Семь вёрст до полуночи

4:30 утра. Виктор Щитков открыл глаза. Это не было медленным пробуждением, когда сон отступает, а сознание, зевая и потягиваясь, выползает из тёплого кокона грёз. Нет. Это было как щёлкнуть выключателем. Только что была тьма и пустота, и вот — он уже смотрит в потолок комнаты общежития, а серые предрассветные сумерки крадутся по трещинам в штукатурке. Проклятая бессонница. Виктор повернул голову влево. Родион Немченко спал на своей кровати с размахом, достойным умирающего лебедя. Одна нога свешивалась с матраса, подушка наполовину сползла на пол, а длинные чёрные кудри разметались по подушке так живописно, будто он позировал для обложки низкосортного любовного романа. Рот был приоткрыт. Виктор с мрачным удовлетворением отметил, что «душа компании» во сне пускает слюни и тихонько посапывает — не храпит, а издает нечто среднее между мурлыканьем котёнка и свистом чайника. Справа, на аккуратно застеленной кровати, Дмитрий Аверин лежал в идеальной позе покойника. Руки поверх одеяла, голова строго на подушке, даже простыня нигде не съехала. Мог бы сойти за труп Ленина в мавзолее. Виктор знал, что Дмитрий не спит. Аверин всегда так делал — просыпался на полчаса раньше и медитировал. Или считал деньги своего древнего рода. Или вспоминал, как правильно держать вилку для рыбы на званых обедах. Виктор искренне надеялся, что хотя бы последнее. Сам Виктор не умел притворяться. Ни во сне, ни наяву. Тишина в комнате была густой, как кисель. По ночам в Колдовстворце всегда было тихо. Не из-за того, что студенты мирно спали, а потому что духи, бродившие по округе и коридорам терпеть не могли шум. Леший-Отец, говорят, мог настучать по окну веткой, если кто-то храпел слишком громко. А Банник, который ночами обитал в подвальном помещении, имел привычку являться во сне тем, кто нарушал его покой. И рассказывал им длинные истории о том, как правильно париться веником. Виктор сел на кровати. Голова была ясной, как стёклышко, — то есть пустой и холодной. Бессонница имела своё преимущество. Он успевал сделать больше, чем остальные. Пока Родион досматривал свои эротические сны, а Дмитрий представлял себя статуей в саду его сиятельства, Виктор уже мог выпить чай, выйти покурить и, возможно, даже подготовиться к занятиям. Правда, подготовка к занятиям обычно занимала минут десять. А чай в пять утра имел отчётливый вкус размокшего картона. Он бесшумно опустил ноги с кровати, нашарил тапки — старые, драные, с оторванным помпоном, которые Кузьма Фомыч однажды назвал «позором человеческой цивилизации». Виктор же гордился ими. Он натянул поверх пижамы длинный свитер серого цвета. Весь в катышках, и явно видавший лучшие времена. Стараясь не скрипеть половицами, он вышел в общую гостиную. Общая гостиная их блока выглядела так, будто её дизайнером выступил особенно эксцентричный философ с пристрастием к антиквариату. Стены из тёсаного камня, высокие стрельчатые окна, выходящие на озеро, тяжёлые дубовые стулья с резными спинками, на которых неудобно сидеть, но ужасно приятно разглядывать трещинки. В углу — массивный камин, который почти никогда не использовался по назначению. Тут предпочитали заклинания, делающие пол тёплым. А над камином — гобелен с изображением журавлей, летящих над багряным лесом. Виктор терпеть не мог эту эстетику, когда заселился. Теперь он привык. Почти. Он уже собирался свернуть на кухонную половину, где стоял вечно булькающий электрический чайник (модификация Хозяек Очага — духи кухни посчитали, что горячий чай должен быть доступен в любое время, даже если во всём замке толком нет электричества), но замер на пороге. На подоконнике сидел Баюн. Кот, или не совсем кот, а то, что называло себя котом, когда было в подходящем настроении, держал в лапах большую керамическую кружку. Кружка была явно не его. На оку красовалась надпись: «Лучший преподаватель Боевой магии, 2012 год». Откуда взялась эта кружка, никто не знал. В Колдовстворце не было принято выделять лучших преподавателей. Особенно в рамках одной дисциплины. Особенно, если это Боевая магия. Баюн пил из неё чай и задумчиво смотрел на звёзды, которые ещё не успели погаснуть. — Ты, — сказал Виктор. Баюн повернул голову. В полумраке его глаза — слишком человеческие, внимательные и насмешливые — блеснули жёлтым. — Я, — согласился Баюн. Голос у него был низкий, чуть хрипловатый, с интонациями старого профессора, который уже сто лет никуда не спешит. — А ты чего не спишь, Щитков? — А ты чего воруешь чужие кружки? — Это не воровство, — обиделся Баюн. — Это равноценный обмен. Я делюсь своим присутствием, а кружка делится своим содержимым. Взаимовыгодное сотрудничество. Виктор подошел ближе, плюхнулся на соседний подоконник, рядом с котом. Окно было холодным — осень вступала в свои права, и по стеклу ползли мелкие капли конденсата. — Не спится, — буркнул он. — Вижу, — Баюн отхлебнул чай. — И не только сегодня. Ты вообще не спишь, парень. Всю неделю. Может, хватит уже геройствовать? — Я не геройствую. — А что ты делаешь? — кот склонил голову на бок. — Встаёшь в четыре утра, пьёшь горький чай, пялишься в потолок. Это называется «медленное саморазрушение». Я в таких делах специалист, между прочим. Половина моих учеников прошлого века именно так и сошла с ума. Сначала бессонница, потом разговоры с духами, потом — бац! — и ты уже живёшь в бане с Банником и считаешь его веники своими друзьями. Виктор фыркнул. — У Банника, между прочим, отличные веники. — Вот видишь! — Баюн поднял лапу с явным намерением ткнуть в него, но в последний момент передумал и почесал за ухом. — Ты уже оправдываешься. Первый симптом. Они помолчали. Виктор смотрел на озеро, которое в предрассветном свете казалось чёрным, гладким, словно покрытым чернилами. Где-то на том берегу, в Лесу, ухала птица. Или не птица. В Колдовстворце вечно не поймёшь, кто там ухает. — Баюн, — сказал Виктор после паузы. — А ты вообще спишь? — Сплю, — кивнул кот. — Раз в сто лет. Ложусь на неделю. И спою очень крепко. После такого сна даже стены трескаются. — Шутишь. — Ничуть, — Баюн допил чай и поставил кружку на подоконник. — Ты, Щитков, слишком много думаешь. Вот твоя проблема. Голова — это не склад для старых вещей, её нужно проветривать. А ты туда всё складываешь и складываешь. Отчим сказал то, мать сделала это, Родион улыбнулся не так, Дмитрий посмотрел свысока. — Дмитрий всегда смотрит свысока, — проворчал Виктор. — У него рост такой. — Дело не в росте, — Баюн зевнул, показав розовую пасть и внушительные клыки. — Дело в том, что ты ищешь подвох там, где его нет. Твоя жизнь — не детектив, Щитков. Иногда утро — это просто утро. А чай — просто чай. — Ты пьёшь из чужой кружки, — напомнил Виктор. — А вот это уже детектив, — согласился Баюн. — Кто оставил кружку на кухне? Кто забыл её помыть? Кто теперь будет объясняться с Хозяйками Очага, почему посуда пахнет кошачьей мятой? И самое главное, кто вообще додумался купить кружку с такой идиотской надписью? — он вздохнул с театральной печалью. — Загадки, загадки. Виктор не сдержал улыбку. Короткую, кривую, почти сразу угасшую. Но Баюн заметил. — О, смотри-ка. Ты всё-таки умеешь улыбаться. — Отстань. — Не отстану. — Кот спрыгнул с подоконника с грацией, которая совершенно не вязалась с его облезлым видом. — Слушай сюда, Щитков. Я редко к кому привязываюсь. Ты видел, сколько студентов пришло через мои лапы? Тысячи. И все они были… нормальными. Скучными. Жили, учились, женились, умирали. А ты — другой. — Потому что я не сплю по ночам? — Потому что ты — настоящий Листобой, — сказала Баюн, и в его голосе вдруг пропала всякая насмешка. — Ты умеешь видеть ценность в том, что было. Ты носишь в себе старую боль, но не превращаешь её в оружие против других. Только против себя. Это, конечно, не самый здоровый вариант, но… выбор у тебя есть. Ты можешь стать мудрым. Или можешь стать циником. Я, например, стал и тем, и другим. И тебе советую. — А если не получится? Баюн посмотрел на него долгим взглядом. В жёлтых глазах отражались звёзды. — Тогда я буду появляться у тебя в комнате в пять утра и пить из чужих кружек. Регулярно. Так что привыкай. Он развернулся и, не оборачиваясь, потрусил к двери. На пороге замер, оглянулся через плечо: — И продолжай дальше запрещать называть себя «Витёк». Ты же не таксист из 90-х. Ты — Виктор. Звучит как приговор, но в хорошем смысле. Как «победитель». Иди спать. — Уже почти шесть, — возразил Виктор. — Вот и отлично. Полчаса поспишь — уже прогресс. Дверь закрылась. Баюн исчез так же стремительно, как и появился. Виктор постоял, глядя на пустующую чашку. Потом всё-таки взял её, сполоснул от остатков чая (мятного, чёрт возьми, откуда только взялась мята?) и побрёл обратно в комнату. Родион теперь спал на полу. Он, видимо, во мне перекрутился настолько активно, что матрас не выдержал и скинул его на пол. Длинные волосы разметались по половицам, и Виктор на секунду испугался, что сейчас придёт Кузьма Фомыч — домовой — и начнёт возмущаться по поводу беспорядка. Дмитрий по-прежнему лежал в позе статуи. Но веки его чуть дрогнули, когда Виктор сел на кровать. — Не спишь, Аверин? — тихо спросил Виктор. — Медитирую, — так же тихо ответил Дмитрий, не открывая глаз. — Ты всегда так делаешь. — Это помогает не убивать тех, кто храпит. — Я и Родион не храпим. — Ты нет. А Родион посапывает. Это хуже. Виктор хмыкнул и лёг, натянув одеяло до подбородка. Он закрыл глаза и попытался представить, что его мысли — это осенние листья. Они кружатся, падают, укрывают землю. А потом приходит ветер и сдувает их. Все до одного. И, как ни странно, это помогло ему провалиться в сон.