Луч поноса

Маглор медленно поднес руку к самому лицу, не веря собственным глазам. Он осторожно, кончиками пальцев другой руки, потянул за край противоожоговой гелевой повязки, которая скрывала его вечное проклятие. В современную эпоху медицина творила чудеса, и этот гель был лучшим, что могли предложить аптеки, но даже он лишь приглушал постоянную пульсацию. Рана от ожога за эоны лет стала частью его существа. В последние десятилетия нового времени, благодаря изобретенным людьми противоожоговым средствам, этот жестокий след от священного камня, наконец, превратился из источника вечных мук в терпимое, но досадное неудобство. Но, невзирая ни на какие лекарства, шрам упорно отказывался заживать полностью. Маглор ожидал увидеть привычную багровую плоть, но под краем отклеившегося пластыря открылась ровная, девственно чистая кожа. Гель сполз, обнажив ладонь, на которой не осталось ни единого следа от прикосновения Сильмарилла. Древнее клеймо, свидетельствовавшее о праве владения и о грехе кражи, исчезло, словно его никогда и не было. Мучительный зуд, ставший за тысячи лет фоновым шумом его жизни, затих. Пальцы, еще секунду назад скованные привычным онемением, теперь двигались легко и свободно. В ангаре стало так тихо, что было слышно, как остывает металл внутри машины времени. Ученый, заметив странную тишину, подошел ближе и заглянул Маглору через плечо. Он поправил очки, переводя взгляд с сияющих индикаторов машины на чистую руку своего гостя. — Послушайте, я вижу, вы в некотором замешательстве, — произнес изобретатель, осторожно коснувшись своей бороды. — Мои датчики зафиксировали мощный обратный импульс. Энергия словно закольцевалась. Скажите, этот ваш жест... вы только что как-то повлияли на свое личное прошлое? Маглор молчал, сжимая и разжимая пальцы. Он чувствовал, как фантомная боль, сопровождавшая его с конца Первой Эпохи, окончательно растворяется в прохладном воздухе ангара. Пальцы двигались легко, без привычной боли, простреливавшей до самого плеча. Он чувствовал, как внутри него что-то огромное и тяжелое, копившееся эпохами, рассыпается в прах. История его жизни, написанная на этой ладони огнем и кровью, была стерта одним нелепым, унизительным, но действенным вмешательством. — Кажется, мы просто отменили саму возможность этого ожога, — тихо ответил эльф, не узнавая собственного голоса, лишенного привычной хрипоты страдания. — Вместо роковых слов я просто... искал укрытие в кустах, — произнес Маглор, и в его голосе прозвучало странное, почти детское облегчение. Он впервые за очень долгое время почувствовал, что тишина в его голове больше не наполнена криками умирающих сородичей. — Весь этот пафос, все эти проклятия... они просто вылетели у нас из головы из-за несварения. И Камень никогда не жег мне руку, потому что я никогда не считал его своим. Ученый озадаченно кивнул, не понимая и доли того, о чем говорит его странный знакомый, но чувствуя, что совершил нечто гораздо более значимое, чем просто трансляция физиологического дискомфорта.