Lonely boy with wasabi issues

Мне всегда казалось, что прикоснувшись к знаменитому любимцу дорог, я смогу одной лишь кожей прочувствовать всю тяжесть возложенных на него надежд. Увидев тебя однажды — экран телефона, гонка, фон, шум, крики, чужая скорость — я заметил — что-то сдвинулось внутри. И все как всегда: одинаковые лица и движения. Все двигаются правильно в рамках своих границ и сил. Но не ты. Камера ловила твои движения, а я хватался глазами за каждую секунду и не заметил, как начал перематывать назад, где не успел разглядеть всего зрелища. Странное щекочущее чувство, будто вновь отобрал игрушку очередной простофили, и слышу вой и плач. Чувство обладания чужими чувствами. Ты делал все это особенным: те же усилия, те же повороты, тот же ритм, та же дорога. Но в тебе все было иначе. Почему? Ты выглядел спокойно, собранно и очаровательно в своем желании быть невозмутимым. Пауза. Я приближаю кадр, разглядываю с хищным спокойствием. Я пересматриваю это видео десятки раз, нахожу другие, ищу тебя на всех попадающихся недавних гонках, вскользь расспрашиваю других участников, выбираю любой удобный момент, чтобы докопаться до Ву Ина, заставить его узнать о тебе больше, как о возможном “сопернике”, собираю по частям твой портрет и подтверждаю свою мысль — ты стараешься держать все под контролем. И это чувство — когда он попадает в поле моего зрения — выжигает изнутри. Медленно разливается по рёбрам, добирается до горла, достигает точки, где удовольствие граничит с болью. Я не называл бы это слабостью. Скорее — признанием того, что нашёл редкость. Они все смотрят на него неправильно. Видят победителя, любимца, того, кто не имеет права падать. А я вижу трещины. И хочу знать, куда надавить, чтобы они разошлись. Он слишком долго был чужим — для других, для своих. Это начинает меняться. Люди тянутся к нему, хотят часть. Но никому не достанется главного. Крылья надо отрывать медленно. Сустав за суставом. Но я не люблю ломать сразу. Сначала нужно проверить, где тоньше. Я не тороплюсь. Со временем после ошеломительного успеха “Колибри”, ты приобрел излишнюю известность сверх той, что обратила мой взор на тебя. Изучая тебя, я замечал: лишь на мгновение можно заметить, что ты держишь там, где остальные отпускают. Будто ты опасаешься провала, боишься не справиться со своими надеждами. Так держатся только те, кто уже что-то потерял. Или не хочешь стать тенью, того, кто привел тебя к этому? А может хочешь этими гонками заглушить боль от утраты близкого человека? А смогу ли я когда-нибудь увидеть и почувствовать твою боль, вытекающую прямо на мои ладони? Смогу ли я насладиться этими моментами, так четко всплывшие у меня в голове? Тогда, еще не зная ничего о знаменитом племяннике Чо Ма Хена, я захотел увидеть его взлет и горькое падение, где горе и боль будет услаждать мое нутро. Но довольно моих вольных мыслей и созерцаний; возможно, я даже чересчур романтизировал этот непоколебимый образ всеобщего любимчика. И даже, может, слишком цеплялся за его “уникальность”, но тем не менее всегда интересно узнать пределы своих возможностей. И все-таки после такого продолжительного наблюдения хочется ощутить этот безразличный взгляд на себе. Хоть на минуту. Хоть на секунду почувствовать эту усталость. Хочется убедиться, что он стоит моего восхищения. А для этого я должен был разузнать о его самой ранимой стороне. Тогда мне казалось, что мне снова придется воспользоваться помощью своих особо старательных друзей по команде, но если Джокера и можно было как-то уговорить на подобные авантюры, то у Ву Ина уже тогда возникли вопросы о моей резкой заинтересованности. Поэтому просить одного черта, чтобы узнал сразу же второй, я не стал. Решил держатся все так же —в качестве наблюдателя. Я выжидал. Медленно и с праздностью. Гонка за гонкой, победа за победой. Я следил за каждым его шагом, оставаясь молчаливым свидетелем. Зная, что он совсем рядом. И будет ближе. Друзья, девушка, семья, тренировки, прогулки — так или иначе, я старался узнать больше. Он был окружен людьми. Он был любим и почитаем. Он старался — изо всех сил хотел узнать правду об инциденте с его дядей, и это было смело. Он был не один. Но этот взгляд не менялся. Будто бы просил покоя и тишины. И оттого еще больше хотелось увидеть другую сторону этой печали. Ломать после того, как наигрался — сущее наслаждение. Я знал, что смогу застать этот момент.