"Однажды далеко не в сказке: Когда террор тут правит бал"

      Напряжение было пиковым. Я вновь шагнул дальше, чем себе могут позволять люди моего статуса. Я прямо предчувствовал, что последствия для меня будут куда серьёзнее, чем обычно...Но от своего отступать я не намерен. Отступить сейчас — означает обречь Эльзу...Однако в том и так моя вина, скорее всего. Я её взболомутил. Я подтолкнул наших отцов на это...Но коли я начал эту войну, то подписывать капитуляцию я и не подумаю.       —...Поднимай.—прошипел я Оливеру, указав на свою перчатку у его ног. Однако тот не шелохнулся. Он просто замер, дёргая взгляд от пистоля ко мне и обратно, начиная по новой.—Под-ни-май.—повторил я по слогам, на что первая посторонняя реакция стала для меня неожиданной...Эльза положила свою ладонь мне на руку, которой я целился в брата, и стала нажимать на неё, призывая опускать.—...Эльза, я тут тебе не уступлю, прости.       —Ты себя погубишь, дурак.—прошептала она.       —Уж лучше так, но тебе я такой участи не позволю предаться.—ответил я.—...ПОДНИМАЙ!—откровенно закричал я на Оливера.       —Ханс!—выкрикнул отец, после чего все обратили внимание на него.—...Довольно. Сдай оружие, иди в свою комнату, апосля с тобой беседа будет.       —...Вы ещё не поняли, папенька?—спросил я с притворной улыбкой, а за тем убрал её в момент.—В разговорах толку нет, пустое всё. Поступки лишь значение имеют. И позорной трусости не явлю я для неё. Уж извольте сразу рубить с плеча, ведь это я посмею.—проговорил я, после уставившись в Оливера вновь.—...Я, в отличие от тебя, имею представление о чести. Я не насколько оскотинился из-за младшинства. Поднимай и мы покончим с этим.       —Ты с ума сошёл.—нервно усмехнулся Оливер.—...МОЙ БРАТ СОШЁЛ С УМА!—заявил он на зал.       —Я сошёл с ума!? Это ты рассудка лишился напрочь и крупиц его остатков замёл во тьму бесследно! Или не ты несколько минут назад воспользовался барьером языков, чтобы соблазнить и невинности лишить девушку, что уверовала в то, что ты её в жёны в будущем возьмёшь!? В итоге ты её просто опорочил, в том и дела весь конец!       —...Что?...Ты о чём?—спросил Оливер изображая непонимание, а за тем он повернулся к отцу.—...Отец, кажется...Ханс не здоров...Сильно.       —...Кажется да...Стража. Принца Ханса под замок.—приказал отец, но за тем я указал на девушку, у которой ещё были признаки недавней истерики.       —Может, тогда, лично спросим!?...(фра.) Мадемуазель, я глубоко прошу прощения, что мне приходится так срывать маски...но без ваших слов ваша печальная судьба, быть может, постигнет...моё сердце...Пожалуйста.—взмолился я к девушке, которая посмотрела куда-то за меня. Проследив за её взглядом, я увидел, как на неё смотрел Оливер. Пристально, холодно...А потом прозвучал и её ответ.       —(фра.)...Я...понятия не имею, о чём вы, Ваше Высочество...—прошептала она, стараясь звучать как можно тише.       —Тебе не совестно пытаться вовлекать гостей в свои бредни?—спросил Оливер, но за тем из толпы выбежала служанка, которую стали молча провожать взглядом. Когда она стала подниматься к моей семье, гвардейцы хотели преградить ей путь, но моя мать приказала жестом её пропустить. Видимо это была одна из её личных слуг. Подбежав к матери, служанка что-то стала шептать ей на ухо и лицо моей матери стало бледнеть и мрачнеть одновременно. За тем она взяла служанку за руку, подвела к отцу и они обе стали ему что-то объяснять. Реакция стала стремительно меняться и у него. Только вместо гнева и немилости проявлялся шок. Повернувшись к нам, он долго стал смотреть на нас. Оливер начал нервничать.       —...Отец, что-то не...       —Замолчи.—упавшим голосом отрезал отец, после чего он развернулся и стал идти к трону. Однако на полпути он пошатнулся и едва не упал, но смог устоять. Братья, что были ближе всего к нему, сразу поспешили удостовериться в его здоровье. Даже тёмный Торстен выразил обеспокоенность. Однако отец жестом показал, что всё нормально и сам дошёл до трона, а после сел в него.—...Ханс, дуэль дозволяю. Но только до первой крови. Мне вас обоих наказывать. Оливер, или принимай дуэль, или ты меняешься с Хансом.       —...Я...не понимаю, отец. В чём именно?—спросил Оливер.       —В очереди на престолонаследии.—от этих слов все братья ошарашенно уставились на отца, а сам Оливер чуть ли челюсть не уронил.—Дабы у тебя был стимул, то право выбора вида дуэли за тобой.       —...Т-тогда...н-на пистолетах?—пролепетал он.       —Уверен?—спрашиваю я его...а за тем стреляю в петлицу его мундира так, чтобы пуля потом никуда не попала.—Мне весьма интересен был процесс стрельбы. Если я специально смог эту верёвочку срубить, то тебя оцарапать мне ничего не стоит.       —...Тогда сло...       —Флютинг тебе победу тоже не сулит. Об этом Якоб тебе без утаек подтвердит.       —...Музыка.—заявил Оливер, сразу став чувствовать своё торжество. В момент он заулыбался.—Дуэль — это поединок. Музыкальный поединок тоже бывает, верно?       —...Хорошо.—киваю я, отбрасывая короткий меч и пистоли. Усмехнувшись шире, Оливер поднял мою перчатку.       —Я начну, не возражаешь?       —Я-бы хотел поставить конкретные условия в случае победы и проигрыша одного из нас.—заявил я, но посмотрев на отца. Тот кивнул.—...Моё требование простое. Побеждаю я — я остаюсь на своём месте в очереди, но наши с Оливером помолвки полностью расторгаются и таковые более никогда не заключаются.       —...Может ты ещё потребуешь, чтобы Эльза тебя ждала?—влез Агнарр.       —Брат мой, сейчас твои личные соображения лишние.—отрезал отец.       —Такого я просить не могу.—ответил я Агнарру, прежде чем он отреагировал на ответ отца.—...Мне хватит и того, что Эльза не будет принадлежать червю, которого я вынужден братом величать.       —...Эти требовании я считаю приемлемыми.—заявил отец, на что Королева Адалинда явно захотела что-то сказать, но не успела.—А старые обещания пройдут, после мероприятия, дополнительные обсуждения в личном порядке...Оливер, ответное требование?       —...Ханс выйдет из очереди на престолонаследие.—заявил он, от чего все уставились на меня.       —Согласен.—ответил я не колеблясь.—Как сражаться будем?       —А просто. Чья музыка признана будет большинством — тот и победит.       —...Время на подготовку есть?       —Сколь угодно.       —...Тогда прошу часов три.       —Думаешь успеть за три часа выучить хоть одну композицию на хоть одном инструменте?—усмехнулся Оливер, после чего его улыбка пропала и он подошёл ко мне вплотную.—У тебя ещё был шанс до того, как отец дал мне право выбрать "оружие". Теперь его у тебя нет. Я тебя уничтожу и мне огромное удовольствие доставит забавляется с, как ты выразился, "твоим сердцем"...—прошептал он, после отойдя от меня.       —...Так и быть. Три часа вам на подготовку. До той поры вечер продолжается...Прошу, гости, веселитесь! Ешьте, пейте, танцуйте!—заявил отец, после посмотрев на Агнарра и Аделинду. Те, переглянувшись, направились к нему...а я получил удар по голове. Лёгкий.       —...Тупица...—прошипела Эльза.—Ты хоть понимаешь, чем ты рискуешь?       —В сравнении с тобой, моё право на трон — звук пустой. Я-то без него прожить способен.—ответил я ей, после коварно усмехнувшись, от чего Эльза впала в ступор.—К тому-же...Оливер всё равно выбрал поле сечи, где у него не будет шансов, даже не смотря на то, что я не умею играть ни на одном инструменте...

***

      ...Нотная грамотность...в конце 18-ого века имеет свои нюансы...Прежде всего — время. Если у вас нет печатного станка или, как минимум, пару десятков переписчиков, то написать композицию для целого оркестра — задачка на несколько недель с тем качеством бумаги и материалом пишущих принадлежностей...Что-ж, Оливер выбрал биться музыкой...Я принял это легко. Я знал, что он тот ещё виртуоз на скрипке и что прямым способом мне с ним точно не тягаться...Но кто сказал, что я должен играть на музыкальном инструменте? Пою я тоже, по-своему мнению, не ахти...зато пишу, уже по-чужим мыслям, отменно. И дирижировать я способен, как и разъяснить, где, что и когда играть...Минус, опять таким, во времени. Мне мало того, что нужно было написать ноты для тридцати человек, так ещё нужно было иметь в запасе время на, хотя бы, одну репетицию...Собственно за тем три часа я и затребовал. Было-бы возможно больше — то хотя бы 5-6. Но через такое время уже-бы мероприятие кончилось, а я желал наказать Оливера прилюдно...Но главная сложность появилась там, где её не ждали...       Текст песни.       Переписать на датский, чтобы всё звучало лаконично и красиво, было не сложной задачей...Сложной задачей стало найти главного солиста...вернее солистКУ. Композицию, которую я избрал, имела такую тематику, которая редко пользовалась популярностью в мире музыки в данное время. Конечно, была готика, ужасы, бесовщина, предки хорроров...Но, преимущественно, в литературном виде, реже в художестве. А музыка с трудом такое передавала, только если со словами, но исполнять такое мало кто решался. Но мне удалось найти подходящий голос.       Репетиция шла в отдельном зале и пение тоже репетировалось отдельно. Композиция была не просто инструментом победы в моей дуэли, она также была и посылом, протестом, выражением мнения...Я не был уверен, поймут ли мои мысли окружающие, но я на то надеялся. Конечно, это риск, но...Что сложнее? Управляться одним инструментом? Или руководить целой системой этих инструментов?       Вскоре время вышло. Кабы не переписчики, которых я нашёл, я, возможно, был бы заранее повержен. Но сейчас я лишь терпел спесь Оливера, предвкушая, как он падёт...Фактически он уже пал и даже ниже меня. Однако у него был шанс быть нетронутым.       ...Но я его заберу.       —...И где твой инструмент?—спросил с насмешкой Оливер, осмотрев меня. Сам-же он уже держал скрипку, блестевшую от лака.       —Можешь быть уверен, он здесь.—ответил я, от чего губы брата чуть скривились.       —Не тените время, пожалуйста.—проговорил отец.—Господа! Прошу внимание! Дайте пространство в центре! Мы начинаем!—прогремел отец на зал, после обратившись к нам.—...Хочу, чтобы вы знали...вы в любом случае получите взбучку...Кто начинает?       —Я. Как и условились.—заявил Оливер.       —Именно так.—указал я на брата, ответив вместе с ним.       —Что?—не понял он, уставившись на меня.       —Поражения страшусь, оттягиваю до конца.—ответил я со скепсисом, на что Оливер нахмурился и вышел в центр зала.       —...Я уничтожу твою гордыню, братик.—улыбнулся он, после подняв смычок...и тут понеслось.       Всё же надо было признать. Оливер умел управляться со скрипкой. Ему даже нот не нужно было, чтобы играть. Правда его репертуар был древний, как история христианской Дании. Он словно передавал не эмоции, не чувства, а отражал природу. Играл на понятном и привычном для большинства. Играл он не долго, чуть больше минуты, но ему этого хватило, чтобы получить овации зала.       —Благодарю, благодарю, всегда рад, господа.—раскланялся он, после уставившись на меня с улыбкой чёртика.—...Попробуй пересилить.—проговорил он, после поднявшись ко мне и указал на место, где он выступал.—...Ой...только я, что-то, всё ещё не наблюдаю твоего инструмента...Или ты вздумал пением покорить сердца и высокие ума?—спросил он с усмешкой, на что я ответил ему тем-же.       —...Оркестр — вот инструмент дирижёра.—ответил я, от чего Оливер застыл.       —...То есть?—не понял он.       —Ты выбрал музыкальный поединок. Но ты не говорил, что я сам должен играть на инструменте.—сказал я, после подойдя к трону отца и, вытащив из под него ящик с нотами, продемонстрировав их самих.—Пока ты расслаблялся и просто выбирал, что-бы сыграть, мне пришлось напрячься, чтобы расписать партии каждому. Скрипка дирижёра — оркестр! Музыканты — его струны! А смычок — его собственное умение добиваться от остальных нужного звука в нужное время!...Маэстро, не в обиду вам, отдохните немного!—обратился я к старому дирижёру, на что он поклонился и указал мне на своё место. Я сразу подбежал к музыкантам и раздал им листы, которые они уже учили. За тем я подозвал мою солистку, коей оказалась дальняя родственница дирижёра, потом я встал на место маэстро и тот передал мне палочку.       —Уверены, что готовы стоять спиной?—спросил он.       —Позади меня профессионалы, не так-ли?—спросил я с улыбкой, на что дирижёр ещё несколько секунд поколебался, но, в итоге, кивнул и отошёл. Осмотрев зал и убедившись, что я вижу лица всех, чей реакции я-бы хотел видеть, я щелкнул пальцами три раза и поднял руки...и началось       Когда закричали барабаны, отбивая, практически варварский для людей этой эпохи, ритм, да ещё так громко, настроение в зале в момент изменилось...Народ испугался такого начала. А когда в ход пошли гулы духовых и смычковых, они откровенно стали недоумевать. Ещё-бы. Это звучало не как классика с изяществом, не как военное с чётким дисциплинарным ритмом. Это была дикая стихия...Собственно Оливер пытался музыкой выразить природу Дании...Я-же выражал природу человека...Непокорного человека. Затишье из хора подлило храбрости моему зрителю, но не настолько, чтобы позволить выразить неодобрение. Лишь недовольные взгляды полетели в меня без слов. Учитывая тот факт, что репетиция была всего одна, а такой тип музыки музыкантами явно исполнялся впервые, я улавливал огрехи, которые были неясны остальным, ибо они просто не имели представление о том, как должно звучать "Плохое яблоко"...Но это была только лёгкая часть. Разминка...Настоящий ужас начинался после гула тубы...после который пошли первые слова.       —Время, как река, вдаль течёт неумолимо.       Я, лишившись сил, в нём кручусь-верчусь неудержимо.       В круговерти дней и заметить не успел я,       Как моя душа покидала тело.       Когда пошли слова вместе с музыкой, это придало атмосфере и композиции более сильный окрас. И не сказать, что это осветлило её. Учитывая языковые барьеры, то некоторые всё ещё оставались в возмущении или тревоге от музыки, просто не слыша слова...Но те, кто датский понимал...Сразу стало видно, как на их лицах стало проявляться призрение и брезгливость.       —Даже не могу шевельнуться, вот задача,       Яростный поток размывает время, не иначе.       Что вокруг меня? Ничего не понимаю.       "Я - всего лишь я" — вот, что точно знаю.       И ведь осудить нельзя их. Конец 18-ого века, иные нравы. А такая тематика — практически богохульство...Особенно это мнение выражалось на кардинале Испании...Но умами управлять довольно-таки легко. Музыка пригвоздила всех. А слова начали морозить...Становилось ясно. Я хочу, чтобы они всё дослушали...И они дослушают...И хотят они того или нет, но увидят, как видеться мир тем, кто смотрит дальше и шире. Пусть даже если это поселит в них ужас.       —Грёзы вижу я или это — пустота?       Бесполезные слова с губ слетают просто так.       Обессилев от тоски, от страданий и проблем,       Не хочу так больше жить, лучше чувств не знать совсем.       Данные слова, пожалуй, самые ужасающие для данного общества. Более простые умы могут запросто сразу воспринять это как буквальное признание в желании самоубийства...а реакция семьи была живее более остальных. Хотя вначале большей части стало казаться, что они ослышались. За тем пошли слова, которые почти повторяли мой собственный отец отцу и до кого, а до него реальность должна была дойти быстрее остальных.       —Коль окликнешь ты меня — не отвечу ничего.       Не достичь твоим речам больше сердца моего.       Если сделать этот шаг — изменю весь мир в момент.       Погружу его во мрак, погашу навеки свет.       Я не тот злодей, желающий зла во имя зла...Но есть такие вещи, которые я терпеть отказываюсь. И старая система — одна из них. Я был уже в клетке, я её ощутил, едва попал в этот "сказочный" мир...и я знал свободу. А кто жил в клетке и познал свободу уже не приемлет клетку вновь...Однако чего стоила миру одна Великая Французская Революция?       —Есть ли в завтра место мне? Есть ли в завтра место мне?       В этом бренном мире жить есть ли смысл или нет?       Может, так диктует боль? Может, так велит тоска?       Я не знаю до сих пор, не пойму себя никак.       Адресованный вопрос, если читать по глазам, на который ответ давать никто не хотел. Но и он не требовался, ибо это был монолог с душой. С прожитым. Прошедшим. Отречённым.       —Так устал я от всего, шевельнуться не могу!       Поведение людей ты пойди-ка истолкуй!       Если вдруг переменюсь и сначала всё начну,       То смогу ли в белый цвет я окрасить эту тьму?       Я не сторонник демократии. Не сторонник республиканизма. Но и просто так оставлять те вещи, порядки, что есть, просто нельзя. От этого начинает гнить, нарывать и смердить не только государство и династия, но и само общество...Мировое общество...И высшие круги так к тому привыкли, что просто невозможно различать, когда они лгут, а когда искренны...Становится иной раз понятны парижские зверства.       —Время, как река, вдаль течёт неумолимо.       Я, лишившись сил, в нём кручусь-верчусь неудержимо.       В круговерти дней и заметить не успел я,       Как моя душа покидала тело.       Даже не могу шевельнуться, вот задача,       Яростный поток размывает время, не иначе.       Что вокруг меня? Ничего не понимаю.       "Я - всего лишь я" — вот, что точно знаю.       Грёзы вижу я или это — пустота?       Бесполезные слова с губ слетают просто так.       Обессилев от тоски, от страданий и проблем,       Не хочу так больше жить, лучше чувств не знать совсем.       Коль окликнешь ты меня — не отвечу ничего.       Не достичь твоим речам больше сердца моего.       Если сделать этот шаг — изменю весь мир в момент.       Погружу его во мрак, погашу навеки свет.       Да, для вас я теперь становлюсь каким-то одержимым бесом. Ненормальным. Уродом...Не такова-ли участь злодея? Когда раньше, когда позже...Какая разница?...На меня и так не клали надежд, так пусть их не будет ни у кого вовсе, как и сомнений, что терпеть я не буду...Но даже если моё "завтра" будет светлым...если будет там мне место, по разумению моему и остальному...то будет ли это "место" в остальном мире? Особенно такому-то, как я. Как там говорят? "Яблоко от яблони"?...Что-ж. Видно это яблоко упало слишком далеко.       —Есть ли в мире место мне? Есть ли в мире место мне?       Правда ль в жизни смысла нет? Правда ль в жизни смысла нет?       На вопросы о себе я даю ответ простой:       “Всё, о чём вам нужно знать: я — всего лишь плод гнилой."       Да! Смиритесь! Меня вам не исправить! Я из другого столетия, практически другого мира! Мои ценности не родни вашим. Если быть таким, как я, означает быть худшей частью династии и её позором...тогда я приму это с гордо поднятой головой и твёрдым взглядом, но ни в слезах и золотой клетке! Без неё я жить способен! А способны-ли вы?!       —Есть ли в мире место мне? Есть ли в мире место мне?       Правда ль в жизни смысла нет? Правда ль в жизни смысла нет?       Если вдруг переменюсь и сначала всё начну,       То смогу ли в белый цвет я окрасить эту тьму?       Да, к вам обращаюсь. Ко всем вам. От вас мне нужен ответ. Для себя я его знаю, однако ваше мнение мне необходимо, чтобы понимать, насколько вас стоит вообще ценить...Чтобы понимать, сколько ценен в глазах ваших был я.       —Всё же, Грёзы вижу я или это — пустота?       Бесполезные слова с губ слетают просто так.       Обессилев от тоски, от страданий и проблем,       Не хочу так больше жить, лучше чувств не знать совсем.       С теми, кто предпочитает видеть только то, что перед ним...с теми, кто смотрит лишь в небо и никогда не захочет опустить взгляд вниз, к тем, кого должны защищать...От таких я не желаю слышать никаких учений. Мой выбор сделан, я не среди золотой элиты мира сего. Но я среди них затерян, а значит я и должен делать всё, чтобы эта элита была полезна низам...       —Коль окликнешь ты меня — не отвечу ничего.       Не достичь твоим речам больше сердца моего.       Если сделать этот шаг — изменю весь мир в момент.       Погружу его во мрак, погашу навеки свет.       ...Вы ведь не допустите реформ...добровольно...Вы до последнего будете цепляться за старые устоит, которые заставляют ваши страны гнить. И будете цепляться до тех пор, пока не прольётся ваша голубая кровь. Простой пример тому, что после отречения Наполеона многие законы революционной Франции не менялись, дабы не гневать народ, в чьих умах была память свежа о Бурбоновской абсолютной монархии...При чём, вместе с тем, они были готовы позабыть и Робеспьеровский террор.       —Если я шагну вперёд, если я шагну вперёд,       То всему конец придёт, то всему конец придёт.       Если буду я грустить, если буду я грустить,       То смогу ль, увидев свет, грех свой тяжкий искупить?       Я ведь для вас не больше, чем позор, верно? Девиант, помеха, неудобный...Вам не нравилось каким я был раньше, а с тех пор, как случилось это "подселение", вам не стал нравится и новый "я". Даже наоборот...Для вас само существование моё является греховным, так?...Мне не жаль вас разочаровывать, но с тем вам придётся смериться. А заодно я могу сказать вам точно, что вы правы...И того вам следует бояться.       Я не так много видел в этом мире. Не так уж и много знаю...Но я стремлюсь к этому. Изучаю, анализирую. Даже если мне запрещают, отбирают. Я побывал за пределами дворца, за пределами его территории, бывал в столице и видел её обе стороны. Даже видел Швецию на другом берегу, пускай и очень смутно...Но это лишь малая часть от неизведанного.       —Про тебя и про себя ничего не знаю я       И про всё, что есть вокруг, тоже, честно говоря.       Если очи разомкну, прогоню кошмарный сон -       Бренный мир я погублю, тьмой навеки станет он!       А значит пора начинать действовать решительней, чем когда либо...       ...Когда музыка стихла, воцарилась долгая гнетущая тишина. Я закончил исповедь, закончил высказываться чужими устами и руками...Лица гостей, практически, не изменились...Для них всё было чуждо. От начала и до конца. Принёс с собой я, в разумении их, мерзость, отражающую тёмную сторону души, что так прекрасна схожа с жизнью моей. Украсть посмел дар чужой эпохи, что даром является не краше троянского коня, али Пандоры глиняный расписанный с муками сосуд.       Застывшие эмоции были мне заместо аплодисментов. Не случай это, когда рукоплещет зал и артисты на поклон выходят. Но победой Оливера это уже быть не может. Сложность и искусность тут отрицать просто невозможно...И лишь одна душа осмелилась овации воздать. Одна осмелилась, но ту-же смолкла под чужое осужденье. Пускай не долго, но крупицы спокойствия смогли в мою душу привнести открытой радости чужой мгновения, восхищенья.       —...Это...трудно оценивать.—произнёс наконец отец, вырвав меня из раздумий и я вновь стал мыслить трезво. Беспокойство подкралось незаметно, я начал осознавать, на чьём суду я был. Здесь было не так всё однозначно. Здесь я могу и проиграть и тогда...Тогда...останется лишь сбежать с Эльзой. Или-же совершить братоубийство и быть именем Каина оклеймённым. Что угодно...но допустить для Эльзы судьбу быть под руку с ним — я не посмею.—...Я впервые слышу подобную...какофонию...Боюсь, без настоящего маэстро здесь не обойтись, но я сомневаюсь, что наш сможет...       —(нем.) Ваше Величество, прощу я прощение сердечно! Но таковым осмелюсь я себя считать!—воскликнул один из гостей, после выйдя в центр из топлы и поклонившись моей семье.—(нем.) Коль окажите мне честь, изволю взять на себя сей суд.       —(нем.)...Прошу прощения, но вы...       —(нем.) Ах да, простите. Мои манеры...До глубины души, ножом калённым, композиция прошлась, словно лезвие Сюрта по Иггдрасилю...Моцарт. Вольфганг Амадей. К вашим услугам.—проговорил немец, после чуть присев с широкой улыбкой.       —(нем.)...Тот самый?...Ну что-ж, приветствовать вас мы рады! Прошу, маэстро! Рассудите!—заяивл отец с наигранной вежливой улыбкой, после чего композитор повернулся ко мне и подошёл, став долго смотреть в глаза...А потом, внезапно, его губы затряслись, он закрыл их рукой и он заплакал.       —Ой, ам, я это...(нем.) Маэстро, всё хорошо?—сразу обеспокоился я, не понимая причин такой реакции.       —(нем.) Мне просто...стало всё понятно в миг.—ответил он, после став приходить в себя.—(нем.)...Ваша композиция, Ваше Высочество...кто-то назовёт вульгарным, богохульным, отвратным...Я не смогу с ними не согласиться хоть от части...Ведь верю я в то, что музыка — гармония и должна счастье нести...Но картинное мастерство и литература вовсе не однообразны и раскрывают в себе всё человеческое естество! От самых светлых черт творца, до самых тёмных! Если музыки зовётся умами нашими "искусством", то как может она по определению сему хуже быть своих братьев и сестер исполненных кистью и пером!?—воскликнул он, обратившись к гостям, а за тем он взял меня за руки.—(нем.)...Тёмным сном долго спал мой разум. Давно не знавал ни радостей, ни болей, жизнь померкла и стала мне скучна. Яд меланхолии поверг недра души моей заблудшей. А ныне горячо желаю дорогому другу моему, Антонио Сальери, хвалу и почести воздать за то, что вырвал из моих собственных оков меня на столь долгую и дивную прогулку и за то, что счастье подарил мне слышать вас сегодня, пускай и горестны и тёмные мотивы были у вас-же самого...Устами я чужими вас услышать смог предельно ясно. Давно я не умел поверхностно читать, смотреть и слышать, чтоб сказать, что было всё ужасно. Напротив, ослепительно до слёз моих глубинных чудесно и прекрасно. Молю, молю вас горячо, путеводитель мой, одарите меня вашими листами, чтобы смог по Старому и Новому Свету их разнести! Да, то было страшно, больно и к гармонии не стремилась ваша музыки вовсе, но это нечто НОВОЕ, НОВАТОРСКОЕ И СМЕЛОЕ! Я забыл, как таковым мне быть самому, меня помнят не по новому, по старым лишь свершениям! Это долго и сильно меня тяготило, и вижу я новый свет в вашем лице и свершении сегодня!       —(нем.)...Честно говоря, я с трудом сейчас понимаю всё, что вы говорите, потому что я знаю немецкий, но я знаю его на уровне простой вариации, которую использует простой люд. Однако я рад, что вам...скорее-всего, понравилось, да?—спросил я, на что композитор закивал.       —...А я? Про меня что скажите?—влез Оливер, на что Моцарт слегка оторопел, но остался при своём чудном настрое.       —(нем.) Брат мой, не знает языка. Интересуется вашего мнения о его игре.—перевёл я Моцарту.       —(нем.) Ох, да, верно. Запамятовал я в чувстве изложении. Игра его прекрасна. Однако не тронула меня она совсем. Да, я видел, слышал, чувствовал природу вашей прекрасной страны, но...Она была простой. Ваш брат пытался изложить то, что он видел и слышал. Но не то, что чувствовал он сам...К этому, увы, пришёл я сам...Иное дело вы...—проговорил композитор, после обратившись к залу.—(нем.) Дамы и господа! Вот вердикт мой! Принц Ханс триумфатор на этом поле!—заявил он, после став очень живо аплодировать мне. Из-за авторитета композитора, али искренне, его аплодисменты стали поддерживать и остальные.       —...Коли так...Помолвки 12-ого и 13-ого принца расторгнуты. Детали возможных компромиссов или консенсусов я лично обсужу с главами домов, чьи претендентки были помолвлены с моими сыновьями.—заявил отец, после чего слово взял Агнарр.       —В том нету смысла, брат мой.—проговорил он.—...В настоящий момент от Дании ничего не нужно мне. И меня этим ты не обидел...Перед кем и нужно тебе объясниться, так перед леди фон Закс.—проговорил он, после направившись прочь, оставив за себя жену и дочерей. Видимо ему необходимо было многое обдумать. Не вытерпев такого унижения, Оливер сразу направился ко мне, а когда подошёл, схватил за грудки. Сопротивляться я не стал. Знал, что при желании уложу спокойно.       —...Я тебе это вспомню, братишка. Поверь, вспомню. Не забуду, не поленюсь и запомню этот день как следует. И когда придёт день, ты будешь просить прощения, а я буду глух.       —...А сейчас тебя слух твой не подводит?—сострил, вызвав пламя в глазах брата.       —Оливер!—окликнул брата отец, на что он напрягся и медленно повернулся.—...Отойдём в сторону, сын. Надо поговорить. Ханс, ты готовься, будешь следующим. Господа! Инцидент исчерпан! Прошу! Продолжайте веселье! Маэстро! Разбавьте тот мрак, что был нам устроен!—заулыбался отец, после ещё раз поманив за собой Оливера, который заметно побледнел. Ему уже было не до меня и он, отпустив мой костюм, поспешил за отцом, скрывшись с ним за одним из проходов.       —...Я говорила, что ты дурак?—услышал я за собой голос Эльзы. Развернувшись на него, улыбка сама собой полезла на лицо.       —От тебя, если быть честным, это приятно звучит.—сказал я, на что она фыркнула.—...Думаешь, я слишком многим рисковал?       —Думаю, что да.       —Что-ж, признаю. Да, многим. Потерял-бы тебя, уже бы эту потерю восполнить не смог.—произнёс я, на что Эльза чуть покраснела. Но лишь немного. Видимо начала уже привыкать к моим смущающим слух словесным оборотам. И вновь заиграла музыка. Те, кто побыстрее хотел "перебить музыкальное послеслушанье" сразу поспешили танцевать. Остальные-же "стресс" заедали и запивали.—...Может потанцуем ещё? Авось в последний раз когда можно будет свободно?       —Думаешь, разделят и запретят потом?       —Коли так — украду и на регалии махну.—улыбнулся я, после почувствовав неудобство.—...Что-то не так...—прошептал я, на что Эльза указала за мою спину. Повернувшись...—...А, точно....(нем.) Ваше Высочество?       —(нем.)...Я огорчена. Сильно. И выражаю вам своё недовольство, принц Ханс.—проговорила Белоснежка, недовольно сверля меня взглядом. За тем она глубоко вздохнула и посмотрела на Эльзу.—(нем.)...Она знает немецкий?       —(нем.) Я переведу.       —(нем.)...В таком случае...передайте, что я желаю искренне ей счастья с вами. О такой преданности сейчас можно только мечтать, а она, видимо, получила один из самых дорогих сокровищ этого окраса.—произнесла она, после направившись прочь, затерявшись в толпе. Мачехи её нигде не было видно.       —...Она...что-то мне говорила?       —...Мммммда.       —...И что?       —...Искренно пожелала тебе счастья со мной, так как таких преданных, как я, редко встретишь среди дворянства и монарших.       —...Что-ж. Она права. Есть такое, пожалуй.—улыбнулась Эльза, после протянув мне руку

***

      То, что было дальше, наверное, больше подходит сказке про Золушку. Только в совсем уж странной вариации. Будущая королева и жадный до власти 13-й принц, готовый идти по головам в прямом и переносном смысле, борются и отстаивают свою ненормальность в привычной всем системе и наслаждаются простым временем друг с другом, когда им обоим нет и шестнадцати...Не знаю, как бы такую сказку встретили во времена Уолта Диснея. Это больше похоже на то, что компания выпускала в последнее время. Срыв стандартных шаблонов, переворачивание, переосмысление...благо без повестки и Белоснежка не арабка. Сколько мы танцевали? Её в пору стать инструктором по танцам, ей богу. Я с ней так всем видам научусь. Первые два ещё считались, остальное уже...Когда стало ясно, что хватит, а об этом нам сказала усталость, мы решили проветрится.       Оливера, к тому моменту, давно отпустили. Но меня отец не вызвал. Он просто изредко поглядывал и давал жест...что пока могу отдыхать. На воздухе мы делали практически тоже самое, что и в нашу первую встречу той ночью. Сидели, болтали, пили чай, я попросил. Даже в шахматы играли. Эльза сказала, что будь с нами Анна, у которой запас энергии был гораздо больше нашего, а иначе её ничуть не угасшие пляски в зале не объяснить, то она бы нас разнесла в пух и прах...Заодно образовалась атмосфера, аналогичная той ночи возле Копенгагена...Только откровений было больше и меньше увиливаний...В тот момент я понял, что теперь мой черёд был делать шаг и я сделал. Не без страха, но сделал. Не сказать, что было лучше первого раза, но...Кабы не моё происхождение 21-ого века, я бы, наверное, поступил бы как Оливер и отвёл-бы Эльзу уже в свою спальню. Возраст согласия здесь начинался с 10-ти, а то и с 9-ти. Так что я уже мог заняться с Эльзой любовью...но даже если я не считал нас детьми, то я считал нас приближёнными к ним подростками. Было рано. Слишком рано...И вот уже, примерно, к трём часам, когда начинало светать, отец позвал меня.       С Эльзой я распрощался галантно. Руку поцеловал. К моему удивлению, она не была холодной и даже не прохладной...Видно сестринская любовь немного не у дел. Отец завёл меня в кабинет, но не простой. Это не был его личный или кабинет старших братьев. Была куча шкафов со свитками и конвертами, но не книгами, и большой стол-карта с значками крестов в разных точках Европы. По бокам стола были ручки с явно выдвижными секциями.       —...У тебя явно серьёзные, далеко не детские, виды на крон-принцессу.       —...Буду честен, отец. Полюбил...скорее всего.       —То есть ты не уверен?       —Я раньше не любил. Откуда мне точно знать, как это чувство ощущается? Знаю лишь, что мне с ней очень хорошо и без неё очень сильно не хочется.—ответил я, после подойдя к столу и слегка потянув за одну из ручек. Но этого было достаточно. Выдвижная часть сама выдвинулась и выпустила крепления к основанию стола, а сверху была карта уже Северной Америки и отдельно отмечалась Исландия и Гренландия.       —...Новый Свет нас сейчас не интересует.—вкрадчиво проговорил отец, подойдя ко мне и одним движением захлопнул карту обратно в стол.—...Я смог переговорить и с Мадам фон Закс и с Господином фон Разенграффе...Оливера надо было наказать...К сожалению, договориться о помолвке с той, кого он обманул и воспользовался, не получилось...Мне давно так за своих детей стыдно не было. Мне сказали, что он "не достоин" её руки...ПРИНЦ! НАСЛЕДНИК ПРЕСТОЛА! ПУСТЬ И 12-Й В ОЧЕРЕДИ!...И недостоин...И я попытался его обмолвить с падчерицей Мадам фон Закс...Она отказалась, ссылаясь на ту-же причину. В итоге Оливера я накажу иным способом и найду партию где нибудь...на востоке или юге...Тем более надо-юы выбивать из его голову эту дурь с папством. Православным папой он не станет, исламским тем паче...На наследнице саксонского престола будет помолвлен другой из твоих братьев, раз уж обещание давали...А вот Агнарр отказался в принципе...Стало очевидно теперь, что или ты альтернатив не примешь, или Эльза...Мы договорились, что попробуем через несколько лет, а пока тебя надо немного...подвоспитать и подучить должным образом...если он, конечно, в сторону шведов или ляхов смотреть не начнёт...—проговорил отец, после обойдя карту и достав из кармана железный значок крестика.—...Ты хотел быть полезным государству? Чтобы от тебя был толк?...Будет. Сегодня я окончательно понял, как ты можешь пригодиться...Ты совсем отбился от рук, управы на тебя нет...может быть хоть за рубежом державы ты вразумишься...Ты назначаешься заместителем одного из наших послов в Европе, чтобы потом заменить его. Век его преклонный уже.—заявил отец, после шлёпнув крестиком по карте.       —...На долго?       —Предполагается, что на два года. А в идеале — на четыре.       —...Как скоро?       —Очень. Послезавтра отправляешься в путь.       —...Я могу хоть...       —Я не настолько изверг, сколько ты обо мне думаешь, Ханс...Я увидел, убедился...Против ничего не имею, хоть весь день завтра вместе проведите. Но без глупостей и учитывай мнение её родителей.       —...Спасибо, отец.—поклонился я, постепенно переваривая информацию.—...А куда, хоть?       —...Туда, где сейчас действительно есть, чему поучиться в 1789-ом году от Рождества Христова.—ответил отец, после улыбнувшись и став двигать крест, обозначающий меня, сначала на юг от Дании, а потом на запад...пока не остановил в регионе Иль-де-Франс.—...Поступаешь в распоряжение Барона Отто фон Блома. Париж, Версаль.—проговорил отец, после поставив крестик сверху более крупного, который имел в сердцевине белый кружок с золотыми точками и надпись "фон Блом".—Франция.