Семь вёрст до полуночи

В лесу, который окружал Колдовстворец, не существовало понятия «тишина» — по крайней мере, в том смысле, который вкладывали в это слово люди на материке. Здесь всегда была шумно — трава перешептывалась с ветром, старый дуб скрипел от того, что вспомнил что-то смешное, а под его корнями спорили кто-то мокрые и склизкие о том, чья сегодня очередь пугать заплутавших грибников. В середине апреля лес пробуждался особенно шумно. Снег сошёл ещё месяц назад, но земля только начинала прогреваться по-настоящему, и это рождало в воздухе особенное томление — пахло листвой, набухающими почками, первыми цветами. Птицы вернулись и орали так, будто спорили о чём-то важном. И над всем этим стояло солнце, которое заставило снимать ватник уже к полудню. Власий Лексеевич Рысь знал все эти звуки, все запахи, каждую трещинку на коре каждой сосны в радиусе десяти вёрст. Лес был его домом, его работой, его единственной настоящей любовью, после того как жена ушла к купцу-зельевару в Вологду пятнадцать лет назад. С тех пор он не женился, не заводил серьёзных отношений, даже не скучал особенно. Ему хватало Леса. — С людьми сложно, — говорил он студентами, когда те жаловались на ссоры в общежитии. — Они словами говорят, а слова врать умеют. А звери — телом, шерстью, дыханием. С ними врать не получается. Студенты его побаивались, но уважали. Власий Лексеевич был грубоват, простоват, мог рявкнуть так, что первокурсники подпрыгнут, а уж если он злился — тишина наступала даже в столовой. Но все знали: если случилась беда, если кто-то потерялся в Лесу или ранил зверя — иди к Рысю. Он вытащит, вылечит, наругает последними словами — но вытащит. Сторожка его стояла на отшибе, у самой кромки Леса, куда студентам ходить запрещалось. Маленький сруб из темного, почти черного от времени дерева, с разными наличниками, которые Власий Лексеевич сам же и вырезал много лет назад, когда ещё верил, что жена вернётся. Крыша поросла мхом — специально, чтобы дождь не так громко стучал. Внутри — печь, стол, лавка, кровать в углу, сундук с припасами и вечно открытое окно, потому что Власий Лексеевич не выносит духоты. И ещё — пирожки с капустой. Он пёк их по воскресеньям. Тесто ставил с вечера, чтобы к утра подошло, капусту шинковал мелко-мелко, с морковкой, с яйцом, с лучком, который выращивал сам в маленьком огородике за сторожкой. Студенты, которые случайно попадали к нему, навсегда запоминали этот запах — дрожжевой, сладковатый, уютный до слёз. Пирожки Власий Лексеевич не продавал и не дарил. Он их ел сам. По одному утром с чаем, один в обед, один вечером, перед сном. Ритуал. Единственная слабость, которую он себе позволял. Лиса появилась в начале апреля. Власий Лексеевич сидел на крыльце, дымил самокруткой и смотрел, как солнце клонится к закату, окрашивая верхушки сосен в медовый цвет. Пирожок с капустой остывал в блюдце на перилах — он только что откусил половину и задумался о чем-то своем, когда краем глаза заметил движение. Рыжая. Яркая, как огонь на молодой траве. Она вышла из кустов ольхи, остановилась в метрах десяти от крыльца и уставилась на него. Глаза — умные. Слишком умные для обычной лисы. В них читалась не настороженность дикого зверя, а расчёт. И ещё голод. — Ну иди, — буркнул Власий Лексеевич, кивая на пирожок. — Иди, раз пришла. Лиса не шелохнулась. — Говорю, иди. Не обижу. Она сделала один шаг. Потом второй. Потом, убедившись, что он не двигается, метнулась вперёд, схватила пирожок и отбежала к кустам. Села там, задрав морду, и начала жевать — быстро, жадно, но как-то… опрятно, что ли. Без хруста, без чавканья. Власий Лексеевич хмыкнул. — Ты, касатка, непростая, — сказал он тихо, чтобы только лес слышал. — У простых так не получается. Лиса дожевала пирожок, облизал губы — и, развернувшись, исчезла в кустах так же внезапно, как и появилась. Прийдёт ещё, — подумал Власий Лексеевич, затягиваясь самокруткой. И оказался прав. Она приходила каждый день. Сначала Власий Лексеевич думал — оголодала за зиму, весна только начинается, мышей мало, прошлогодних запасов почти не осталось, вот и повадилась к человеческому жилью. Он даже пожалел её — подкладывал пирожки на крыльцо специально, чтобы она не боялась подходить близко. Но очень быстро понял: это не голод. Это было что-то другое. Лиса не просто ела. Она смотрела на него. Долго, внимательно, изучающе. Часто, съев пирожок, она не уходила, а оставалась сидеть у крыльца, свернувшись калачиком, положив морду на лапы и следила за ним. Когда он уходил в лес по делам — проверять ловушки, кормить проснувшихся после зимы зверей, чистить поилки — она шла следом. Не близко, но и терялась из виду. Рыжий огонёк между молодыми стволами. Однажды вечером, когда апрельский дождь полил как из ведра, Власий Лексеевич вышел на крыльцо покурить и чуть не наступил на неё. Лиса лежала прямо на пороге, свернувшись в тугой клубок, вся мокрая, дрожащая, но упрямая. Глаза открыты. Смотрит. — Ты что, дура? — спросил он беззлобно. — Заходи, раз пришла. Лиса не двинулась. — Заходи, кому говорят! Она медленно, с достоинством, поднялась, отряхнулась — и переступила порог. С тех пор она стала спать в сторожке. На половике у печи, которая уже топилась лишь по вечерам. Сворачивалась калачиком, грелась и посапывала так тихо, что Власий Лексеевич иногда забывал, что она здесь. А утром просыпался и видел эти глаза — умные, с вертикальным зрачком, которые смотрел ага него с непонятным выражением. Он не прогонял. Пусть живёт, — думал он, нарезая капусту для новых пирожков. — Места много. Не съест же она меня.

***

Апрель шёл своим чередом. Дни становились длиннее, воздух — гуще и слаще. В лесу цвела черёмуха. Лиса спала на солнышке, растянувшись на крыльце, и Власий Лексеевич все еще ловил себя на мысли, что смотрит на неё дольше, чем на зверей, за которыми нужно было следить. Однажды ночью он проснулся от странного шороха. Он сел на кровати. Лисы на половике не было. В сторожке горела свеча — он её не зажигал. И при свете этой свечи за столом сидела девушка. Маленькая, худущая, с копной рыжих волосы, рассыпанных по плечам, и в таком рваном сарафане, что стыдно было смотреть. Босая. Пальцы на ногах грязные. Лицо — острое, скуластое, с веснушками, рассыпанными по переносице вперемешку с какими-то темными разводами — то ли грязь, то ли прошлогодняя черника. И глаза — те же самые умные, с вертикальным зрачком, который сейчас расширился от испуга. В руках она держала его старый ватник. Тот самый, с дырой на спине. И нитку с иголкой. И пыталась что-то зашить. — Ты бы постучалась, что ли, — сказал Власий Лексеевич после долгой паузы. Голос его звучал ровно, хотя сердце колотилось где-то в горле. Он видал в Лесу всякое — и леших, и кикимор, и русалок, и даже, честно говоря, самого Лешего-Отца, видал из далека, — но, чтобы лиса превратилась в девушку у него в сторожке… это было ново. Девушка моргнула. Потом опустила ватник на колени и уставилась на него исподлобья. — Ты не боишься? — спросила она. Голос — низкий, чуть хрипловатый, как будто она не привыкла им пользоваться. — А должен? — Обычно люди боятся. — Я не люди, — Власий Лексеевич откинул одеяло и сел, свесив ноги. — Я лесничий. Девушка фыркнула. Это было похоже на листе «тьфу» — точь-в-точь. — У тебя иголка тупая, — сказала она, кивая на ватник. — Я пыталась зашить, но нитка рвётся. Иголка не идёт. Ткань грубая, а ты её даже не починил за зиму. Власий Лексеевич посмотрел на свои руки. Потом снова на неё. — Ты пыталась зашить мой ватник? — У тебя дыра на спине, — сказала девушка так, будто это всё объясняло. — Я смотрела. Пока ты спал. Дыра большая, ветер гуляет, а ты всё по Лесу ходишь. Стыдно перед отцом. — Перед кем? — Перед отцом. Лешим-Отцом. Власий Лексеевич замер. Рука, которая тянулась за самокруткой, повисла в воздухе. Леший-Отец. Хранитель леса. Тот, кто старше школы, старше волхвов. Леший-Отец не вмешивался в дела людей, но люди знали: его территория — его территория, и лучше не злить. — Ты… — Власий Лексеевич сглотнул, но голос всё равно сел. Пришлось прочистить горло. — Ты дочь Лешего-Отца? Девушка кивнула. Просто. Без гордости, без высокомерия. Как будто это было не важнее, чем то, что сейчас петух прокричал за окном. — Лисичка-сестричка, — представила она. — Можно Лиска. Или просто лиса. Я не привередливая. — Власий Лексеевич. — Знаю, — она чуть склонила голову на бок. Жест был таким лисьи, таким привычным, что Власий Лексеевич невольно улыбнулся. — Ты пирожки вкусные печешь. Твоя капуста хрустит, когда откусывает. А тесто — мягкое, но не сырое. Я таких не ела. — Спасибо, — растерянно сказал он. Повисла пауза. В печи потрескивали последние дрова — апрельские ночи ещё холодные, без огня никак. Девушка-лиса сидела на лавке, обхватив себя руками поверх рваного сарафана, и смотрела на Власия Лексеевича так, будто решала какую-то очень сложную задачу. — Ты голодная? — спросил он наконец. — Не то, чтобы… — Я не готовил сегодня. Замотался. Будку для енота чинил — он старую разломал за зиму. — Власий Лексеевич встал, потянулся к полке, где стояли чугунки и сковородки. Картошка есть, мясо в погребе висит. Грибы сушёные. Пирожки вчерашние остались, но их уже нельзя. Чёрствые. Лиска моргнула. — Ты умеешь готовить? — А ты думала, я только пирожки пеку? — Он достал чугунок, поставил на стол. — Студенты каждую неделю приходят, их кормить надо. Ты бы видела, что они в столовой едят — ужас. Хозяйки Очага стараются, конечно, но массовое питание — оно массовое и есть. А я когда для себя — могу и повкуснее. Лиска поджала губы. Потом стала и подошла к столу. — Помочь? — Умеешь? — Я лиса, — сказала она с таким достоинством, будто это была высшая квалификация. — Мы картошку чистить умеем. Пальцы острые. И правда — пальцы у неё были острые. Не когти, нет, но ногти — крепкие, как у зверя, которому приходится рыть землю. Она взяла нож и начала чистить картошку так быстро, что кожура летела во все стороны, но ни один кусочек мякоти не был срезан. Власий Лексеевич смотрел на неё и чувство что-то странное. Не страх, не удивление. Тепло. Такое, какое бывает, когда в конце апреля сажаешь первый кустик рассады и думаешь — вырастет, обязательно вырастет. Он достал мясо, нарезал, бросил в чугунок. Лиска молча кивнула туда же картошку, лук, морковку. Потом — грибы, сушёные, который Власий Лексеевич сам собирал в августе прошлого года и бережно хранил в холщовом мешке. Она понюхала их, одобрительно кивнула и плеснула воды из ковша. — Соли мало, — сказала, посмотрев на него. — Я солю в конце, — ответил он. — А то мясо жёстким будет. — А, — Лиска кивнула, как будто запомнила важный урок. — Тогда понятно. Пока ужин томился в печи, Власий Лексеевич накрыл на стол. Просто — две тарелки, два ложки, два куска хлеба, малосольные огурцы — его гордость, в этом году особенно удались. Лиска села на лавку, поджав под себя босые ноги, и смотрела, как он колдует над огнём. — Ты не спросишь, зачем я пришла? — спросила она наконец. — Ты придёшь, скажешь сама, — ответил он, не оборачиваясь. — Я не привык людей пытать. Насильно мил не будешь. Повисла тишина, нарушаемая только бульканьем в чугунке. Через несколько минут Власий Лексеевич снял его с огня, поставил на стол, открыл крышку. Пар повалил густой, маслянистый. Он разложил еду по тарелкам, подвинул одну Лиске. Лиска втянула носом воздух. Глаза у неё стали круглыми — детскими, восторженными. — Это… — она запуталась. — Это самое вкусное, что я нюхала в жизни. — Ещё не пробовала, — усмехнулся Власий Лексеевич. — Пробуй. Она попробовала. И чуть не расплакалась. Власий Лексеевич сделал вид, что не заметил. Он налил себе тарелку, положил кусок хлеба, отрезал огурец и начал есть. Лиска ела медленно, маленькими кусочками, но каждый раз, когда в ложе оказывался особенно удачный кусок — картошка, пропитанная мясным соком, или гриб, развалившийся до нежности, — она закрывала глаза и выдыхала. Может, звери и правда лучше, — подумал Власий Лексеевич. — Они не жадные на чувства. После ужина он заверил чай — из своих трав, мяты, душицы, зверобоя — и они вышли на крыльцо. Ночь была прохладной, но не холодной. Звёзды висели низко-низко, почти касаясь макушку сосен, и где-то вдалеке кричал филин. Власий Лексеевич накинул на плечи тулуп, а Лиска… Лиска, кажется, не чувствовала холода. Или делала вид. Она сидела рядом, близко-близко, и тёрлась носом о его плечо. Этот жест был таким звериным, таким доверчивым, что Власий Лексеевич замер — боялся спугнуть. — Власий, — сказала она тихо. — Лексеевич, — добавил он машинально. — Власий Лексеевич, — Лиска подняла голову и смотрела ему в глаза. — Отец сказал, чтобы я нашла себе мужа. Власий Лексеевич поперхнулся чаем. Закашлялся так, что чуть кружку не уронил. — Что?! — Леший-Отец, — повторила она терпеливо. — Леший-Отец сказал. Чтобы я нашла себе мужа до лета. А то я сама не справляюсь, и мне придётся… — она замолчала, подыскивая слова. — Уйти. В стаю. А я не хочу в стаю. Я хочу здесь. У тебя. Пирожки с капустой. Власий Лексеевич поставил кружку на перила. Руки у него дрожали — то ли от ночной прохлады, то ли от чего-то другого. — И… — его голос сел. — И кого ты выбрала? Лиска посмотрела на него как на неразумного лисёнка, который не может отличить волка от собаки. — Тебя, конечно. — И добавила уже тише, почти растерянно. — А ты разве не понял? Власий Лексеевич сидел на крыльце, в свое тулупе, с кружкой остывшего чая, и смотря на рыжую девушку-лису, которая тёрлась носом о его плечо. В голове у него было пусто. Не потому, что он был глуп, а потому что такого поворота не ожидал. — Ты, это… — начал он. — Ты серьёзно? — Лисы не шутят замужеством, — обиделась Лиска. — Это люди шутят, а мы — серьезно. Я тебе свой хвост показала. Два раза. И живот свой показала, когда на спине спала. Ты что, не знаешь, что это значит? — Откуда ж мне знать, — растерялся Власий Лексеевич. — Я с лисами раньше не… не женихался. — А с кем ты женихался? — Ни с кем. Пятнадцать лет один. Лиска замолчала. Потом осторожно, кончиками пальцев, взяла его руку — шершавую, в мозолях, с вечно грязными ногтями — и сжала. — Пятнадцать лет, — повторила она. — Это долго. Зайцы столько живут. А ты человек. Тебе нельзя одному. — Я не один — возразил он. — У меня лес. Енот. Пчёлы. — Енот не обнимает, — сказала Лиска просто. — Пчелы не сварят ужин. А лес… лес тебя слышит, но не ответит. Она сказала это так тихо, так по-человечески, что у Власия Лексеевича защипало в носу. Он потёр его рукавом. — А согласие моё? — спросила он. — Ты меня спросить не хочешь? Лиска отстранилась, заглянула ему в лицо. — Ты против? Он молчал долго. Слышал, как стучит сердце — свое, её, Леса. Леший-Отец слушал. И ждал ответа. — Нет, — сказал Власий Лексеевич. И сам удивился тому, как легко это слово вышло. — Не против. Лиска улыбнулась. Так тепло, что веснушки на её носу собирались в одну рыжую кляксу. — Ну вот, — сказала она. — А ты боялся.

***

Через неделю в сторожке все изменилось. Не сильно — Власий Лексеевич не любил перемен, — но заметно. На кухне появилась вторая кружка. Глиняная, с трещиной по краю — Лиска разбила свою первую, когда прыгала с печи на стол и задела хвостом, — но новая нравилась ей даже больше. На столе — букетик первых ландышей, которые она притащила из Леса. На крыльце — два стула вместо одного, хотя второй был шаткий и Власий Лексеевич все собирался его починить. И, главное, в сторожке стало теплее. — Ты чего улыбаешься? — спросила Лиска, когда он вернулся с обхода, весь в цветочной пыльце, с красным от ветра лицом, но счастливый. — А я улыбаюсь? — Уши красные и улыбаешься. — Уши обветрило, — отрезал Власий Лексеевич разделяясь и вешая ватник на гвоздь. — А улыбаюсь я потому, что енот сегодня смешной был. Голодный совсем, на задние лапы встал, передние сложил — просит. Я ему пирожок дал. С капустой. — А мне? — Тебе оставил. Лиска довольно заурчала и потянулась к печи, где грелись пирожки. Они позавтракали вместе. Потом Власий Лексеевич показал ей ульи — три деревянных домика в глубине леса, недалеко от старой дубравы, где жили его пчелы. Пчёлы магические — серебристые, с прозрачными крыльями, из мёд светился в темноте и ставил на ноги за один вечер. — Они тебя ужалят, — предупредил он. — Не ужалят, — уверенно сказала Лиска и сунула руку в улей. Пчёлы загудели громче, но не агрессивно — скорее удивлённо. Облетели её пальцы, посидели на запястье, пошевелил усиками — и успокоилась. — А ты говорил, — Лиска вытащила руку, покрытую мёдом, и облизнула палец. — Они хорошие. Просто хотят, чтобы с ними поговорили. — Их разве можно понять? — Можно, — она посмотрела на него с лисьей хитрецой. — Я с ними поговорила. — И что они сказали? — Что ты хороший хозяин. И что тебе нужна жена. Власий Лексеевич покраснел. Пчёлы, как назло, загудели одобрительно.