Семь вёрст до полуночи

Совет преподавателей тянулся уже третий час. Свечи в высоких медных подсвечниках расплавились наполовину, воск стекал по гравированным бокам, застывая в причудливых сталагмитах. Сергей Волков сидел в самом дальнем углу, у стены, где тени сгущались так плотно что даже магия свечей не могла их разогнать. Отсюда, из этого полумрака, он видел всех. И никто не видел его. По крайней мере я так он себе говорил. Хозяин Медной Горы, Михаил Романович что-то вещал о магическом периметре, его голос напоминал гул камнепада где-то в глубине горы. Владимир Дмитриевич, преподаватель боевой магии, терпеливо постукивал пальцев по столу, готовый в любой момент вскочить и возразить. Злата Андреевна, склонившись над древними свитками, что-то шептала себе под нос — возможно, переводила очередную забытую руну, возможно, проклинал кого-то из коллег. Все как обычно. Но Сергей не слушал их. Он смотрел на неё. Алина Боженова сидела во главе стола — там, где по праву должна сидеть Хозяйка Медной Горы. Её темно-зеленый мундир сидел безупречно, золотое шитье на воротнике мерцало при каждом движении. Сегодня на ней был простой повседневный мундир. Только медальон в виде жар-птицы с глазом на груди оставался неизменным. Сергей смотрел, как она слушает Михаила Романовича, как её пальцы — тонкие, с короткими ногтями — гладят край стола, как глаза холодные и внимательные скользят по лицам преподавателей, оценивая, взвешивая, запоминая. Что ни вечер, то мне, молодцу, Ненавистен княжий терем… Песня пришла неожиданно. Или нет? Она всегда была где-то на границе сознания, там, где кончаются его собственные мысли и начинается то, другое, — древнее, лохматое с когтями, которые он научился прятать так же хорошо, как свое настоящее имя. И кручина злее половца Грязный пол шагами мерит. Он перевёл взгляд на потолок. Каменные своды терялись в темноте где-то на уровне высоты пятого этажа — или десятого? Никто не знал точно. Акустика здесь была странной. Слова, произнесённые шёпотом в одном углу, отзывались гулким эхом в другом. Сергей иногда пользовался этим, чтобы подслушивать студенческие сплетни. Иногда — чтобы распускать их. Мелочь, но приятная. — Хранитель Волков. Голос Алины прозвучал ровно. Сергей медленно перевёл взгляд с потолка на неё. — Хозяйка Боженова, — ответил он, чуть склонив голову. Жест получится почтительным, но в уголке его губ затаилась насмешка. Они учились вместе. Один год, разные факультеты. Он — Листобой, факультет философов и хранителей традиций. Она — Цветень, факультет творцов и целителей. Встречались в коридорах, на общих лекциях по истории магии, на практике в Лесу. Он помнил, какой она была тогда. Взъерошенной. Горячей. Вечно с книгой в руках, вечно спорящая с преподавателем, вечно доказывающей, что она — больше, чем просто очередная Боженова в длинной череде своего рода. Медвежонок звался ты, Вырос — вышел лютый зверь. — У вас есть что добавить к вопросу о защите библиотечных уровней? — спросила Алина. Она говорила вежливо, но под этой вежливостью пряталась сталь. Хозяйка Медной Горы не терпела, когда кто-то отвлекался на её советах. Особенно — Хранитель Библиотеки. — Библиотека защищена, — ответил Сергей, пожимая плечами. — Как всегда. Как была защищена последние пятьсот лет. Как будет защищена и через пятьсот, если доживём. Кто-то из младших преподавателей нервно хохотнул. Михаил Романович нахмурился. Владимир Дмитриевич, напротив, одобрительно кивнул — он ценил краткость. Алина же продолжала смотреть на Сергея. Долгим, тяжёлым взглядом, который проходил сквозь его маски, шутки, усмешку, что застыла на губах. В её глазах не было тепла, только холодная оценка. Она не видела Сергея. Не того, кем он был когда-то. Не того, с кем они списывали на экзаменах по древним языкам, потому что оба не выучили тему про глаголицу. Не того, кто сидел рядом с ней в лазарете, когда она впервые попробовала варить сложное зелье и отравилась, а потом держал её за руку, пока Ульяна Данииловна готовила противоядие. Не того, кто однажды, всего один раз, почти поцеловал её в библиотеке между стеллажами с запрещенными гримуарами, а потом отшатнулся, потому что услышал шаги Хранителя. Она видела Хранителя Библиотеки. Странного, молчаливого, с глазами разного цвета и неизвестным возрастом. Того, о ком студенты шептались по углам: «говорят, он живёт среди книг», «говорят, он помнит самого Ивана Грозного», «говорят, он не совсем человек». Не ходи ко мне, желанная, Не стремись развлечь беду… Сергей опустил глаза. — Вопрос исчерпан, — произнёс он. — Следующий. Алина отвернулась. Совет продолжился.

***

Сергей покинул Совет, когда свечи догорели до половины. Остальные преподаватели ещё спорили о чём-то — кажется, о правилах зачёта по практической магии для шестого класса. Он не стал дослушивать. Выскользнул в боковой коридор, который вёл к библиотеке, и зашагал по каменным плитам, не зажигая света. Ему свет не был нужен. Тени в коридорах Колдовстворца были его старыми друзьями. Они знали его походку, его дыхание, его запах. Они расступались перед ним, как вода перед плывущими, и смыкались за спиной, стирая следы. Библиотека встретила его тишиной. Сергей пошёл в свое кресло, стоящее у окна, выходящего на озеро. Сев, он уставился в темноту за стеклом. Ночь была безлунной. Только звёзды отражались в чёрной воде. Он вспомнил, как учился в школе. Его не должны были принять. Он знал это даже тогда, в детстве, когда мать привезла его на остров и оставила у ворот, поцеловав в лоб. Она только и прошептала: «Ты сильный. Ты справляешься. Я вернусь, когда смогу». Она не вернулась. Он так и не узнал, что с ней случилось — то ли память стёрли, то ли сама забыла дорогу, то ли… Он не хотел думать «то ли». Волков — не настоящая фамилия. Он выбрал её сам, когда поступил. Потому что волки были его… не то, чтобы роднёй. Скорее сутью. Тем, что жило внутри и ждало, когда он ошибётся, чтобы вырваться наружу. В школе никто не знал. Даже Хозяева, которые принимали его на обучение, не до конца понимали, кого впускают в свои стены. Они чувствовали — что-то не так, что-то древнее, что-то нечеловеческое. Но дар был силён, а традиции обязывали: любого одарённого ребенка, любого, кто мог носить кольцо и учиться, следовало принимать. Так уж вышло — не крестись – Когти золотом ковать… Сергей провёл рукой по лицу. Пальцы нащупали шрам — тонкую полоску, идущую от правой брови к скуле. Подарок выпускного ритуала. Тогда, прыгая через костер, он поскользнулся и упал. Алина, подхватила его за локоть, не дала упасть в огонь. Потом рассмеялась и сказала: — Вечно ты, Волков, себе приключения на одно место ищешь. Он хотел тогда ответить: — Только ради тебя. Но не ответил. Просто улыбнулся и отряхнул золу с мундира. Они дружили. Странно, неровно, с постоянными спорами и примирениями. Алина тогда была другой — громкой, яркой, вечно кипящей. На лекциях по истории магии она сидела рядом с ним и рисовала на полях конспектов маленьких жар-птиц, которые, если капнуть на них чернилами, начинали летать по странице. Сергей делал вид, что не замечает, но иногда, когда она отвлекалась, перерисовывал её птиц себе в тетрадь. В восьмом классе он впервые осознал, что смотрит на неё слишком долго. Это случилось на практике в Лесу. Они заблудились — класс разделился, и небольшая группа, в которой оказались Сергей и Алина, свернула не туда. Ночь застала их в чаще, без карты, компаса. Только с кольцами на пальцах и общей растерянностью в глазах. Преподаватель, который должен был их сопровождать, куда-то исчез — потом выяснилось, что его отозвали на экстренный совет. Алина, вместо того чтобы паниковать, начала действовать. Она разожгла костёр, собрала ветки для шалаша, распределила обязанности. Она была как маленькая хозяйка Леса — властная, быстрая, точная. И когда Сергей, который должен был собирать хворост, вместо этого просто стоял и смотрел на неё, она подошла и шлепнула его по затылку. — Работаем, Волков. Домой хотим? — Я всегда дома, — ответил он тогда. И сам не понял, что имел в виду. Она не стала спрашивать. Только вздохнула и протащила его в темноту, на поиски сухих веток. В ту ночь, когда все уснули, Алина сидела рядом с Сергеем и смотрела на звёзды. Он чувствовал тепло её плеча, её дыхание. — Ты странный, — сказала она тихо. — Знаешь? — Знаю. — Я серьёзно. Ты какой-то… не такой, как все. Как будто ты здесь случайно. Как будто ты на самом деле не человек. Сергей замер. Сердце пропустили удар. — Что ты имеешь в виду? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не знаю, — она пожала плечами. — Просто ощущение. Как будто ты из какой-то сказки. Или из другой реальности. Он тогда не ответил. Просто дорого смотрел на неё — на профиль, на рыжие волосы, на руки, сложенные на коленях. И впервые в жизни захотел быть нормальным. Кем-то, кто мог бы подойти к ней и сказать: «Я люблю тебя. Выходи за меня». И не бояться, что эти слова прозвучат как угроза. Я обманут ночью пьяною, До рассвета не дойду…

***

В библиотеке было темно. Сергей сидел в кресле уже неизвестно сколько времени — минуту, час, полночи. Время петляло, застыло, текло вспять, и только книги знали истинный час. — Ну и долго ты собираешься так сидеть? — раздался голос сверху. Сергей поднял голову. На верхней полке шкафа, стоявшего у противоположной стены, сидел Баюн. В своём привычном кошачьем обличье. — Не спится? — спросил Сергей, возвращая взгляд к окну. — Мур, — ответил Баюн, спрыгивая с полки. Он приземлился бесшумно, как и положено коту, и неспешно направился к креслу. — Тебе бы на себя посмотреть. Сидишь тут, как сыч, в темноте. Глазищи свои разноцветные вытаращив. Кого караулишь? Студентов? Или сам себя боишься? — Я ничего не боюсь, — автоматически ответил Сергей. — Врёшь, — Баюн запрыгнул на подлокотник кресла. Его хвост лениво качался из стороны в сторону. — Я, знаешь ли, за тысячу лет научился отличать правду от вранья. Ты не себя боишься. И не студентов. И даже не её. — Не приплетай её. — Её? — Баюн притворно наклонил голову. — Не понимаю, о ком ты. О Хозяйке, что ли? О той, что сейчас сидит в своих покоях и, наверное, тоже не спит? О той, с который вы когда-то… — Замолчи, — голос Сергея стал ниже. Баюн не замолчал. Он только прищурился и мурлыкнул — низко, почти угрожающе. — Был волчонок — станет волк, — пропел он. — Ты, Сергей, как тот волк из песни. Носишь в себе волка, а выпустить боишься. Боишься, что, если выпустить — уже не остановишь. Сергей молчал. — Ты знаешь, что она приходит сюда? — спросил Баюн после паузы. — Не часто, но приходит. Когда ей страшно. Когда ей не с кем поговорить. Когда Хозяин Михаил её не понимает, а совет преподавателей только и ждёт, чтобы она ошиблась. — Знаю, — тихо ответил Сергей. — И ты каждый раз открываешь дверь? — Открываю. — А не должен открывать, — Баюн зевнул. — Не ходи ко мне, желанная. Не ходи, не стремись развлечь беду. А ты всё равно ждёшь. Сергей провёл рукой по лицу. Пальцы коснулись глаза — голубое, с черными ресницами. Измененный. Магический. Он не видел им мир таким, каким видел правый — карий, с белыми ресницами, — он чувствовал. Чувствовал магию, эмоции, границы душ. И сейчас он чувствовал, как где-то в школе, в башне Хозяев, мечется женщина, которая не может уснуть. Которая смотрит в потолок и слушает шёпот стен. Которая боится. — Она не желанная, — сказал Сергей глухо. — Она — Хозяйка. — А тебе-то какое дело? — Баюн потянулся, выгнул спину. — Ты — Хранитель. Твоя задача — книги стеречь, а не… — А не что? — А не сохнуть по той, кто никогда не будет твоей. Слова Баюна упали в тишину, как камни в колодец. Сергей не ответил. Только сжал подлокотники кресла так, что дерево жалобно скрипнуло. Баюн вздохнул. — Ладно, — сказал он. — Дело твоё. Только знай, что я тебя предупредил. Мягко стелет, жёстко спать. Это не только про неё, Сергей. Это и про тебя. Ты думаешь, что спасаешь её, открывая дверь. А на самом деле спасаешь себя. Потому что без неё ты пустой. Как книга без букв. Он спрыгнул с подлокотника и направился к двери, которая вела в глубину библиотеки. У порога он обернулся. — Она идёт, — сказал Баюн. — Чуешь? Сергей прикрыл глаза. Он чувствовал. Лёгкие шаги по каменным плитам коридора. Дыхание — неровное, сбивчивое. Запах — мед, травы, и под ними — страх. Баюн исчез. Растворился в темноте, как будто его и не было. Сергей остался один. Сидел в кресле, смотрел на дверь и ждал.