Тени в раю

Тгк:Кровавый Перекрёсток: Игнор был полным. Безупречным. Как всё, что он делал. Он приносил еду, лекарства, менял повязки с клинической, безэмоциональной точностью. Его прикосновения были точными и холодными, как инструменты в его кабинете. Он не смотрел мне в глаза. Отвечал односложно, если отвечал вообще. Дом погрузился в ледяную тишину, нарушаемую только звуком его шагов и тиканьем часов. Я умолял. Ползал за ним на костылях, которые он предусмотрительно оставил у кровати, хватал его за рукав. «Прости, Мун Джо-сси. Прости, пожалуйста. Я больше не буду. Я был глупым. Я твой, только твой». Голос мой срывался на детский плач. Я пытался целовать его руки, его одежду. Он просто аккуратно высвобождался, как от назойливого насекомого, и уходил, не оборачиваясь. Для него это было не просто наказание. Это было что-то глубже. Я впервые видел в нём настоящую рану — не физическую, а ту, что скрывалась за всем его безумием. Предательство. То, что я, его творение, его «всё», выбрал другую жизнь. Это тронуло какую-то ржавую струну в его душе, о существовании которой я не подозревал. (Стих) Ты был глиной в руках творца, Его вселенной,смыслом, сердцем. Он строил храм из темноты, Где ты был алтарём и жертвой. Ты выбрал солнце за стеной— Он отрубил тебе дорогу. Не ногу— крылья. Чтоб навек Твой дух не вздумал стать свободным. Его детство… обрывки, которые он иногда ронял в моменты странной откровенности, складывались в жуткую картину. Отец-тиран. Униженная мать, которая в итоге сдала его, словно бракованный товар, в приют к тёте Бок Сун — женщине, чья «забота» заключалась в обучении ремеслу совсем иного свойства. Он вырос среди насилия и смерти, не зная ни любви, ни жалости. Он родился с изломами в душе, а мир лишь довершил работу, отшлифовав его в идеального, холодного монстра. Он никого не любил. Ни к кому не привязывался. Пока не нашёл меня — тихого, никому не нужного призрака, чистый лист, на котором можно было написать свою историю. И я эту историю испортил. Я поставил под сомнение его повествование. И он не сожалел. Об этом говорила каменная твердь его спины, когда он выходил из комнаты. Он не сожалел об отрезанной ноге. Это был логичный ход. Если дверь не удерживает — её заваривают. Если ноги уносят прочь — их лишают силы. Он сохранил меня. Упростил. Сделал наконец по-настоящему своим. Вещью, которой не нужны ноги. Вещью, которая никуда не денется. _________ Однажды ночью, когда холод от его безразличия стал невыносимее любой физической боли, я слез с кровати. Костыли постучали по полу, но я отбросил их, дополз на коленях и одной руке по коридору до его спальни. Дверь была приоткрыта. Он спал, лежа на спине, лицо в лунном свете было прекрасным и безжизненным, как мраморное изваяние. Я вполз внутрь. Подтянулся к кровати и, преодолевая боль и неловкость, залез на неё. Я прижался к его боку, как щенок, ищущий тепла, обнял его за талию, уткнулся лицом в его плечо. Он пах сном, дорогим хлопком и своим неизменным, успокаивающе-угрожающим запахом сандала. Я нюхал его, как нюхают одеяло, напоминающее о безопасности, которой больше нет. Он не проснулся. Или сделал вид. Он не обнял меня в ответ, не притянул к себе, как делал всегда, даже во сне. Он просто лежал, дыша ровно, его тело было тёплым, но неотзывчивым, как нагретый камень. И тогда боль пришла. Не та, душевная, а физическая — острая, рвущая, пульсирующая в несуществующей ступне, в отрезанных нервах. Фантомная боль. Она впилась в меня когтями, заставив сжаться и глухо застонать. Я зарылся лицом в его плечо сильнее, сдерживая рыдания, но слёзы хлынули сами. Он вздрогнул и проснулся. Не от испуга, а от помехи. Он приподнялся на локте, и в лунном свете я увидел его лицо. Не сонное и мягкое. Раздражённое. Острым, чистым, почти бытовым раздражением человека, которого разбудили посреди ночи. — Что? — его голос был хриплым от сна, но в нём не было ни капли заботы. — Б-больно… — выдавил я сквозь слёзы. — Нога… там, где её нет… очень больно… Он молча смотрел на меня несколько секунд. Его взгляд был пустым и усталым. Не усталым от заботы. Усталым от меня. От моей слабости, от моих потребностей, от самого моего существования, которое теперь было для него лишь источником разочарования и хлопот. Он резко откинул одеяло, встал и вышел из комнаты. Вернулся через минуту со шприцем. Без слов, грубо отодвинул рукав моей пижамы и ввёл иглу. Действие было быстрым, профессиональным, безболезненным и абсолютно лишённым какого-либо утешения. — Спи, — бросил он, возвращаясь в постель и отворачиваясь ко мне спиной. — И не лезь ко мне больше ночью. Я лежал, чувствуя, как холодная волна обезболивающего расходится по вене, приглушая физическую боль. Но новая боль, от его слов, от его отвернувшейся спины, не поддавалась никакому лекарству. Она была глубже, обширнее. Она была тотальной. Я лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как последние остатки тепла в этом «раю» окончательно вымораживаются. Он больше не был моим навязчивым, ужасающим, но присутствующим богом. Он стал просто стражем у ворот моей новой, ещё более тесной тюрьмы — тюрьмы собственного тела и его полного равнодушия. Я был его. Как он и хотел. Навеки прикованный, никуда не годный, сломленный окончательно. Но в этой сломленности, в этом ледяном вакууме его игнора, где-то в самой глубине, под грудой страха, боли и привязанности, тлела новая искра. Не надежды на побег. На побег уже не было надежды. Это была искра чего-то другого. Холодного. Расчётливого. Такого же безжалостного, как он сам. Если я больше не был его «всем», а лишь обузой… то и у обузы есть свои способы существования. Свои, тихие, терпеливые способы.