Кассиопея - Ma petite étoile

«Ночь тиха, пустыня внемлет Богу,

И звезда с звездою говорит»

Ф. И. Тютчев

Прошедшая неделя растянулась для Кассиопеи в бесконечную череду серых, одинаковых дней. Кассиопея с Гарри — хотя она была не в восторге от его постоянного присутствия, но он упрямо следовал за ней, как привязанный, — пропадали в библиотеке или Выручай-комнате. Она штудировала найденные книги, делала выписки, пыталась сложить разрозненные факты в единую картину. Гарри старался помогать, но в меру своей неусидчивости уже через час начинал ёрзать, отвлекать её вопросами, подкладывать новые книги, которые, как ему казалось, могли быть важны, а на деле оказывались совершенно бесполезными. Он скорее мешал, чем помогал, но Кассиопея не прогоняла его. Лиана, если не помогала мадам Помфри в больничном крыле — а в последнее время она проводила там всё больше времени, ссылаясь на усталость и подготовку к практике, — пропадала с Ноттом. Кассиопея видела их то в Хогсмиде, то у Чёрного озера, то в дальних коридорах, где они гуляли, склонившись друг к другу, и Нотт что-то говорил, а Лиана слушала, и её лицо было спокойным, почти счастливым. Арк же погрузился в тренировки с какой-то пугающей одержимостью. Он проводил на поле больше времени, чем позволял тренер, возвращался в подземелья поздно вечером, вымотанный, с красными от ветра глазами, и засыпал, едва коснувшись подушки. Он отговаривался говорил, что решил воспользоваться тем, что Гарри последнее время тренировкам с другом предпочитает занятия с его сестрой в библиотеке. «По зельям», — так он отмазывался перед Арком, и Кассиопея каждый раз чувствовала укол совести, когда брат кивал, не задавая лишних вопросов. Гарри ненавидел врать. Особенно Арку. Каждый раз, когда он возвращался в гостиную Гриффиндора после очередного ночного бдения в библиотеке, его мучило чувство вины. Он попрекал Кассиопею, шёпотом, чтобы никто не слышал: «Когда это всё кончится? Я не могу вечно врать ему. Он мой друг». Кассиопея отмахивалась, говорила, что скоро, что ещё немного, что он сам понимает, почему так нужно. Но внутри неё росло то же самое беспокойство, она не знала, что хуже — врать брату или видеть, как он медленно закрывается от них всех. А они все медленно закрывались. Каждый в своей норе. Каждый со своей болью. И Кассиопея, сидящая вечерами в спальне с книгой в руках, ловила себя на мысли, что скучает. Скучает по их прежним дурацким спорам, по тому, как Гарри и Арк спорили о квиддиче, перекрикивая друг друга через весь стол, а Лиана делала вид, что ей стыдно, но сама смеялась громче всех. Скучает по вечерам в Выручай-комнате, когда они сидели вчетвером, и можно было молчать, но это молчание было тёплым, уютным, своим. Сейчас же они все словно изменились. Арк стал замкнутым. Он приходил на завтрак первым и уходил последним, будто боялся, что кто-то заговорит с ним, заставит улыбнуться, сделает вид, что ничего не случилось. На тренировках, как шептались сокомандники, он стал агрессивным, он всё чаще рисковал. Виражи, которые Блэк раньше выполнял с лёгкой, почти небрежной грацией, теперь резали воздух с опасной, пугающей точностью. Он уходил в пике, когда снитч был на другом конце поля, срывался с места раньше сигнала, выписывал мёртвые петли так низко, что трибуны замирали, а тренер хваталась за сердце. Он летал механически, жёстко, без того внутреннего ликования, которое раньше читалось в каждом его движении. В его полёте не было радости. Только глухая, тяжёлая злость направленная непонятно на кого. Лиана, напротив, словно расцвела — или делала вид. Она стала чаще улыбаться, светлые волосы, раньше собранные в тугие косы, теперь рассыпались по плечам, и в них всё чаще поблёскивала новая заколка — простая, серебряная, в виде веточки. Кассиопея видела её в Большом зале за когтевранским столом, рядом с Теодором Ноттом. Они сидели близко, но не так, чтобы это бросалось в глаза — просто двое людей, которым хорошо вместе. Лиана слушала, что он говорил, и кивала, иногда вставляла слово, и тогда Нотт улыбался — сдержанно, почти смущённо, но искренне. Он провожал её на занятия, ждал после уроков, держал сумку, когда она поправляла волосы. Слизеринец был вежлив, внимателен, предупредителен, и Кассиопея ненавидела его за это. Не потому, что он был плохим, а потому, что он подходил Лиане и, казалось, делал её счастливее — той самой простой, ровной лёгкостью, которой так не хватало в последнее время. Кассиопея видела как Лиана изменилась. Не внешне — она всё так же светло улыбалась, поправляла выбившиеся пряди, иногда подолгу молчала. Но в ней появилась какая-то внутренняя лёгкость, которую Кассиопея не могла не замечать. Подруга перестала оглядываться на слизеринский стол в поисках чьего-то взгляда. Перестала делать вид, что ничего не происходит, когда Арк демонстративно отворачивался. Она просто… жила. Своими заботами, своими разговорами с Тео, своими планами, в которых больше не было места бесконечному ожиданию. Лиана по-прежнему общались с Кассиопеей и Гарри, они вместе готовились к СОВ, иногда списывали на переменах, могли перекинуться парой фраз за завтраком. Но это общение всё больше напоминало призрачные остатки от их прежней шумной четвёрки. Исчезла та лёгкость, с которой они когда-то спорили до хрипоты и тут же мирились. Теперь в каждом разговоре с Арком чувствовалась натянутая пауза, и Лиана научилась не замечать её — или делала вид. Кассиопея как-то спросила прямо, оставшись с подругой в библиотеке. Лиана тогда помолчала, покрутила в пальцах край пергамента и ответила ровно, без надрыва: — Я просто живу сегодняшним днём, Касси. Не хочу зацикливаться на том, что Арк пока не может решить сам с собой. Когда он разберётся — тогда и поговорим. А пока у меня есть Тео, учёба и… — она чуть запнулась, — и вы. Кассиопея не стала спорить. К концу недели напряжение между Арком и Лианой немного сбавилось. Они больше не избегали друг друга с той ожесточённой, демонстративной холодностью, что в первые дни. На общих уроках они переговаривались — коротко, по делу, без прежней лёгкости. Иногда даже шутили. Но в этих шутках, в этих коротких фразах проскальзывало что-то новое. Паузы, словно кто-то из них, начав фразу в привычном, старом ритме, вдруг спотыкался, словно они оба боялись переступить невидимую черту, которую сами же и начертили. Кассиопея замечала эти паузы. Гарри — тоже. Они переглядывались, когда Арк, рассмеявшись какой-то шутке, вдруг замолкал, опускал глаза и начинал сосредоточенно разглядывать свои руки. Или когда Лиана, ответив ему, отворачивалась и долго смотрела в окно, хотя за ним ничего не было, кроме серого неба. Кассиопея в такие моменты напряжённо поджимала губы, не зная, что сказать, как вернуть то, что ускользало. Гарри неловко отводил взгляд в сторону, делал вид, что заинтересовался чем-то на потолке или в собственной сумке. Они оба чувствовали: что-то очень сильно изменилось. Гарри пытался. Он приходил к слизеринскому столу, садился рядом с Арком, начинал говорить о квиддиче, о дуэлях, о чём угодно, лишь бы вытащить друга из этой глухой, тяжёлой тишины. Но Арк только кивал, улыбался дежурной улыбкой и замолкал снова. — Может, сходить с ним в Хогсмид? — предложил Гарри как-то вечером, поймав Кассиопею в коридоре. — Выпить сливочного пива, поговорить… — Он не пойдет, — ответила Кассиопея. — Он не ходил в прошлые выходные. И в эти не поедет. — Тогда что делать? — Я не знаю. — призналась она. Она действительно не знала. Никогда не умела разбираться в чувствах — ни в своих, ни в чужих. Она умела анализировать, систематизировать, находить ответы в книгах. Но здесь, в этой серой, тяжёлой неделе, не было ни одной книги, которая подсказала бы, как вернуть брата.

***

Коридоры Хогвартса к вечеру пустели. Студенты разбредались по гостиным, готовясь к ужину, и только редкие силуэты мелькали в полумраке, спеша укрыться в тёплых, освещённых залах. Лиана шла медленно, чувствуя, как с каждым шагом тяжелеют ноги, как в висках начинает пульсировать тупая, знакомая боль. Полнолуние приближалось. Она чувствовала его — оно тянуло, звало, обещая невыносимую, сладкую свободу, которую она благодаря маме научилась подавлять. Теодор шёл рядом. Он держал её сумку и старался говорить о чём-то спокойном, привычном, чтобы отвлечь. Лиана слушала вполуха, кивала, иногда улыбалась. — Ты какая-то бледная, — заметил Тео, когда они остановились у поворота к больничному крылу. — Может, я принесу что-нибудь из кухни… — Не нужно, — ответила Лиана с мягкой улыбкой. — Я… чувствую себя неважно. Тео посмотрел на неё внимательно, и в его глазах мелькнуло беспокойство. Он не настаивал, не расспрашивал о приближающемся полнолунии, просто молчаливо поддерживал. Он просто кивнул, протянул ей сумку и сказал: — Если что-то понадобится, дай знать. Лиана взяла сумку. Ей хотелось сказать ему что-то ещё — может быть, извиниться, может быть, объясниться. Но сил не было, она чувствовала, как где-то внутри, глубоко, нарастает тот самый холод, который всегда приходил перед полнолунием. — Спасибо, Тео. — сказала она, Нотт улыбнулся — коротко, чуть виновато. — Отдыхай. — мягко ответил слизеринец, оставляя короткий поцелуй на её светлой макушке, и они вместе направились к больничному крылу. Но едва Лиана успела улыбнуться его заботе, как их разговор прервало тихое покашливание. Она подняла голову и замерла: у дверей больничного крыла, прислонившись плечом к стене и небрежно засунув руки в карманы мантии, стоял её отец. Римус Люпин выглядел усталым: под глазами залегли тени, на щеках проступила нездоровая бледность, а через складки мантии проглядывалась мучительная худоба, которая всегда проявлялась перед полнолунием. — Папа… — выдохнула Лиана, и в её голосе смешались удивление и радость. — Что ты здесь делаешь? Тео, заметив мужчину, вежливо кивнул: — Мистер Люпин. — Мистер Нотт. — ответил Римус с той холодной, спокойной вежливостью, которая не оставляла сомнений: он всё видел, всё понял и сделает свои выводы. Повисла неловкая пауза. Тео перевёл взгляд с отца на дочь, коротко попрощался и, не оборачиваясь, пошёл в сторону Большого зала. Римус проводил его долгим пристальным взглядом, а затем медленно перевёл глаза на Лиану и чуть приподнял бровь — многозначительно, без слов. Этот жест она знала с детства: «Мы поговорим об этом позже». — Ты бледна. — сказал он. — Папа… — Я пришёл не шпионить, — перебил он, и в его голосе прозвучала та спокойная, твёрдая нотка, которая не терпела возражений. — Я пришёл поговорить. — Пойдём, — сказала она, беря отца за руку. — Мадам Помфри, наверное, уже приготовила койку. Они вошли в больничное крыло. Мадам Помфри, увидев Римуса, понимающе кивнула и, не задавая лишних вопросов, указала на койку у окна — ту самую, на которой Лиана обычно проводила полнолуния. Здесь было тихо, только за окном сгущались сумерки, и первые звёзды уже начинали проступать на бледном небе. Римус помог дочери снять мантию, аккуратно повесил её на спинку стула, поправил подушку, взбил её привычным, давно отработанным жестом. Потом сел на край кровати, и койка жалобно скрипнула под его весом. — Как там мама? — спросила Лиана, откидываясь на подушку. — Она знает, что ты здесь? — Знает, — Римус улыбнулся, и его голос потеплел, как всегда, когда речь заходила о жене. — Сказала передать, чтобы ты слушалась мадам Помфри и не геройствовала. — Я никогда не геройствую. — возразила Лиана, но в её голосе не было привычной серьёзности. — Конечно, — Люпин усмехнулся. — Просто в прошлый раз, когда ты чувствовала себя лучше, ты сбежала в библиотеку, хотя должна была лежать. — Мне было скучно. — Мадам Помфри до сих пор вспоминает этот день с содроганием. Лиана рассмеялась — негромко, но искренне. Смех вышел непривычно лёгким, и на секунду Римусу показалось, что перед ним снова та маленькая девочка, которая просила рассказать сказку перед сном. — А ты? — спросила Лиана, поворачиваясь к нему. — Ты как? Мама говорит, ты снова пропадаешь в разьездах. Римус поморщился. — Я не пропадаю. Я работаю. — Мама говорит, ты приносишь бумаги домой и сидишь с ними до ночи. — мягко возразила Лиана. — Мама слишком много говорит, — проворчал Римус, но в его голосе не было недовольства. — Ей самой стоило бы иногда отрываться от своих котлов. На прошлой неделе она организовала новую оранжерею. — Опять? — переспросила Лиана, приподнимая бровь. — Где? Римус вздохнул, но в его глазах плясали смешинки. — В твоей комнате. На подоконнике. — Что?! — Места в теплице больше нет, — Римус развёл руками, изображая полную беспомощность. — Все окна в доме уже заняты. Остался только твой подоконник. Она сказала, что это временно. — Она так говорила про подоконник в гостиной, — напомнила Лиана. — Три года назад. — И про подоконник в спальне, — добавил Римус. — Два года назад. — И про кухонный стол. — Это было самое страшное, — признался он. — Я неделю обедал в кабинете. Лиана рассмеялась. Она представила себе эту картину: мама, склонившаяся над очередным редким растением, папа, который пытается найти место для чашки, и зелень, которая заполняет дом, как живая, дышащая стена. — Что она теперь там выращивает? — спросила она, уже зная, что ответ её рассмешит. — Какое-то южноамериканское чудо, — Римус произнёс это с таким видом, будто речь шла о драконе, поселившемся в ванной. — Название я запомнить не смог. Оно цветёт раз в пять лет, и её источник сказал, что это единственный экземпляр в Европе. Она его выменяла на три рецепта усыпляющих зелий и свою старую книгу по ядам. — И как оно, цветёт? — Пока нет, — Римус покачал головой. — Но она проверяет каждое утро. Иногда ночью встаёт, идёт смотреть, не проклюнулся ли бутон. Они замолчали. Лиана смотрела на отца и чувствовала, как внутри разливается тепло, которого ей так не хватало последние дни. Она представила их дом, заросший зеленью, где мама разговаривает с растениями, а папа сидит рядом, терпеливый и молчаливый, как всегда. — Она ждёт тебя. — сказал Римус. Лиана кивнула, не доверяя голосу. — Я скучаю по дому. — призналась она тихо. — Дом тоже скучает по тебе, — усмехнулся Римус. — Особенно твой подоконник. Мама говорит, что растение чувствует твоё отсутствие. Растёт медленнее. — Растение не может скучать. — с улыбкой возразила Лиана. — Твоя мама говорит, может. Они помолчали. Тишина была уютной, домашней. — Это полнолуние будет особенным, Лиана, — сказал Римус после недолгого молчания. — Я чувствую. Зелья могут не справиться. Лиана смотрела на него, она не хотела, чтобы он смотрел на неё так — будто она всё ещё та девочка, которую он нёс на руках из больничного крыла, шепча: «Всё будет хорошо». — Папа, я уже не маленькая, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем она себя чувствовала. — Моё лечение — заслуга мамы, оно работает. Я не превращалась уже много лет. — Я знаю, — сказал он наконец. — Знаю. И я горжусь тобой. Он поднял глаза, и в них было что-то, что заставило Лиану замереть. — Но я не перестану волноваться, Лиана. Даже когда ты станешь взрослой. Даже когда у тебя будет своя семья, свой дом, свои дети. Я буду волноваться. Потому что я твой отец. — А я буду волноваться о тебе. — тихо сказала Лиана. Римус посмотрел на неё долгим взглядом, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на влагу. Но он быстро взял себя в руки, только сжал её ладонь чуть крепче. — Твоя мама будет волноваться о нас обоих, — сказал он, и в его голосе прозвучала мягкая усмешка. — Она приготовила целый список того, что я должен тебе передать. — Список? — Ммм. — Римус сделал вид, что роется в кармане. — Тёплые носки. Шарф. И чтобы ты обязательно пила чай с мёдом перед сном. И не забывала про компрессы для ноги. И… — Папа, — перебила Лиана, и в её голосе смешались смех и слёзы. — У меня здесь всё есть. Мадам Помфри… — Мадам Помфри — лучшая целительница, — согласился Римус. — Но мама считает, что её заботы недостаточно. Так что — тёплые носки. Он полез во внутренний карман мантии и достал оттуда что-то мягкое, шерстяное. Лиана не сдержала смеха, когда он протянул ей носки — ярко-жёлтые, с вышитыми маленькими драконами. — Мама это серьёзно? — спросила она, рассматривая рисунок. — Она сказала, что это поднимет тебе настроение, — ответил Римус, — А ещё она сказала, что драконы охраняют сон. Древняя китайская легенда. — Мама всегда верила в легенды, — сказала Лиана, надевая носки. Они были тёплыми, мягкими, пахли домом. — Она верит в тебя, — поправил Римус. — В нас. В то, что мы справимся. Лиана посмотрела на него, и в её глазах стояли слёзы,. — Тогда хотя бы перестань ходить с таким виноватым видом, — сказала она, и в её голосе прозвучала лёгкая, чуть дрожащая усмешка. — Ты сделал всё, что мог. И даже больше. Римус посмотрел на неё долгим взглядом. Потом наклонился, поцеловал её в висок, как делал всегда, когда она была маленькой. От него пахло домом — старыми книгами, травами, которые мама сушила на кухне, и чем-то ещё,  что всегда означало: «Я рядом. Я люблю тебя». — Отдыхай, — сказал он, отстраняясь. — Я попрошу мадам Помфри присмотреть за тобой. Он поднялся, но Лиана удержала его за руку. — Папа, — тихо сказала она. — Передай маме, что я её люблю. И что носки самые лучшие. — Передам. — ответил Римус, и его голос чуть дрогнул. Он вышел в коридор, где его уже ждала мадам Помфри. Лиана слышала, как он что-то говорил ей — тихо, настойчиво, — и целительница кивала, серьёзная и сосредоточенная. Потом дверь закрылась, и Лиана осталась одна. Она смотрела в окно, где уже темнело, и чувствовала, как луна медленно поднимается за горизонтом, зовёт, тянет. Но внутри неё было тепло. Она сжала в пальцах край одеяла, рассматривая мамины носки, прокручивая в голове папину улыбку и их маленький дом, где всегда пахло травами и любовью.

***

Кассиопея шла по пустому коридору, и её шаги гулко отдавались в тишине. Скоро отбой — через полчаса замок затихнет до утра. Она поймала себя на мысли, что в последнее время стала нарушать правила с пугающей регулярностью. Ночные вылазки в Запретную секцию, поздние возвращения из Выручай-комнаты, вечные отговорки для старост и профессоров. «Скоро меня будут узнавать в лицо», — подумала она с мрачной иронией. — «И не потому, что я Блэк, а потому, что я вечно шляюсь не в то время не в том месте». Она свернула за угол, в конце коридора, у дверей больничного крыла, стояли двое. Мадам Помфри, суетливо поправляя мантию, что-то говорила Римусу Люпину — тихо, настойчиво, жестикулируя. Римус слушал, кивал, и его лицо было серьёзным, почти суровым. Потом целительница коснулась его руки, развернулась и скрылась за дверью, оставив его одного. Кассиопея сделала шаг вперёд, и Римус, услышав её, поднял голову. Увидев, он улыбнулся. — Кассиопея, —  его был тихим. — Ты идёшь к Лиане? Она кивнула, подходя ближе. Полнолуние приближалось, и Кассиопея знала, что он чувствует его так же остро, как его дочь. — Мадам Помфри разрешила навестить, — Римус кивнул в сторону двери. —  Говорит, что отдых и тишина — лучшее лекарство, но я думаю, что компания подруги тоже не помешает. Он помолчал, и Кассиопея заметила, как его пальцы, сжимающие край мантии, чуть заметно дрожат. — Спасибо, — сказал он, и что-то в его голосе, заставило её замереть. —  Ей сейчас нужна поддержка больше, чем когда-либо. Кассиопея посмотрела на него внимательно. Она знала, что он говорит о полнолунии. Но в его глазах была давняя тревога, которая не укладывалась в рамки одной ночи. — Она моя подруга. — ответила Кассиопея, и голос её был твёрже, чем она себя чувствовала. Римус смотрел на неё долгим взглядом, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на улыбку. — Ты очень похожа на своего отца, — сказал он тихо. — Такая же упрямая. Такая же… всё ради близких. Кассиопея не знала, что ответить. Она не привыкла, чтобы её сравнивали с отцом — особенно после всех этих лет, после ссор, после той пропасти, которая разверзлась между ними. Но в словах Римуса не было ни осуждения, ни намёка на те сложные отношения, которые она носила в себе. Только тихое, спокойное уважение. — Сириус всегда был таким, — продолжал Люпин, и в его голосе прозвучала грустная ностальгия. — Он мог быть невыносимым, мог совершать глупости, но когда дело касалось тех, кого он любил… он шёл до конца. Не думая о себе. Он помолчал, потом добавил, словно про себя: — И ты такая же. Кассиопея стояла, не двигаясь, чувствуя, как слова Римуса ложатся на плечи тяжестью, которую она не могла объяснить. Она не знала, рада ли этому сравнению. Не знала, хочет ли быть похожей на отца. Римус, словно почувствовав её замешательство, мягко улыбнулся. Он положил руку на её плечо — легко, почти невесомо, потом он коротко кивнул и направился к выходу, не оглядываясь. Кассиопея смотрела ему вслед. Он шёл медленно походкой человека, который привык экономить силы, и в его спине было что-то, что заставило её сердце сжаться. Она вдруг подумала о том, как тяжело ему отпускать дочь. Как тяжело уходить, зная, что она остаётся здесь, в этой палате, одна, и ничего не можешь с этим сделать. Она подумала о своём отце. О том, как он смотрел на неё в кабинете Дамблдора — растерянный, сломленный, не знающий, как пробиться сквозь стены, которые она выстроила. О том, как он стоял у дверей, не решаясь войти. О том, как уходил, не оглядываясь. Она не знала, любит ли она отца так же, как Лиана любит своего. Она постояла ещё несколько секунд, потом развернулась и толкнула дверь. В больничном крыле было тихо — только тикали часы на стене да где-то в глубине мерно гудели котлы, в которых мадам Помфри настаивала какие-то зелья. Лиана сидела на койке, поджав под себя ноги, и смотрела в окно. За стеклом уже темнело — луна ещё не взошла, но небо над горизонтом наливалось тяжёлой, свинцовой белизной. Она повернула голову, когда Кассиопея села на край кровати, и слабо улыбнулась. — Я думала, ты в библиотеке, — сказала Лиана. — Или снова ищешь приключений в Запретной секции. Кассиопея не рассказывала о своих ночных похождениях подруге, но её и не надо было говорить. Люпин всегда всё знала без лишних слов. — Приключения уже нашли меня, — сухо ответила Кассиопея, кивая на её койку. — Пришлось отложить книги. Лиана усмехнулась — коротко, одними губами, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. — Тебе не обязательно было приходить. — Знаю, — Кассиопея скинула сумку на пол и устроилась удобнее. — Но у меня было свободное время. Гарри опять пришёл в библиотеку и начал задавать вопросы. Пришлось сбегать. — Сбегать от Поттера? — Лиана приподняла бровь. — Что на этот раз? — Он решил, что может помочь мне с классификацией литературы для доклада по зельям — Кассиопея поморщилась. — После того как он перепутал полынь с зверобоем я поняла, что мой доклад под угрозой. Лиана рассмеялась. — Бедный Гарри, он старается. — Пусть старается на квиддичном поле, — отрезала Кассиопея, но в её голосе не было злости. — Там от него больше пользы. Она замолчала, наблюдая, как подруга смотрит в окно. — Моя мама, — неожиданно сказала Лиана, всё так же глядя куда-то вдаль, — Она ведь ради меня… ты знаешь. Кассиопея кивнула. Конечно, знала. Сколько раз они в детстве сидели в лаборатории Элоизы, пока та колдовала над котлами, объясняя дочери и её подруге, почему одни ингредиенты помогают, а другие нет. История лечения не была тайной — просто о ней не говорили вслух. — Всю жизнь изучала зелья, колдомедицину, — продолжила Лиана, и в её голосе появилась та глухая, давняя горечь, которую Кассиопея слышала лишь однажды. — А потом родилась я, и она поняла, что всё это время искала ответ на один вопрос. Как сделать так, чтобы её дочь не стала чудовищем. — Лиана... — Да, — подруга чуть заметно кивнула. — Я почти не помню превращений. Только сны. Тёмные, страшные — они приходят перед полнолунием. Но в них нет меня. Мама забирала эту боль, пока я просто спала. — Звучит как довольно паршивый сон. — заметила Кассиопея. — Паршивый, — согласилась Лиана. — Но я хотя бы не причиняю никому вреда. Не бегаю по лесу, не вою на луну. Она замолчала. — Ты не боишься? — спросила Лиана, поворачиваясь к ней. В её глазах не было страха — только спокойное любопытство. — Вдруг что-то пойдёт не так? Вдруг зелья не сработают, и я… — Не сработают? — Кассиопея подняла бровь. — Ты, наверное, забыла, чья мама варила эти зелья. Элоиза Люпин — лучший колдомедик, которого я знаю. Если она говорит, что это работает, значит, работает. Лиана смотрела на неё долгим взглядом, и Кассиопея видела, как в её глазах медленно тает напряжение. — Ты всегда так уверена. — заметила Лиана. — Я всегда уверена в том, что знаю, — ответила Кассиопея. — А твою маму я знаю с детства. Если она говорит, что ты не превратишься, значит, не превратишься. Просто переживёшь эту ночь, как переживала всегда. И завтра будешь жаловаться, что у тебя болит голова и ты пропустила трансфигурацию. — Я не жалуюсь. — возразила Лиана почти возмущенно. — Да ладно? —  Блэк скептически выгнула бровь. Они замолчали. Кассиопея не предлагала уйти — она оставалась. И Лиана, кажется, только сейчас это заметила. — Ты не боишься... — повторила она свой вопрос, но теперь в её голосе звучало другое. Удивление. — Ты — моя подруга, — ответила Кассиопея, и голос её был спокойным, почти будничным. — Я не боюсь тебя. Я боюсь за тебя. Она задумалась, потом добавила, усмехнувшись: — И потом, если я уйду, кому ты будешь рассказывать, какие ужасные у тебя носки? Я, между прочим, заметила драконов. Лиана опустила глаза на свои ноги, укутанные в ярко-жёлтую шерсть, и неожиданно рассмеялась. — Мама сказала, что они охраняют сон, — выговорила она сквозь смех. — Древняя китайская легенда. — Выглядит так, будто охраняют, — согласилась Кассиопея, разглядывая драконов с явным скептицизмом. — От кого? От плохих снов? Или от мадам Помфри? — От всего сразу, — Лиана вытерла глаза. — Папа сказал, что она выбрала их специально, чтобы я улыбалась. — Сработало. — заметила Кассиопея. Лиана посмотрела на неё, и в её глазах была благодарность, которую она не произносила вслух. — Ты правда останешься? — спросила она тихо. — Правда, — ответила Кассиопея, устраиваясь на стуле. — Но если начнёшь храпеть, я уйду. — Я не храплю. — Проверим. Они замолчали, и в этой тишине не было ни страха, ни тяжести. Кассиопея смотрела в окно. Луна выползала из-за облаков медленно, но неуклонно. Свет заструился по подоконнику, пополз по полу, добрался до кровати. Белые простыни стали голубоватыми, тени под койкой сгустились, а лица подруг засветились ровным, холодным сиянием. Где-то вдали ухнул филин, и этот звук растаял в тишине, не нарушив её. Лиана вздохнула — глубже, тяжелее, чем раньше, — и её пальцы, лежащие на одеяле, чуть заметно дрогнули. Сначала Кассиопея подумала, что ей показалось, но через несколько вдохов поняла: ритм сбился. Дыхание подруги стало поверхностным, с короткими задержками, будто она забывала выдохнуть. На лбу выступила испарина, пальцы вцепились в край одеяла. Луна поднималась — и вместе с ней поднималось что-то внутри Лианы. Кассиопея не спрашивала, больно ли. Не звала мадам Помфри. Просто сидела рядом, смотрела, как свет за окном меняется с серебристого на почти белый, как тени под глазами Лианы становятся глубже. Она не отводила взгляда, и в этом молчании не было ни страха, ни тяжести. Только присутствие. Лиана не открывала глаз, но, кажется, чувствовала её рядом. Её пальцы, сжимавшие одеяло, чуть расслабились. — Начинается? — тихо спросила Кассиопея. — Немного, — Лиана выдохнула, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это просто… луна. Она всегда даёт о себе знать. Лиана посмотрела на неё, и в её глазах была благодарность, которую она не произносила вслух. — Знаешь, — сказала она, глядя в потолок, — я иногда думаю, что было бы, если бы мы не встретились. В детстве. — Не встретились? — Кассиопея подняла бровь. — Это вряд ли. Твоя мама дружила с моей. Мы бы всё равно столкнулись в какой-нибудь песочнице. — В песочнице, — Лиана усмехнулась. — Я помню ту песочницу. Ты построила замок, а Арк прибежал и всё сломал. — Он всегда всё ломал, — Кассиопея поморщилась. — А потом плакал, потому что я на него ругалась. — А потом ты же его и утешала, — хрипло рассмеялась Лиана. — Как всегда. — Как всегда. — устало повторила Кассиопея. — Я ценю вас, — сказала она. — Тебя, Арка, Гарри. Даже когда вы невыносимы. Особенно когда вы невыносимы. — Мы невыносимы? — Кассиопея притворно возмутилась. — Ты — да, — Лиана улыбнулась. — Арк — да. Гарри… Гарри иногда. Но ты, кстати, в последнее время стала с ним много времени проводить. — У него есть вопросы по учёбе, — сказала она. — По учёбе, — Лиана приподняла бровь, и даже в её болезненном состоянии эта интонация звучала насмешливо. — Поттер? Который списал у Арка весь прошлый доклад по зельям? — Он исправляется. — Ты ему угрожаешь? — Приходится, — Кассиопея вздохнула. — Иначе он не понимает. Лиана рассмеялась — коротко, с присвистом. — Вы моя семья, — вдруг сказала Лиана, и голос её стал серьёзным. — Я не знаю, что бы я делала без вас. Кассиопея хотела отшутиться, сказать что-то вроде «ну, пришлось бы учить Арка готовить зелья самостоятельно», но что-то в голосе подруги заставило её замереть. Она посмотрела на Лиану — на её бледное лицо, на тени под глазами, на руки, которые дрожали, но держались. И поняла, что это не просто слова. Она знала, что этот разговор нужен. Знала ещё неделю назад, когда впервые заметила, как Лиана отводит взгляд от Арка. Знала, когда видела их на уроках — вежливых, отстранённых, чужих. Но всё откладывала. Думала, что Лиана сама скажет, когда будет готова. Думала, что не имеет права лезть. Думала, что её дело — наблюдать, а не вмешиваться. Сейчас, глядя на подругу, которая сидела на больничной койке, бледная, измученная, и говорила о них — о Касси, Арке, Гарри — как о семье, она поняла, что больше ждать нельзя. Не потому, что она хотела знать. А потому, что Лиана, кажется, хотела сказать. И молчать дальше было бы не уважением к её доверию, а трусостью. — Что насчёт Нотта? — спросила она, и вопрос прозвучал мягче, чем она ожидала. — Ты с ним… это серьёзно? Лиана задумалась. Она смотрела в окно, на луну, которая уже почти полностью поднялась, и лицо её было спокойным, но Кассиопея видела, как она подбирает слова. — С Тео легко, — сказала она наконец. — Он не ждёт от меня ничего, кроме компании. Он не смотрит на меня так, будто я должна быть всегда рядом, всегда понимать, всегда прощать. — Ты говоришь об Арке. — тихо сказала Кассиопея. Лиана не ответила. Но она и не отрицала. — Он привык, что я есть, — тяжело вздохнула она. — Он не замечает, что я выросла, что я могу что-то чувствовать. А если он и замечает, то боится. Боится разрушить то, что у нас есть. Но, делая вид, что ничего не происходит, он разрушает это сам. — добавила Лиана, и голос её дрогнул. Признание вышло лёгким. Не тем лёгким, когда слова ничего не стоят, а тем, когда их наконец произносят после долгих лет молчания. Кассиопея подозревала — не сейчас, не сегодня, но давно, с тех пор, как начала замечать, как взгляд Лианы задерживается на брате чуть дольше, чем нужно. Как она поправляет его шарф, как улыбается его шуткам, как молчит, когда он говорит что-то неловкое. Но никогда не была уверена. Никогда не спрашивала. Считала, что это не её дело. Что Лиана сама скажет, когда будет готова. А она молчала. И Кассиопея молчала вместе с ней, думая, что так правильно, что так они сохранят то, что есть, не рискуя тем, что может стать. Сейчас, слушая подругу, она чувствовала, как всё встаёт на свои места. Как давние, смутные догадки складываются в картину, чёткую и почти болезненную. — Арк уже не ребёнок, — сказала она Кассиопея на грани слышимости. — Может, пора перестать решать за него и просто поговорить? Лиана посмотрела на неё долгим нечитаемым взглядом. — Ты правда думаешь, что это поможет? — скептично спросила она. — Не знаю, — честно ответила Кассиопея. — Но если ничего не делать, точно не поможет. Она помолчала, потом добавила: — И потом, Арк — дурак, но он не настолько глуп, чтобы не понять, если ему сказать прямо. Лиана усмехнулась — слабо, одними губами. — Ты всегда так о нём говоришь. — Потому что он мой брат, — Кассиопея пожала плечами. — Кто, если не я? Они замолчали. Луна уже полностью поднялась, и в комнате стало светлее. Лиана смотрела в окно, и её лицо было спокойным, но Кассиопея видела, как она борется с собой, с болью, с тем, что приближалось. Кассиопея взяла её за руку. Просто взяла, не спрашивая, не предлагая. И Лиана не отняла. — Спасибо. — прошептала она. Кассиопея хотела сказать, что не за что благодарить, что она просто делает то, что должна. Но слова застряли в горле. — Ты могла бы сказать, — тихо сказала Кассиопея. — Раньше. — Я не хотела, чтобы вы… — Лиана запнулась. — Я не хотела, чтобы вы смотрели на меня по-другому. Кассиопея сжала её руку. — Мы бы не стали смотреть по-другому, — сказала она. — Мы бы просто… знали. Они сидели молча, и луна светила в окно, и в этой тишине было что-то, что Кассиопея не могла назвать. Может быть, облегчение. Может быть, надежда. Может быть, просто усталость. — Попробуй поспать, — сказала Кассиопея. — Я буду здесь. Лиана кивнула, закрыла глаза. Её дыхание было тяжёлым, неровным, но руку она не отпускала. Кассиопея смотрела в окно, на луну, и думала о том, что сегодня она узнала свою подругу заново. И о том, что завтра, когда всё закончится, она скажет Арку. Всё, что о нём думает.

***

В спальне Слизерина было тихо. Круглые окна не пропускали света из озера, и только слабое зелёное мерцание свечей в стеклянных шарах разгоняло тьму. Арк лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел в балдахин. Соседи давно уснули — кто-то посапывал, кто-то бормотал что-то во сне, а Монтегрю на соседней койке уже который час ворочался и скрипел пружинами. Но Арк не спал. Воспоминания приходили сами, не спрашивая разрешения. Вот он прибегает после очередной тренировки, разбитый в кровь, а она сидит в больничном крыле, помогает мадам Помфри раскладывать пузырьки, и, увидев его, только вздыхает: «Опять?» А потом аккуратно смывает кровь и ворчливо отчитывает прямо как школьная медсестра. Вот похороны матери. Он стоит, сжимая кулаки, слезы неконтролируемо застилают глаза, а она подходит, берёт его за руку и молчит. Просто молчит рядом. И это молчание тяжелее любых слов. Вот в прошлом году, после очередной ссоры с Касси, он сидит в Выручай-комнате, злой на весь мир, и она садится рядом, кладёт голову ему на плечо и говорит: «Она тебя простит». И он знает, что это правда. Потому что Касси — его сестра. А Лиана — та, кто всегда рядом. Арк перевернулся на бок, сжимая подушку. Он скучает. Скучает по её улыбке, по тому, как она поправляла его шарф перед матчами, по её смеху, когда он говорил глупости. Скучал по вечерам у озера, когда они сидели вчетвером, и она всегда оказывалась рядом, и это было правильно, естественно, как дыхание. Но сейчас она была с Ноттом. И ей, кажется, было хорошо. «Она выбрала Нотта», — подумал Арк, и мысль эта была горькой, колючей, как заноза, которую не вытащить. «Ей хорошо с ним. Он — умный, спокойный, внимательный. Он слушает её…» Он закрыл глаза. Внутри было пусто и шумно одновременно. Он не знал, что сказать. Не знал, как подойти. Не знал, имеет ли право вообще подходить. «А я просто друг. Слепой, глупый, смешной друг.» Он сжал зубы. В горле стоял ком, который он не мог проглотить. «Может, так и должно быть? Может, она нашла того, кто лучше?» Он не знал ответа. Знал только, что не хочет её терять. Не хочет, чтобы она исчезла из его жизни. Но и держать её силой, требовать, чтобы она была рядом, когда ей хорошо с другим — это нечестно. Арк перевернулся на спину, уставился в потолок. В голове крутились мысли, которые он не мог остановить. «Завтра, — подумал он. — Завтра я подойду к ней. Скажу… что-нибудь. Извинюсь. Скажу, что не хотел её обидеть. Что…» Он не знал, что сказать. Не знал, как подобрать слова. Не умел говорить о чувствах — никогда не умел. Он умел летать, ловить снитч, смеяться, дурачиться. Но говорить о том, что важно… это было не для него. «Что я скажу? «Прости, что был дураком»? Она и так это знает. «Я скучаю»? Звучит как жалоба. «Мне без тебя плохо»? Слишком откровенно. Слишком… Он вздохнул, чувствуя, как тяжелеют веки. Завтра. Завтра он попробует. Придумает что-нибудь. Найдёт слова. Подойдёт и скажет. Что-нибудь. Что угодно. Он закрыл глаза, и мысли медленно поплыли, теряя чёткость. Ему приснилась Лиана — она сидела в Выручай-комнате, смеялась над его шуткой, и в её глазах искрилось счастье. Арк провалился в сон, так и не придумав, что скажет завтра.

***

Рассвет пришёл незаметно. Сначала луна скрылась за горизонтом, и комната погрузилась в серый, зыбкий полумрак. Потом за окном начало светлеть — медленно, словно кто-то разводил краски на палитре, пробуя то розовый, то золотой, то сиреневый. Первый солнечный луч скользнул по подоконнику, добрался до койки, на которой спала Кассиопея, и высветил её тёмные волосы, разметавшиеся по подушке. Лиана открыла глаза. Она чувствовала себя пустой — не той тяжёлой, болезненной пустотой, которая бывает после долгой ночи, а лёгкой, словно внутри неё что-то отпустило, выдохнуло, успокоилось. Тело было ватным, голова гудела, но это была привычная, почти знакомая боль. Повернув голову, она увидела Кассиопею. Та спала на соседней койке, поджав под себя ноги, и в этом неудобном положении было что-то почти забавное. Мантия сбилась, волосы рассыпались, и она выглядела не ледяной, неприступной Блэк, а просто уставшей девчонкой, которая провела ночь в больничном крыле ради подруги. Лиана улыбнулась. — Ты так и будешь на меня пялиться? — раздался сонный, хрипловатый голос. Кассиопея открыла один глаз. — Не сплю, — сказала она, морщась, и попыталась принять более приличное положение. — Просто отдыхаю. — Ты храпела, — соврала Лиана. — Я не храплю. — Сегодня храпела. Кассиопея села, поправила волосы и бросила на подругу взгляд, который должен был быть ледяным, но из-за опухших глаз получился скорее жалобным. — Как ты? — спросила она, и в её голосе не было обычной сухости. — Нормально, — Лиана откинулась на подушку. — Голова болит. И есть хочется. Но в целом — нормально. Она смотрела на подругу, на её спутанные волосы, на синяки под глазами, на то, как она сидит, поджав ноги, и чувствовала что-то очень большое, тёплое, для чего у неё не было слов. — Спасиб. — сказала она. — Не за что. — отозвалась Кассиопея. Они переглянулись, дверь больничного крыла скрипнула. Кассиопея подняла голову и увидела Гарри. Он стоял на пороге с корзиной в руках, из которой аппетитно пахло свежей выпечкой. За его спиной, в коридоре, маячила фигура Арка. Гарри замер, не решаясь войти. Он видел Арка — видел, как тот стоит, прижавшись к стене, и смотрит в пол, сжимая в руке что-то, похожее на кулёк. Он не стал его окликать. Просто вошёл, тихо закрыл за собой дверь и поставил корзину на тумбочку у койки Лианы. — Принёс завтрак, — сказал он, и голос его был негромким, будто он боялся нарушить тишину. — Мадам Помфри сказала, что тебе нужно поесть. Лиана улыбнулась. — Спасибо, Гарри. Он кивнул, бросил короткий взгляд на Кассиопею. Та подняла бровь — в этом жесте было всё: и вопрос, и тихое взаимопонимание, которое установилось между ними за последние недели. Гарри чуть заметно кивнул в ответ, и они оба посмотрели на дверь. — Я сейчас, — сказала Кассиопея, поднимаясь с койки и поправляя мантию. — Поттер, присмотри за ней. Кассиопея вышла в коридор. Арк стоял у стены, прислонившись спиной к холодному камню. В руках он держал кулёк из Сладкого королевства, с тыквенными леденцами. Он не заметил её сразу — смотрел в пол, и лицо его было бледным, растерянным. — Ты так и будешь стоять? — спросила Кассиопея. Он поднял голову. В его глазах было что-то, чего она не видела давно. Неуверенность. — Она… как она? — спросил он тихо. — Как после паршивого полнолуния, — ответила Кассиопея. — И есть хочет. Так что если у тебя есть что-то съедобное… Она кивнула на кулёк, и Арк, кажется, только сейчас заметил, что сжимает его так, что бумага помялась. — Это… — начал он, запнулся. Кассиопея смотрела на брата. Он был растерян, зол на себя, не знал, как подойти, что сказать. И она вдруг вспомнила, каким он был маленьким — когда падал с метлы, когда проигрывал в шахматы и злился, когда впервые увидел море и боялся подойти к воде. Она тогда брала его за руку и вела. Сейчас он должен был пойти сам. — Она внутри, — сказала она. — Ждёт. Арк посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула благодарность, которую он не произносил вслух. — Касси… — начал он. — Иди уже. — перебила она. Она развернулась и пошла в сторону, оставляя его одного перед дверью. В коридоре было тихо. Кассиопея остановилась у окна, смотрела, как поднимается солнце, и чувствовала, как внутри неё медленно отпускает напряжение, которое копилось всю неделю. Дверь за её спиной скрипнула. Она не оборачивалась. Значит, он вошёл. Значит, решился. Гарри вышел в коридор через минуту, тихо прикрыл за собой дверь. — Ну? — спросила Кассиопея, не поворачиваясь. — Он дал ей леденцы, — сказал Гарри. — Сказал, что купил ещё в прошлый раз, но забыл отдать. — Врёт. — заметила Кассиопея. — Она тоже это поняла. — Гарри помолчал. — Но взяла. Они стояли у окна, глядя, как солнце золотит стены замка, и в этом молчании было что-то, что Кассиопея не могла назвать. Может быть, облегчение. Может быть, надежда. — Ты сегодня не в библиотеку? — спросил Гарри. — Сегодня — нет, — ответила она. — Сегодня я отдыхаю. — Я могу составить тебе компанию. — Не надейся Поттер, я планирую отдохнуть, — добавила Кассиопея, чуть поворачивая голову, чтобы бросить на него быстрый взгляд. — От тебя в том числе. Гарри сделал вид, что эти слова его задели, но уголки его губ дёрнулись вверх. — Жестоко, — заметил он. — Я принёс завтрак, проявил чуткость, а меня отсылают, как… как назойливого домовика. — Домовики хотя бы не задают лишних вопросов. — парировала Кассиопея, отходя от окна. Она сделала несколько шагов по коридору, надеясь, что он останется на месте. Но Гарри, разумеется, двинулся следом. — Я могу не задавать вопросов, — сказал он, поравнявшись с ней. — Я могу просто идти молча. — Ты слишком шумный для того, чтобы молчать. — Обещаю быть тише миссис Норис. Кассиопея остановилась и посмотрела на него с тем выражением, которое обычно заставляло однокурсников ретироваться. Гарри не ретировался. Он стоял, засунув руки в карманы с самым невинным видом, покачиваясь на пятках. — Тебе не в башню? — спросила она. — Мне по пути. — ответил он, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Тебе в другую сторону. — Я сделаю крюк. Кассиопея вздохнула. Гарри, кажется, воспринял это как разрешение на сопровождение. — Мне всё равно не спится, — добавил он, словно оправдываясь. — А так я хотя бы буду знать, что ты добралась до подземелий без приключений. — Я всегда добираюсь без приключений. — В прошлый раз ты добиралась через Запретную секцию. — Это было исключение. — Исключения становятся правилом. Кассиопея хотела возразить, но поняла, что спорить бесполезно. Поттер уже шагал рядом, чуть замедляя шаг, чтобы идти в ногу, и от этого её раздражение почему-то улетучивалось, оставляя только сонную усталость. Они шли по коридору, и утреннее солнце заливало каменные плиты золотистым светом. В окнах отражалось небо — чистое, бледно-голубое, без единого облака. Где-то вдалеке хлопнула дверь, залаял портрет, и снова стало тихо. — Ты, кстати, зря отказалась от завтрака, — нарушил молчание Гарри. — Мама передала пирожки с яблоками. И ещё какие-то штуки, которые она называет «полезными», но на вкус они как обычные бутерброды, просто с зеленью. — Я не голодна. — Ты всегда так говоришь, а потом через час смотришь на чужую тарелку так, будто готова её съесть вместе со столовыми приборами. Кассиопея бросила на него холодный взгляд, и Гарри, кажется, только сейчас понял, что сказал. — Я имею в виду, — быстро добавил он, — что если ты вдруг передумаешь, я могу… — Ты можешь идти в свою башню, Поттер. — Иду. — ответил он, но не свернул. Они спустились на один пролёт лестницы, миновали портрет какого-то рыцаря, который дремал в раме и даже не открыл глаза. Солнце светило в высокие окна, и пылинки танцевали в лучах, и в этой тишине было что-то почти домашнее. — Они справятся? — спросил Гарри, когда они почти дошли до развилки. — Кто? — Лиана. И Арк. Кассиопея задумалась. Она смотрела на коридор, ведущий в подземелья, и думала о том, что внутри, за дверью больничного крыла, её брат сидит рядом с подругой и, возможно, наконец говорит то, что должен был сказать давно. — Справятся, — сказала она. — Или нет. Но это уже не наше дело. Гарри хотел что-то добавить, но она подняла руку, останавливая его. — Поттер. — Мм? — Ты сегодня действительно помог. С завтраком. И с… — она запнулась, подбирая слово, — с тем, чтобы быть здесь. Он смотрел на неё с удивлением, и Кассиопея почувствовала, как начинает жалеть о своей откровенности. — Не жди, что это войдёт в привычку. — добавила она, возвращая лицу привычное выражение холодного спокойствия. — Я и не жду, — ответил Гарри, и в его голосе слышалась улыбка. — Спокойной ночи, Касси. Вернее, доброго утра. — Доброго утра, Поттер. Она развернулась и пошла в подземелья, чувствуя его взгляд на своей спине. Шаги затихли за поворотом, и Кассиопея остановилась, прижавшись спиной к холодной стене. Она думала о том, что сегодняшний день начался не так, как она планировала. И что планы вообще редко сбываются. И что, возможно, это не так уж и плохо. Она улыбнулась собственным мыслям — коротко, почти незаметно — и пошла дальше, вниз, к гостиной Слизерина, где её ждала тишина и, может быть, несколько часов спокойного сна. Спальня встретила её полумраком и тишиной. Соседки ещё спали, и Кассиопея бесшумно прошла к своей кровати, бросила сумку на стул и рухнула на подушку, даже не раздеваясь. Глаза закрывались сами, и последней мыслью перед тем, как провалиться в сон, было: «Завтра надо будет вернуть ту книгу. И поговорить с Арком. И…» Она не успела закончить мысль. Она спала, и наконец-то ей не снилось ничего.