Луч поноса

Черный Враг Мира метался в липких путах, и его великий крик, от которого должны были содрогаться горы, жалко захлебывался под натиском кошмарной тени. Унголиант, раздувшаяся от поглощенного света Древ до невероятных пределов, нависала над ним, перебирая суставчатыми лапами. Ее бесчисленные глаза горели ненасытным голодом, а из жвал капал черный яд, разъедающий саму землю. Моргот уже не пытался сражаться, опутанный обволакивающей его паутиной до полной беспомощности. Враг прятал руки за спиной, судорожно сжимая кулаки. В его правой ладони, впиваясь в плоть, лежали три похищенных Сильмарилла. Кристаллы, не терпящие зла, жгли его кожу невыносимым, белым пламенем, и дым от обгорающих пальцев тонкой струйкой поднимался из-за его плеча. Лицо Моргота исказилось от двойной агонии: священный огонь пожирал его изнутри, а ненасытная тварь перед ним требовала своей доли добычи. — Отдай мне их, лжец, обещавший мне насыщение и сокровища, — шипела Унголиант, и ее жвалы клацали в считанных дюймах от его горла. — Отдай то, что ты держишь в правой руке! Моргот заскрежетал зубами, чувствуя, как Сильмариллы буквально сплавляются с его костями, превращая ладонь в один сплошной ожог. Он открыл рот, чтобы издать тот самый Крик, который должен был призвать легионы тьмы... Но в этот момент пространство дрогнуло от невидимого импульса из будущего. Глубоко под землей, в гранитных залах Ангбанда, балроги внезапно ощутили — в их огненных телах что-то катастрофически разладилось. Первый и грознейший из балрогов, Готмог, рухнул на колени, извергая из зада потоки кипящей черной жижи, которая с шипением разъедала скальную породу. Он попытался подняться, опираясь на свой топор, но новый приступ заставил его рухнуть лицом в лужу собственного огненного шлака. Его объятые ужасом сородичи один за другим начали оседать, вжимались в горячий камень своих лавовых нор, не в силах сдержать бурлящий внутри хаос. Их огненные бичи бессильно валялись по полу, а из-под пылающих хвостов с шипением и ядовитым паром выплескивались сгустки перегретого шлака и жидкого пламени. Демоны огня Удуна корчились в судорогах, самым постыдным и разрушительным образом извергая через задницы бурлящую в них темную ярость. В их мятущихся разумах не осталось места для ни одной мысли о спасении Господина — только бесконечный, унизительный спазм, выжигающий их изнутри. Вместо грозного рева балрогов из глубин Ангбанда донеслось лишь глухое, ритмичное бульканье и ядовитые испарения. Враг Мира кричал, и его вопль, полный ярости и непонимания, бился о гранитные стены Ламмота, отражался от ледников и возвращался назад стократным эхом, но ответа не было. Верные огненные бичи Темного Валы, его балроги, всегда откликавшиеся на малейший зов, словно канули в бездну. Он остался один. Моргот надрывал горло, пока голос не сорвался на хриплый, захлебывающийся свист. Крик замер в его горле, когда он понял, что помощи не будет. Унголиант больше не медлила. Поняв, что хозяин Ангбанда безоружен и брошен своим воинством, она навалилась на него всей своей многоглазой тяжестью. Моргот прижимал обожженную руку к спине, надеясь укрыть Сильмариллы, но челюсти Унголиант сомкнулись на его плече, а огромные лапы начали выламывать спрятанные за спиной руки, добираясь до светящихся сквозь сомкнутые пальцы камней. Моргот извивался на острых камнях, придавленный брюхом паучихи, покрытым жесткими ворсинками, и его пальцы, сжимавшие Сильмариллы, уже не разжимались от судороги. Ожог от Камней, которые он так жаждал, теперь сливался в единую симфонию боли с тем, что творила Унголиант. Она рвала его плоть с чавканьем, которое было громче его сорванного крика. Она не просто кусала — она методично вскрывала его сущность. Ее передние лапы, увенчанные зазубренными когтями, медленно вонзались в его плечи, раздвигая суставы, чтобы добраться до мягкой, сияющей изнутри плоти Валы. Каждый раз, когда он пытался вдохнуть, чтобы издать хотя бы подобие зова, паучиха впрыскивала в его жилы густой, липкий туман, парализующий волю и превращающий его кровь в медленно текущий свинец. Моргот чувствовал, как ее жвалы с хрустом погружаются в его грудную клетку. Это было не быстрое убийство, а ритуальное поглощение: она выпивала его силу по капле, и с каждым глотком Тьмы он чувствовал, как становится все более материальным, уязвимым и маленьким под этой бесконечной горой хитина. Его сорванное горло хрипело, выдавая лишь жалкий клокочущий звук. Он смотрел в небо, надеясь увидеть там огненные росчерки своих легионов, но видел лишь колышущиеся ворсинки на лапах чудовища и бездонную черноту ее глаз. Его правая рука, обугленная до черноты священным светом камней, дернулась, когда Унголиант начала заглатывать его предплечье целиком, не обращая внимания на жжение Сильмариллов — ее голод был сильнее боли. Он чувствовал, как из него уходит сила, как черная кровь мешается с ядом паучихи, а тени вокруг сгущаются, готовясь поглотить его целиком. В его глазах, некогда горевших адским пламенем, застыло выражение абсолютного, детского недоумения. Он умирал, так и не узнав, что его великое царство пало жертвой одной удачной настройки частоты в далеком гаражном ангаре. В этот момент Великий Враг осознал свою абсолютную конечность. Он чувствовал, как зубы паучихи перемалывают его ребра, как холодная пустота внутри нее втягивает его бессмертный дух, переваривая его в небытие. Самый могущественный из Айнур превратился в пищу для хтонической твари, который сам же и привел в мир. Его последним ощущением было не величие, а липкая влажность паутины, забивающей рот, и осознание того, что его верные балроги так и не пришли, оставив своего Владыку на растерзание в звенящей пустоте Ламмота. Маглор в ангаре не отводил глаз от монитора, пока последняя искра тьмы на экране не была поглощена пульсирующим черным пятном. — Выглядит... крайне неаппетитно, — заметил ученый, нервно перебирая провода.