десятом мужчине, который подбивал к Люку клинья, но Тиланда было трудно игнорировать, потому что по мнению прессы он стал одним из самых подходящих вариантов на роль мужа лорда Приливов. Наследник Ланниспорта, наследник Дрифтмарка. Несколько их общих фото угодили в газеты. По пути на какое-то помпезное мероприятие Ланнистер выглядел как кинозвезда — держал Люка под руку, золотые волосы были идеально уложены. А сам Люк походил на великомученика, готового принять неизбежную смерть. Классически красивый, изящный. Разумеется, этот фарс вскоре подошел к концу. Пьяный Люк сидел на диване Эймонда и хохотал над отвратительным одеколоном Тиланда и стремительно редеющей линией его волос. Таких историй было полно — все они кончались одинаково. Два свидания, порой три. Фотографии повсюду — в газетах, на веб-сайтах, которые Эймонд просматривал лишь вскользь. И неизбежные, как наступление весны, пророчества насчет стремительного расставания. Очередной отвергнутый альфа, и вот Люк тут же пишет Эймонду, приезжает к нему, закидывает руки за голову и перечисляет сотни причин, почему он отшил очередного ухажера, и вообще — он дал ему шанс только потому, что мать попросила, и… Эймонд покорно выслушивал болтовню Люка, вдыхал его запах, заливал в горло терпкий алкоголь. — Но ведь вы не станете спорить, что это сведет на нет все наши усилия… — бла-бла-бла. Тиланд что-то трындит. Эймонд прослеживает взглядом его лысеющий лоб. Даже хуже, чем раньше. — Это оскорбление в сторону рабочего класса. — Рабочего класса, к которому вы относитесь? — вмешивается Эймонд. Вообще-то он не хотел встревать, но ему не жаль. Джекейрис закашливается, прижимая руку ко рту, на противоположном конце стола. Все намеренно уводят взгляды — это так забавно, что люди пытаются избегать зрительного контакта с несуществующим глазом. Ланнистер состравивает обиженный вид. — Я обязан своим избирателям, своему народу. — Боги всемогущие, такое ощущение, что он баллотируется на пост лорда, вот только ему уже давно всё досталось на блюдечке с голубой каёмочкой, и единственная строчка в списке его дел — это выгодный брак, несмотря на окончательный и публичный отказ Люка. Боль в груди доконает Эймонда. Он потирает ноющую область. Последние мгновенья жизни на земле он вынужден тратить на этого кретина. — О чем конкретно вы просите? — Я прошу рассмотреть… Эймонд роняет кулак на стол. — Вам не надоело ходить вокруг да около? Тиланд бросает на него мрачный взгляд, но продолжает говорить, слова слетают с его губ, словно мусор, а рот его такой… такой червеобразный. Наверное, это как-то по-другому называется. Люк скорее всего знает. И кстати, мог бы побриться. Эймонд ума не может приложить, что Люк находил в этом болване, интересно, они целовались? Спали? Он пытается не представлять это, но ничего не выходит — в голове мелькают картинки, где кожи Люка касается кто-то иной, и все они до жути мерзкие, неправильные. И Тиланд все еще несет чушь. Боль в груди нарастает. Неужели он действительно сдохнет здесь, слушая этого недоумка? Почему бы тебе не сказать, чего ты реально хочешь, чтобы я с чистой душой мог послать тебя нахер? Тишина оглушает. И вдруг Эймонд понимает, что сказал это вслух. Он поднимает взгляд и обнаруживает, что на него все пялятся. На лице Джекейриса смешалось осуждение и безудержный восторг, губы его подрагивают, словно он изо всех сил пытается не улыбаться. Эймонд уже представляет, как телефон разрывается от уведомлений в групповом семейном чате. — Прошу прощения, — выдавливает Эймонд. — Я забылся. — Почему бы нам не сделать перерыв? — предлагает королева. Она даже не пытается скрыть усталость, и Эймонду становится немного стыдно — хотя это он тут на смертном одре, если что. Ланнистер оказывается выше всего этого: он ничего не произносит, ограничиваясь возмущенным «ха!», когда встает из-за стола. Эймонд вежливо ждет, а затем тоже поднимается, но королева его останавливает. Она оказывает ему услугу и ничего не говорит до тех пор, пока комната не пустеет и дверь не захлопывается наглухо. — У тебя гон? — Бо… Боги, нет! — всё куда хуже. — Понимаешь, Ланнистеры нужны нам. Я знаю, ты от них не в восторге, но… Мягко сказано. После отказа Люка Тиланд выступил с довольно пассивно-агрессивным заявлением о том, как сильно он надеялся стать ему союзником, наставником, партнером в процессе наследования титула. Как сильно он надеялся остаться друзьями, ведь это именно то, что нужно Люку. Это было своего рода легкомысленное пренебрежение, которое ему сходило с рук только из-за того, кем являлся Люк по природе. А Эймонд, несмотря на все свои недостатки, был и остается человеком, одержимым правосудием. Правосудием, которое он готов вершить любым доступным способом. Существовала уйма причин недолюбливать Люцериса Велариона. Но каждая из них принадлежала в первую очередь Эймонду. Три гребаных свидания, и этот кретин Ланнистер считал, что имеет на что-то права. Какая нелепость. Просто бред. Эймонд делает вдох. Боль в груди ухудшается, а затем отпускает. — Я знаю. Я принесу официальные извинения. — Не думаю, что следует заходить так далеко, — ее взгляд падает на его ладонь, все еще сжимающую ткань рубашки, — ты хорошо себя чувствуешь? — Всё нормально. — Поранился? Когда верхом ездил? Нет. Разве что он совсем разучился трахаться, а такое предположение вполне уместно. Он прикусывает язык и приказывает себе не думать о сыне королеве на своем члене. — Нет. Она задумывается на мгновение, а затем выдает без всякого предупреждения: — Я думаю, тебе не помешает взять перерыв. — Перерыв, — повторяет он. — Это не конец света, Эймонд. И не предложение. Джейс будет заниматься переговорами — ему нужна практика. — Ты меня вышвыриваешь, потому что я сказал Ланистеру… — Да! Так и есть. Возьми пару дней отпуска. Займись… — она растерянно машет рукой, — тем, что обычно помогает тебе расслабиться. Он пялится на нее. Снисходительный взгляд увядает. — Три дня. Возьми себя в руки. Видеть тебя таким измотанным меня не радует. Измотанным. Измотанным. Рейнира поднимается. Ему явно намекают убираться вон. Он собирает бумаги, берет ручку и отправляется к двери, мечтая следующие пару часов вырезать фотографии из газет и проделывать с ними всякие кошмарные штуки. Но сестра останавливает его, стоит ему уложить ладонь на дверную ручку. — О, и еще кое-что. Я хотела поблагодарить тебя за то, что ты присматривал за Люком на прошлой неделе. — Глупости. — Знаю, но все равно, не стоило. У него в подчинении достаточно людей. Прислуга, водители, телохранители. Братья. До Эймонда вдруг доходит — его отчитывают. Но он не понимает, почему. Она беспокоится, когда Люк рядом с ним, или переживает, что их связывает старое чувство вины, порожденное насилием, на которое они обрекали друг друга столько раз? Его ответ неизменен. — Мне вовсе несложно потакать ему. Фраза эта оставляет странный привкус на языке — уставший разум рисует перед глазами столько ситуаций, в которых Эймонд только и делает, что потакает ее сыну. Он не дожидается ответа и выходит.

***

Его телефон предсказуемо пиликает сразу же, стоит сесть в машину. Один, два раза. Пауза. Эймонд пристегивается и заводит мотор. Уже три сообщения. Он звонит по знакомому номеру, даже не читая смс, и голос Люка раздается в динамиках машины. — Эймонд, — произносит он почти восторженно. Его словно обдает ведром ледяной воды. Эймонд не отвечает, концентрируясь на дороге, а не на том, как голос Люка обволакивает салон. — Я слышал, ты плохо себя ведешь. Эймонд облизывает губы, прежде чем ответить. — Собираешься меня отчитывать, милорд Стронг? В динамиках раздается вздох. — Нет. А ты был прям очень груб? — Да. — Вот и славно. — Ты жестокий человек, — говорит Эймонд. — Кто следующий в твоем списке? — О, куча народа. Но они все в основном тут, рядом. — Ну. Если тебе потребуется крепкое плечо, я свободен как ветер. Он вздрагивает от собственных слов. Люк пораженно выдыхает. — Ты серьезно? Эймонд выпрямляется в кресле. — А ты? — Ну. Если тебя и правда выпнули из Замка… — Никто меня не выпнул. — Прости-прости, тебя попросили взять отпуск. Я буду рад увидеться, но… — Люк замолкает. То, как твердеет в штанах член при одном голосе Люка, это что-то новенькое и наверняка должно вызывать беспокойство. Эймонд немного раздвигает ноги, чтобы ослабить напряжение, и ждет, пока Люк закончит предложение, ведь он всегда так или иначе это делает. — Просто… Я думаю, я бы знал, если бы был уже… Эймонд сначала не понимает. А потом осознание обрушивается на него волной. Дыхание прерывается, становясь хриплым и тяжелым, и в груди все еще болит, но теперь это почти приятно, это заставляет живот сладко поджиматься. Когда он пытается представить Люка, в голове всплывает синий шелк, распахнутый в области шеи, и лукавый взгляд, устремленный на него с пассажирского сиденья. — Я просто хочу быть уверенным. А кто бы не хотел? Они ведь… они не отслеживали цикл Люка для надежности, когда всё это началось. Зря он об этом думает. О Люке, у которого течка. Эймонд с подобным ни разу не сталкивался, да ему и не хотелось. Он сглатывает, и во рту одновременно всё пересыхает и наполняется слюной. — Я вылечу завтра. На этот раз требую и ужин, и завтрак. — Погоди, Эймонд, только без сигарет… — Я бросил. — Ну, почти. В бардачке на всякий случай лежит пачка.

***

Он бронирует дневной рейс в Дрифтмарк. Накануне ночью компанию ему составляла рука, бутылка горячительного и холодная квартира, поэтому он захватывает в аэропорт нелепо дорогие наушники с шумоизоляцией, которые подарила ему мать в прошлом году. У тебя ведь такой музыкальный склад ума, сказала она в качестве комплимента, только вот это неправда. Просто двадцатиминутная мелодия на фортепиано помогала справиться с эмоциями лучше, чем три глубоких вдоха по совету терапевта. И Люк мог поддразнивать его по очередному поводу. Безвредному и забавному. Наушники плохо помогают против вопящего ребенка, находящегося через три ряда сзади — серьезно? В первом классе? Наверное, Эймонд должен обмирать от ужаса. Или, по крайней мере, сомневаться в правильности своих поступков, но ничего подобного не происходит. Эймонд уверен. Минуту спустя мимо его лица пролетает детская игрушка. Под тихие звуки виолончели он представляет рядом Люка. «Я принесу», сказал бы Эймонд, «не вставай». Посадка выходит резкой. Он не пишет Люку, когда сходит с трапа. Заказывает такси и оказывается приятно удивлен, когда его беспрепятственно пропускают через ворота Высокого Прилива. Люк добавил его имя в список лиц, имеющих разрешение на въезд. Замок просто поразителен, но ему предоставлялись лишь пару возможностей увидеть его во всей красе, и ни одной с тех пор, как Люк занял место деда. Он бродит по коридорам, опираясь на скудные воспоминания о последнем совещании, которое состоялось в этих стенах. Никто его не останавливает. Поглядывают с любопытством, получает кивки в ответ на вопросительные взгляды. Найти кабинет Люка не составляет труда, во многом потому, что его запах пронизывает эту часть здания так плотно, что кожа Эймонда кажется слишком тесной. Секретарь кивком позволяет ему войти. Эймонд преодолевает порог и вынужден на мгновенье зажмурить глаза, потому что ощущение такое, словно его накрыло лавиной по имени Люк. Он никогда раньше не был в его пространстве — никогда так глубоко. Ему сложно распознать запах, сложно назвать его приятным или нет, но он заставляет Эймонда захватывать воздух сразу носом и ртом. — Эймонд! Я думал, ты будешь позже. — Люк поднимается из-за стола, сооруженного из современного дерева и заваленного кучей бумаг, которые наверняка должны быть распределены по файлам. Он снова в свитере, рукава закатаны до локтей, волосы топорщатся, словно Люк без конца запускал в них пальцы. — Я закажу ланч, если ты голодный. Или можешь сам поесть. Я бы присоединился, но прости, — Люк дразняще улыбается, — некоторые из нас до сих пор вынуждены работать. Слова пролетают мимо. Во рту сухо. Запах Люка становится сильнее по мере того, как Эймонд вдыхает — острый в своей терпкости, пропитанный беспокойством и усталостью. Эймонд ощущает, как челюсти размыкаются, но не может ничего произнести. Ниже шеи всё вопит от боли. Голова словно набита ватой. — Эймонд? — Люк хмурится. Он тяжело дышит. Закрывает дверь позади себя с шумным щелчком, в несколько шагов оказывается рядом с Люком. Тот упирается поясницей в стол и спрашивает: — Эм. Эймонд? Но у Эймонда нет времени на эм и всякие пустые разговоры. Он опускается перед Люком на колени, задирает его свитер, расстегивает джинсы и сдергивает их вниз. Люк упирается рукой в его плечо, и жест этот отчаянно похож на приказ опуститься еще ниже. — Мне правда нужно работать, — снова пытается он. Вот только это не «нет», поэтому не имеет значения. Эймонд окончательно стягивает с него джинсы, а затем и кроссовки. Под ними невообразимо изысканное белье. В каком-нибудь безумном мире Люк бы надел его специально для Эймонда. Он представляет это, пока прислоняется носом к теплой ткани. — Эймонд, — повторяет Люк, но в этот раз его имя звучит не как вопрос и не как просьба остановиться. — Правда… не стоит. Стоит. Он отодвигает трусики в сторону и ведет носом по выпуклой горошине, по маленькому члену и касается языком щели между складок своего племянника. Племянника, с которым он не встречается, не видится особо, они даже трахаются рандомно. На вкус Люк как кожа, пот и как Люк. С такого близкого расстояния он пахнет дорогим мылом, которое запрятано в глубине жилых комнат. Эймонду кажется, что в него вселилось дикое животное, когда он с усердием принимается доводить племянника до состояния желе. Даже стараться особо не нужно. На мгновенье Люк в шоке застывает, выдавливая глухое «что?», а затем Эймонд втягивает в рот его клитор, и все вопросы прерываются зычным всхлипыванием. Словно одного прикосновения достаточно, чтобы свести Люка с ума. Эймонд бросает игры и принимается за дело, принимается за то, чего так желал и о чем отчаянно старался не думать по дороге в Дрифтмарк — будь проклята классическая музыка, — затем в такси, а после и на лестнице, и запускает язык в горячий тесный проход. Люк дергается в сторону, будто его раньше никогда не вылизывали, но Эймонд обхватывает его руками за бедра, и теперь ему никуда не деться. Он словно имеет дело с девственником. Каждое новое прикосновение повергает Люка в шок, заставляет задушено хватать ртом воздух, восстанавливать дыхание шумно и лихорадочно. Движения Эймонда утрачивают любые намеки на мастерство или навык. Он действует на чистых инстинктах. Ему нечего доказывать, только отдавать. Ясно как день, что Люк ошеломлен, что он на грани, но Эймонд никак не может помочь, всё его существо сосредоточено на том, чтобы жадно получить желаемое. Он отстраняется, чтобы усадить Люка на стол, и закидывает его ноги себе на плечи. Спина угрожающе ноет, но Эймонда не волнует ничего кроме того, что находится напротив его рта — наверное, он правда сходит с ума. Он и раньше это делал, с другими партнерами. Но тогда это ощущалось как обязанность — как ответная услуга. Он никогда не чувствовал подобного. Член такой твердый и тяжелый, что Эймонд ощущает, как на головке густо скапливается влага, пачкая брюки. Люк быстро доходит до пика всего лишь от языка внутри жаркой тесноты, от пальцев, ласкающих член, от едва заметного давления на чувствительный бугорок. Смазка наполняет рот Эймонда, бедра вокруг его головы сжимаются, захватывая его в ловушку, а затем обмякают, слабея и подрагивая. Хватка в волосах, которую Эймонд даже не заметил, расслабляется. Люк стонет, и звук этот оглушительный и умоляющий. — Хватит. Эймонд, зачем ты… Черт, — пытается сказать он и обрывает себя на полпути. Вся челюсть Эймонда мокрая, воздух пропитан запахом Люка, рот полнится влагой, и Эймонд уже не уверен, смазка ли это или он настолько не может сдерживаться, что капает на пол слюнями. Этого недостаточно. Этого не хватит надолго. Эймонд сдвигает их, приподнимает бедра Люка, берет в рот маленький обмякший член, столь же мокрый, как всё вокруг них. Люк сначала злится, сжимая руку в его волосах, стараясь оттащить Эймонда от себя, но вскоре сдается — хватка слабеет и он подчиняется. Трясется, пока Эймонд ласкает его ртом, вздрагивает всем телом, застывает на несколько мгновений. — Какого хрена, Эймонд, — сипло скулит он и, кажется, плачет. Эймонд снова доводит его до оргазма. В этот раз всё медленнее и слаще, словно растекающаяся по чужому телу липкая патока. Когда всё кончено, он отстраняется, а ноги Люка разъезжаются в стороны. Эймонд поддерживает его под коленями и оставляет укус на внутренней стороне бедра, прежде чем мозг включается и услужливо напоминает, что обо всём, что сейчас произошло, его никто не просил. Это попросту неприлично. Дымка испаряется. Туман в голове рассеивается. У него все еще стоит, но выносить эрекцию проще, когда шумное дыхание Люка пронизывает воздух. Люк сползает со стола, дрожа, и опускается на пол. Он тяжело дышит, глаза в изумлении распахнуты. — Какого хрена? — снова спрашивает он. Эймонд утирает рот тыльной стороной ладони и размышляет, насколько к месту будет выйти сейчас за дверь, спустится вниз, пройти сквозь ворота и вызвать такси. — Это помогает, — тупо говорит он, — с… — он указывает на Люка. На его тело. Это помогает. — С чем? — С зачатием, — произносит Эймонд, смотря Люку за спину, где обнаруживается лишь деревянный стол. — Я читал. Довольно правдоподобно. Сразу не опровергнешь. По-идиотски, да, но он только идиотничеством и занимается последние недели. Люк разглядывает его в упор. Эймонд проводит рукой по волосам и чувствует место, в котором хвост почти распустился, а остальные пряди спутались и сбились в колтуны под узелком повязки, ведь Люк их дергал. Люк растерянно кивает, тоже избегая его взгляда. Ему хватает благородства не прокомментировать, что они даже не потрахались нормально до сих пор. Эймонд это исправит в рекордные сроки. — Я в офисе, — Люк подтягивает ноги к груди и закусывает губу, — кто-то мог войти. — Я сейчас запру дверь. Люк смотрит на него так, словно он растерял последние остатки мозгов. Он оттягивает свитер, чтобы прикрыть мокрый вход, доведенный до очаровательного розового цвета. Эймонд слизывает с зубов сладкий привкус и намеренно запрещает себе смотреть на то, как грудь Люка вздымается и потирается о ткань свитера, спасаясь от холодного воздуха. — Я экономлю нам время, — замечает Эймонд. — Я думал, ты хотел, чтобы всё получилось четко и без накладок. — Прости, э-э, — лицо Люка немного мрачнеет. Он отводит кудри с лица трясущимися пальцами. — Мне все-таки нужно поработать. Правда. Не знаю, хватит ли времени на… — он опускает взгляд туда, где хватило бы одного нажатия стопы, чтобы ощутить налившийся кровью член Эймонда, и краснеет как девица на выданье. Времени на то, чтобы сидеть на узле Эймонда. Верно. Он сглатывает и кивает. Думает о том, чтобы начать умолять. Хуже — о том, чтобы просто взять, что захочется. Давить до тех пор, пока Люк не сломается. Это будет похоже на одну из их драк. Люк окажется под ним, будет вертеться и скалиться, валяться, как по траве у бассейна Красного Замка после очередного язвительного комментария, но ему некуда будет деться под весом Эймонда. Эймонд всегда выигрывает. Но самая лучшая часть — Люк никогда не перестает бороться. Он никогда не сдается, никогда не сбегает. — Дай мне занятие, — говорит Эймонд вместо этого. Люк встает на дрожащих ногах, словно новорожденный лесной зверёк, и снова опирается на плечо Эймонда, когда колени его предательски слабеют. Эймонд позволяет за себя держаться, подбирает чужие вещи, но не помогает одеваться. Кружевное белье обратно не натянешь, но ничего — теперь им обоим будет некомфортно, должна же быть в мире какая-то справедливость. Эймонд раздумывает над тем, какое количество достоинства ему удалось сохранить при себе после этой ситуации, и число его не радует, но зато он как никогда спокоен. Боль в груди впервые за несколько дней утихает. — Поможешь мне кое с чем, — говорит Люк, усаживаясь обратно за стол, пока в голове Эймонда мелькают непрошенные идеи — он мог бы оказаться под крышкой у Люка между ног, или на кресле, а Люк — сверху… — Это книги бухгалтерского учета, — на лице Люка выражение скептицизма, но Эймонд не воспринимает его всерьез. Только кивает. Книги учета. Легче легкого. А затем Люк укладывает перед ним гигантскую стопку. Эймонд пялится на нее. Она довольно высокая. Хотя бы его член разочарованно обмякает. — Подожди… правда книги учета? — спрашивает Эймонд. Люк смотрит на него как на идиота, но щеки его алеют. — Да. — Ты гребаный хозяин Дрифтмарка. Ты Лорд Приливов. — Титул этот всегда звучал странно и устаревше. — У тебя есть бухгалтера. — Но я все равно должен знать, что внутри. А еще мне нужно рассмотреть заявки на гранты. Это… Эймонд, прости, это будет долгий день. Я думал, ты приедешь вечером. Ты можешь пойти пообедать. Я угощаю, честно. Эймонд игнорирует его и пододвигает стул к столу Люка, а затем притягивает стопку ближе. — Для этого есть компьютеры, ты в курсе? — Дедушка в этом плане был старомоден. Мы уже переходим на цифровизацию, но… — Но. — Седьмое пекло, — бормочет Эймонд, раскрывая верхнюю книгу. Данные о сделках пяти-шестилетней давности. — Ты реально собирался все это читать? — Ну типа того. Я к ним подбирался. — И сколько ты уже изучил? Люк пожимает плечами — на его языке это означает «явно, блин, больше, чем следовало». — Давай бумагу. Побыстрее, — приказывает Эймонд. Атмосфера в кабинете далека от романтической, но Эймонд даже рад. Люк надевает очки и следующие полчаса молча щурится, переводя взгляд с экрана компьютера на стопку документов. В течение дня приходят новые электронные письма, и каждое из них заставляет Люка хмуриться сильнее. Эймонду хочется надавить пальцем на складки на лбу и разгладить их — о чём же беспокоиться маленькому лорду? О многом, по всей видимости. Когда он начинает изучать бухгалтерские книги, отмечая крупные расходы и задавая вопросы, перед ним вырисовывается картина — не счетов Дрифтмарка, а обязанностей его племянника. Зрелище не из приятных. — Скажи честно, — говорит Эймонд спустя время, когда вкус чужой смазки окончательно пропадает изо рта, — почему ты сам занимаешься этой ерундой? — Потому что могу. Эймонд откидывается на стуле и не произносит вслух, что сейчас этой ерундой явно занимается не Люк. Люк повторяет за ним, облокачиваясь на спинку кресла, и запускает пятерню в волосы. — Я не хочу ничего пропустить. И не хочу, чтобы кто-то думал, что меня это не волнует. Наконец, Эймонд видит — Люк старается. Старается преуспеть. Старается заслужить своё положение. Наверное, старается уже давно, но разве Эймонд не знал этого? Он ничего не делает вполсилы. И теперь еще и ребенка хочет добавить ко всем прочим хлопотам. Твоего ребенка, любезно подсказывает сознание. — Ты мог позвонить мне, — произносит Эймонд, понятия не имея зачем. Люк таращится на него. — Позвонить насчет… насчет книг учета. Дрифтмарка. — Я на протяжении года являюсь доверенным лицом твоей матери. — Ага. Да, конечно. Знаешь, что? Я даже говорить ничего не буду. Хорошо. В следующий раз, когда я окажусь в бюджетном кризисе, я тебе наберу, Эймонд. — Звучит неправдоподобно. Эймонд одаривает его мрачным взглядом. — Повзрослей уже. На лице Люка мелькает презрительная усмешка, но она производит не тот эффект, на который он рассчитывал. Эймонд жалеет, что не надел брюки посвободнее. — Да ну? — с вызовом спрашивает Люк. — Да ну, — пискляво передразнивает Эймонд с низкой мягкостью. — Иногда можно попросить о гребаной помощи, тебя это не убьет. — О, чья бы корова мычала. В какой, нахер, вселенной я бы тебя просил о помощи? — Две недели назад это не составляло для тебя никакого труда. Лицо Люка алеет. Часть спеси благополучно слетает с него. — Нет, я имею в виду, с чего бы тебе помогать мне? — Я не бездушный монстр. — Я знаю. — Люк любезно не комментирует, что понятие «бездушный монстр» и предложение изучать бухгалтерские книги ради своего дальнего родственника полярно разнятся. — Необязательно меня. Хоть кого-нибудь. Никому не будет лучше, если ты закопаешься в работе и улетишь в кювет. А когда это случится, то отразится на всех нас. — Это жестокая правда. Дрифтмарк — самостоятельный объект лишь формально; в действительности же это ядро торговли Семи Королевств, точка пересечения между Вестеросом и всем Эссосом. Каждое решение, которое Люк примет с этого момента и до тех пор, пока он не перестанет быть действующим главой этой ветви дома, будет иметь далеко идущие последствия. И Люк это знает. Люк это чувствует. Это очевидно. Эймонду вдруг становится стыдно. Он ничего этого не замечал. Хотя у него и было достаточно времени с тех пор, как Люк занял Плавниковый трон, но каким-то образом это осознание постоянно ускользало, а теперь Эймонд видит — преданность, граничащую с отчаянием. Умение Люка болтать без остановки, но в итоге так и не сказать ничего значимого. Эймонд должен был догадаться. Сколько раз Люк появлялся на пороге его квартиры посреди ночи и трещал до рассвета, ни разу не упомянув причину? Теперь Люк внимательно глазеет на него. Мерзкая ухмылочка притаивается в уголке его губ. — Улечу в кювет? Эймонд вспоминает: дымящийся автомобиль, покрытая дождем дорога, мокрые волосы, осознание, что он не может предпринять ровным счетом ничего. — Я не имел в виду… — Я знаю, — улыбка Люка смягчается. — Спасибо за помощь.

***

Эймонд стремительно входит в рабочий ритм, и день, начавшийся с облака упоительного запаха и терпкой влаги на языке, перетекает в предрассветные часы с ручкой в руке и третьей чашкой кофе на столе. Они ужинают едой на вынос, которую доставляет молчаливый помощник — его любопытный взгляд Эймонд упорно избегает. Люк заговаривает редко и в основном обращается к самому себе, а Эймонду только задает нелепые вопросы. — Звучит как бред, нет? Это реально столько стоит? Все ответы Эймонда встречают хмурый залом бровей, кивок или тихую благодарность. Он устал от бесконечных «спасибо», но здесь они хотя бы оправданы. Здесь он чувствует, что заслужил их. Когда Люк второй раз засыпает над стопкой документов, Эймонд расставляет папки по местам, обходит стол, снимает с Люка очки и будит его. Офис пуст, когда они поднимаются на верхние этажи замка. Низ Высокого прилива служит деловой зоной, возведенный из белого камня, из которого построен остальной замок. Здание старое, верх его предназначен для жилых комнат. Эймонд снова пораженно глазеет по сторонам, пока Люк, спотыкаясь и зевая, ведет его за собой. Эймонд подхватывает его, когда Люк опасно накреняется и облокачивается на перила. Он почти опускает шуточку о том, как же Люк будет умудряться заправлять здесь всем, будучи беременным, но останавливает себя, потому что… а правда, как же? Как мужчина, который не может попросить помощи с дурацкими книгами учета, справится со всем этим сам? — Где твоя спальня? — спрашивает Эймонд, когда они оказываются в широком коридоре. Темные ковры покрывают бледный камень, современные светильники замаскированы под канделябры и пламя свечей. Здесь правда так же тихо, как говорил ему Люк. Люк указывает в конец коридора. — Ты можешь лечь, — он снова зевает, — в любой гостевой комнате. Гостевая комната. Ага, бежит и спотыкается. Насмешливое фырканье заставляет Люка впиться в него взглядом. — Я знаю, что обзываю тебя бесчувственной машиной, но я-то человек, и я был на ногах примерно двадцать часов. Делай, что хочешь, я вырубаюсь. Эймонд на секунду задумывается. Для их договоренности Люку вовсе необязательно быть в сознании, но он уже и так сегодня опозорил себя до невыносимой степени. Если это случится дважды, его репутация никогда не оправится. Люк ждет ответа, не получает его, продолжает путь, а Эймонд тащится следом, потому что любопытство пересиливает здравый смысл. Люк ведь спал в его постели. Они должны быть квиты. Боль в груди ненадолго возвращается, когда Люк переступает порог своей спальни. Деревянная дверь высокая и старая, а за ней — помесь старого и ужасающего нового, едва сдерживаемый хаос: одежда разбросана тут и там, книги валяются по углам, где попало теснятся пакеты с логотипами дизайнерских шмоток, некоторые даже не распечатанные. Эймонд морщит нос и задается вопросом, всегда ли Люк живет в таком беспорядке, или у него просто не было времени ни на что кроме сна. — Ты сам попросил, — замечает он, когда видит выражение лица Эймонда. — Ты остаешься для меня непостижимой загадкой. Люк проходит мимо, задевая его плечом, и обрушивается комом на заправленную постель. — Зубы сначала почисти, животное. — Через минуту, — Люк машет ему ладонью, ни на сантиметр не сдвигая прочие конечности. Эймонд подходит ближе, запускает руку под Люка и поднимает его, получая в ответ раздраженное: — Отстань. Но он чистит зубы. Эймонд присоединяется, чтобы убедиться, что он не рухнет в обморок и не расшибет лоб о мозаичный пол. Ванная тоже в беспорядке, повсюду стопки бутыльков, явно не первой необходимости, но видимо благодаря ним волосы Люка такие шелковистые, а кожа мягкая. Из зеркала на Эймонда мрачно пялится собственное отражение, пока он натягивает спортивные треники Люка, едва достающие ему до щиколоток, распускает волосы, заимствует расческу и находит в ящике запасную зубную щетку. Это домашняя идиллия одновременно изумляет и успокаивает. Когда он возвращается в спальню, Люк уже приютился под покрывалом. Он любезно лег чуть сбоку от центра, оставляя Эймонду не совсем половину даже, но широкий матрас в состоянии уместить и пятерых. Люк шевелится, когда Эймонд забирается в постель. На мгновенье повисает тишина, а затем Люк тихо произносит: — Не стоило сегодня… То, что ты сделал со мной, когда приехал. Эймонд подавляет вздох, накрывает лицо рукой. — Забудь, — как будто он сам может. Как будто будет пробовать. Одно воспоминание заставляет рот наполниться слюной. Он воскрешает в памяти угрюмый взгляд из отражения зеркала: блеск одного глаза, шрам, тянущийся по впалой щеке. «Что ты, блять, делаешь?», спрашивает он самого себя. Но ответ остается прежним уже довольно долгое время: вновь то, что никак нельзя изменить.