Кассиопея - Ma petite étoile

«Я буду чтить Рождество в своём сердце и стараться хранить его весь год».

Чарльз Диккенс, «Рождественская песнь»

Снег пошёл сразу после обеда — не тот колючий, который хлещет по лицу, а мягкий, пушистый, почти невесомый. Крупные хлопья медленно кружились в воздухе, опускаясь на мостовую, на крыши автомобилей, на плечи прохожих. Лондон, ещё час назад серый и промозглый, вдруг преобразился. Чёрные ветви деревьев покрылись белыми шапками, фонарные столбы обросли пушистыми воротниками, и даже старые, облупившиеся фасады домов выглядели теперь нарядно, как будто город надел праздничный костюм. Солнце, пробившееся сквозь облака, заиграло в каждой снежинке, и улица засверкала тысячами крошечных искр. Гирлянды, протянутые через дорогу, уже горели мягким золотистым светом — кто-то зажёг их пораньше, чтобы не ждать темноты. Витрины магазинов сияли огнями, в каждой красовалась наряженная ёлка, остролистные венки, искусственный снег, который не таял даже в тепле. Гарри шёл впереди, в старом, но тёплом пальто, которое Лили купила ему ещё в прошлом году, и шерстяной шапке, надвинутой на самые брови. Арк, напротив, пытался бравировать лёгкой курткой, но через десять минут сдался и застегнулся до самого подбородка, спрятав нос в воротник. Кассиопея надела длинное шерстяное пальто и наложила согревающие чары. Волосы она распустила, и теперь они лежали на плечах, присыпанные снегом. — Ну и погода, — пробормотал Арк, выдыхая облако пара. — То дождь, то снег, то солнце. Лондон не может определиться. — Это называется зима, — заметила Кассиопея. — Не путай с Хогвартсом, где подземелья вообще не знают, что такое погода. — В подземельях стабильно, — парировал Арк. — Стабильно сыро. Я за стабильность. — Ты за жалобы, — рассмеялся Гарри. — Давай быстрее, а то замёрзнем ещё до катка. Люди спешили мимо с пакетами, кто-то тащил огромную коробку, перевязанную лентой, кто-то вёз за собой ребёнка на санках, кто-то просто шёл, разглядывая витрины. — Там, за поворотом. — Гарри кивнул вперёд. Они свернули за угол, и перед ними открылась небольшая площадь. В центре, под открытым небом, сиял ледяной каток — голубоватый, гладкий, окружённый гирляндами, которые отражались в его поверхности, как в зеркале. Вокруг катка толпились люди — кто-то завязывал коньки, кто-то уже скользил по льду, кто-то просто стоял с кружкой горячего шоколада и смотрел. — Красиво. — неожиданно для себя сказала Кассиопея. — Подожди, пока ты упадёшь, — усмехнулся Арк. — Красиво будет потом. — Ты первый упадёшь. — парировала она. — Спорим? — Не спорю. Это очевидно. Гарри уже направился к пункту проката, и Кассиопея пошла за ним, чувствуя, как снег хрустит под ногами. Пункт проката коньков оказался маленькой деревянной будкой у края катка. Очередь была небольшой — несколько родителей с детьми, пара влюблённых, которые не могли оторваться друг от друга, и парень, который никак не мог выбрать размер. Кассиопея стояла последней, наблюдая, как Гарри уверенно называет свой размер, как Арк пытается угадать свой, мешая продавцу. Коньки были неудобными, непривычными, ноги в них казались чужими, привязанными к тяжёлым деревянным колодкам. Она сделала шаг, и лезвие скользнуло по деревянному настилу, заставив её поспешно схватиться за перила. «Я не готова», — подумала она. Но Гарри уже протягивал руку, а Арк, ковыляя как пингвин, направился ко льду. И она пошла за ними, потому что выбора не было. — Давай. — Гарри уже стоял на льду, легко оттолкнувшись от бортика, и проехал круг, не прилагая видимых усилий. Коньки слушались его, как метла, и в этом скольжении было что-то по-настоящему свободное, почти магическое. Он подъехал к Кассиопее, которая до сих пор стояла у входа, вцепившись в перила так, будто от этого зависела её жизнь. — Ты не пробовала? — спросил он, чуть наклоняясь. — Я лучше постою, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. Получалось плохо. Лёд под ногами казался ей слишком скользким, а коньки — неуклюжими копытами, которые отказывались слушаться. — Ты боишься? — Гарри не спрашивал — утверждал. И в его голосе не было насмешки, только тёплая, почти детская улыбка. — Я не боюсь, — соврала Кассиопея. — Я просто не вижу смысла. — Смысл в том, чтобы веселиться, — Гарри протянул руку. Ладонь открытая, пальцы чуть растопырены — жест, не требующий слов. Простое приглашение. Кассиопея смотрела на его руку. Внутри неё боролись привычка отказываться и то странное, почти забытое чувство, которое заставляло сердце биться чаще. Арк уже давно съехал с бортика и теперь сидел на льду, раскинув руки в стороны, пытаясь понять, как его тело умудрилось оказаться в таком унизительном положении. — Касси, иди сюда! — крикнул он, с надеждой глядя на сестру. — Тут холодно! — Ты сам хотел. — отозвалась она, не отрывая взгляда от руки Гарри. — Я хотел покататься, а не лежать! Гарри усмехнулся, но руку не убрал. — Ну? — спросил он. — Идёшь? Кассиопея сделала глубокий вдох, оторвала руки от перил и, чувствуя, как дрожат колени, взяла его за руку. Ладонь Гарри была тёплой, даже в перчатке, и он сжал её пальцы чуть крепче, будто хотел сказать: «Я держу, не бойся». — Не спеши, — сказал он, медленно пятясь назад. — Просто ступай. Я рядом. Она сделала шаг. Лёд скользнул под коньком, и она покачнулась, но Гарри тут же поддержал её, не давая упасть. — Медленнее, — сказал он. — Чувствуй движение. Не борись со льдом, просто скользи. — Это проще сказать, чем сделать. — прошипела Кассиопея, вцепившись в его руку мёртвой хваткой. — У тебя получается. — он не врал. Она действительно двигалась, пусть неуклюже, пусть неловко, но двигалась. Они проехали так несколько кругов — медленно, осторожно, почти не разговаривая. Кассиопея постепенно привыкала к скольжению, перестала сжимать его пальцы так сильно, и даже попыталась оттолкнуться сама. — Видишь? — Гарри отпустил её руку на секунду, и она, к своему удивлению, не упала. — Ты уже почти профи. — Не льсти. — ответила она, но в её голосе не было привычной колкости. Арк, наконец, сумел подняться, схватившись за бортик, и теперь стоял, прижавшись к нему всем телом, с видом человека, который только что пережил землетрясение. — Вы там совсем про меня забыли? — крикнул он. — Иди сюда, — поманил его Гарри. — Я покажу, как правильно. — Я уже видел, как ты показываешь, — проворчал Арк, но всё же отлепился от бортика и, широко расставляя ноги, начал медленно, очень медленно двигаться в их сторону. Он напоминал пингвина, который впервые оказался на льду и ещё не решил, нравится ему это или нет. Кассиопея не удержалась — рассмеялась. — Ты — ловец, — напомнила она брату его же слова. — У тебя чувство равновесия. — Оно временно потерялось, — ответил Арк, делая очередной неуклюжий шаг и чудом не падая. — Всё из-за холода. Гарри подъехал к нему, протянул руку. — Давай. Я покажу, как тормозить. — Я умею тормозить. — Ты умеешь падать, — поправил Гарри. — Это разные вещи. Арк нехотя взял его за руку, и они проехали круг, Гарри что-то объяснял, Арк кивал, но по его лицу было видно, что он запоминает только половину. Кассиопея, оставшись одна, сделала несколько осторожных шагов. Лёд больше не казался ей таким страшным. Она даже попыталась оттолкнуться чуть сильнее — и проехала несколько метров, не упав. — Смотри! — крикнул Арк, показывая на сестру. — Она уже лучше тебя! — Я прирождённый педагог, — усмехнулся Гарри, подъезжая к Кассиопее. — Ты быстро учишься. Гарри улыбнулся, они стояли на льду, вокруг сверкали гирлянды, снежинки падали на волосы, на плечи, на ресницы, и Кассиопея вдруг подумала, что не помнит, когда в последний раз ей было так хорошо. Не спокойно — хорошо. По-настоящему. — Ладно, — сказала она, отряхивая снег с рукава. — Давайте ещё круг. — С тобой хоть на край света, — усмехнулся Арк, но уже без обычной бравады. Просто сказал, как есть. Гарри кивнул, и они двинулись дальше — втроём, держась за руки, неуклюже, смеясь, падая и поднимаясь. Через два часа они сдали коньки в ту же маленькую будку, где брали, и теперь шли по заснеженной улице, чувствуя, как затёкшие ноги с непривычки гудят, а лодыжки ноют после долгого напряжения. Арк всё ещё пересказывал свои падения, превращая каждое в отдельное шоу, а Гарри поддакивал, усмехаясь. Кассиопея шла чуть позади, слушая их, и улыбалась. Кафе нашлось сразу за поворотом — маленькое, с низкой дверью и окнами, покрытыми инеем. Над входом горела вывеска: «Уютный уголок», и это название казалось Кассиопее слишком слащавым, но когда они вошли внутрь, она поняла, что оно было правдивым. Внутри пахло корицей, ванилью и свежей выпечкой. Горели свечи на каждом столике, и их жёлтый свет смешивался с мягким сиянием гирлянд, развешанных по стенам. Было тепло, почти жарко после мороза, и Кассиопея почувствовала, как начали оттаивать щёки, а кончики пальцев покалывать. Они заняли столик у окна, к компании тут же подошла официантка — молодая девушка в полосатом переднике — и приняла заказ. — Три горячих шоколада, — сказал Гарри. — И пирожных, пожалуй. Каких-нибудь. — С яблоками, — добавил Арк. — Или с корицей. Или с тем, и с другим. Официантка улыбнулась и ушла. Через несколько минут перед ними стояли три огромные кружки, из которых поднимался густой пар, пахнущий шоколадом. Сверху — шапки взбитых сливок, посыпанные корицей, и маленькие зефирки, плавающие в тёплой, густой массе. Арк схватил кружку обеими руками, сделал большой глоток и тут же потянулся за пирожным. — Не торопись. — сказала Кассиопея, но было поздно. Арк откусил половину пирожка, запихнул в рот, запил шоколадом — и закашлялся. Крошки полетели во все стороны, он начал стучать себя кулаком в грудь, а Гарри, вздохнув, хлопнул его по спине. — Ты когда-нибудь научишься есть? — закатила глаза Кассиопея. — Это был... — Арк вытер губы, — Спонтанный порыв души. Гарри, наконец, перестал хлопать Арка и тоже взял свою кружку. — Ты как? — спросил он, глядя на Кассиопею. — Хорошо. — ответила она, не отрывая взгляда от окна. За стеклом медленно кружились снежинки, и в этом бесконечном падении было что-то успокаивающее. Люди спешили мимо, кутаясь в шарфы и пальто, кто-то нёс ёлку, кто-то — огромный пакет с подарками. А здесь, в этом маленьком кафе, было тепло, светло и уютно. — О чём задумалась? — голос Гарри прозвучал тихо, почти шёпотом, чтобы Арк не услышал. — О том, что здесь хорошо, — ответила Кассиопея, не поворачиваясь. — Мы можем ещё прийти, — сказал Гарри. — После Рождества. Если захочешь. Она повернулась к нему. В его глазах было что-то тёплое, почти робкое, и она вдруг поняла, что он говорит не только о кафе. — Может быть. — ответила она, и это было честнее, чем «да» или «нет». Арк, наконец, справился с пирожным и теперь сидел, откинувшись на спинку стула, с видом человека, который только что совершил подвиг. — Я бы ещё сходил на каток, — сказал он. — Завтра. Или послезавтра. Или каждый день. — У тебя ноги отвалятся. — заметила Кассиопея. — Ничего, отрастут новые. — отмахнулся Арк. Гарри рассмеялся, и Кассиопея, не удержавшись, тоже улыбнулась. Они сидели втроём за маленьким столиком, пили горячий шоколад, смотрели на снег за окном и никуда не спешили. И в этом было то самое, ради чего стоило ждать Рождество. После кафе они свернули в Косой переулок, словно шагнув из одного мира в другой. Здесь Рождество чувствовалось ещё сильнее — магия, казалось, сгущалась в воздухе, делая его сладким и искристым. Фонари здесь горели не газом, а маленькими голубыми огоньками, которые парили над мостовой, словно стайки светлячков. Витрины магазинов были украшены так ярко, что глаза разбегались: в одной летали маленькие золотые снитчи, в другой вращалась модель солнечной системы, где планеты были сделаны из драгоценных камней. Пахло жареными каштанами, имбирным печеньем и ещё чем-то сладким, неуловимым. — Куда сначала? — спросил Гарри, оглядываясь. — Надо подарки, — сказал Арк. — Я ещё ничего не купил. — Ты всегда покупаешь в последний момент. — заметила Кассиопея. — Это придаёт подарку остроту. Они зашли в сувенирную лавку, где толпилось много народу. Стеллажи были заставлены всем, чем только можно: от смеющихся горшков до самовязаных шарфов с инициалами. Арк сразу направился к стеллажу с книгами. — Лиане нужно что-то по травологии, — сказал он, проводя пальцем по корешкам. — Она говорила, что хочет новое издание «Энциклопедии ядовитых растений». — Это скучно, — возразила Кассиопея, подходя ближе. — И она уже читала прошлое издание. Смотри лучше сюда. Она указала на небольшой набор в деревянной коробке — портативная мини-теплица с зачарованными горшочками, которые сами поливали растения и поддерживали нужную температуру. — Она снова увлеклась травологией, — сказала Кассиопея. — Мама наверняка подарила ей кучу новых растений на подоконник. Ей пригодится. Гарри тем временем застрял у витрины с юмористическими журналами. Он перебирал выпуски, иногда фыркая, иногда закатывая глаза. — Кому ищешь? — спросила Кассиопея, подходя. — Отцу, — ответил Гарри. — Он любит комиксы. Особенно серию про приключения капитана Молнии. — Капитана Молнии? — переспросила Кассиопея с сомнением. — Это классика, — Гарри взял несколько выпусков. — А ещё… — он заметил на соседней полке шарфы с изображением смешных утят, тех самых персонажей комиксов. — И это. — Твой отец будет носить шарф с утятами? — Он будет в восторге. — уверенно сказал Гарри, складывая покупки в пакет. Кассиопея покачала головой, но ничего не сказала. Она ходила между стеллажами, перебирая то одно, то другое, но ничего не подходило. Для Лили — она уже купила набор необычных приправ для выпечки. Для Гарри и Лианы — они уже взяли подарки вместе с Арком. Она снова вернулась к стеллажу с картами, ноги сами приводили её сюда уже в третий раз. Арк и Гарри задержались у витрины с метлами, и Кассиопея осталась одна на минуту, среди свёрнутых в тугие рулоны звёздных небес. Она перебирала их машинально, не глядя на названия, знала все наизусть. Пальцы скользили по плотной, шершавой поверхности, и она думала о том, что отец, наверное, уже забыл, как они с мамой каждое Рождество дарили ему новую карту. Он разворачивал её медленно, проводя ладонью по звёздам, и искренне широко улыбался. Она взяла ту, на которой было созвездие Кассиопеи — царица, прикованная к трону, вечно сияющая в северном небе. Провела пальцами по линиям, соединяющим звёзды. Ей показалось, что карта чуть теплее других, но это, наверное, было просто воображение. — Ты выбрала? — Арк подошёл сзади, заглядывая ей через плечо. — О, это красивая. — Да, — ответила Кассиопея, не оборачиваясь. — Я думаю… но не знаю. — О чём? — Будет ли он вообще. На ужине. Арк помолчал. Потом сказал тихо: — Я купил ему книгу. Издание о драконах, помнишь, он говорил, что в детстве зачитывался. Нашёл в лавке за углом. — Ты думаешь, он приедет? — спросила Кассиопея. — Думаю, да, — Арк пожал плечами. — А если нет — подарок никуда не денется. Вручим потом. Она сжала карту в руках, чувствуя, как края рулона впиваются в ладонь. — Я не хочу, чтобы он думал, что мы… что я… — она запнулась, подбирая слова. — Что ты его простила? — закончил за неё Арк. — Подарок — это просто… знак. Что он ещё не чужой. Кассиопея повернулась к нему. В его глазах не было ни насмешки, ни жалости. Только спокойная, твёрдая уверенность, которая всегда была у него, когда он знал, что прав. — Ладно, — сказала она. — Куплю. Она направилась к кассе, чувствуя, как карта тяжелеет в руке. Продавец упаковал её в плотную серебристую бумагу без бантов и лент — так, как она просила. Кассиопея сунула свёрток на дно своей сумки, под книги и пергаменты, чтобы никто не увидел. — Ты не сказал Гарри? — спросила она, когда они выходили. — Не сказал, — ответил Арк. — Твоя тайна — моя тайна. Она кивнула, и они пошли дальше, туда, где их уже ждал Гарри, разглядывающий витрину с летающими снитчами. Они обошли ещё несколько магазинов: заглянули в лавку, где продавались перья и свитки, потом в спортивный магазин, поглазеть на метлы и магазинчик с магическими сладостями, где Арк набрал целый пакет леденцов «Берти-Боттс». Кассиопея купила небольшую баночку сливочного пива для Лианы и спрятала её в сумку, рядом со свёртком. На улице постепенно становилось спокойнее. Людей всё ещё было много, но суета спадала: уже не было той толкотни, которая встречала их днём. Кто-то уже разошёлся по домам, кто-то сидел в кафе, кто-то просто стоял у витрин, разглядывая украшения. Снег перестал, и на мостовой блестела тонкая ледяная корка, отражающая огни фонарей. — Отличный день, — сказал Арк, потягиваясь. — Устал, но хорошо. — Ты просто хочешь есть, — заметил Гарри. — И это тоже. Они вышли из лавки сладостей, и Кассиопея, придерживая сумку, сделала шаг вперёд. И замерла. По спине пробежали мурашки. Те самые, которые она уже чувствовала на платформе. Чужой взгляд — тяжёлый, пристальный, направленный прямо в затылок. Она резко обернулась, но за спиной была только толпа: женщины с пакетами, мужчина в длинном пальто, группа подростков, смеющихся над чем-то. Ничего. Никто не смотрел. — Касси? — голос Гарри прозвучал рядом. Она не ответила сразу. Вглядывалась в лица, искала то, что могло вызвать это ощущение. Но всё было обычным. Спокойным. Слишком спокойным. — Просто кажется, — сказала она наконец, отводя взгляд. — Может, у тебя появился поклонник? — Арк усмехнулся. — Ага, — Кассиопея посмотрела на него скептически. — Как те в переулке в Хогсмиде. Арк перестал улыбаться. Гарри нахмурился. — Ты думаешь, это связано? — спросил он тихо. — Не знаю, — ответила Кассиопея, поправляя сумку на плече. — Может быть, я просто слишком много читаю. Или у меня паранойя. — Паранойя, — повторил Арк. — Но лучше перестраховаться. Они пошли дальше, но теперь все трое то и дело оглядывались. Кассиопея чувствовала, как напряжение возвращается, липкое, неприятное. Медальон под курткой чуть нагрелся, и она машинально поправила цепочку. Снег скрипел под ногами, огни гирлянд отражались в лужах, и в этом было что-то почти гипнотическое. — Идёмте быстрее, — сказал Гарри. — Я хочу домой. Арк кивнул. Кассиопея ничего не ответила, только ускорила шаг, чувствуя, как где-то там, в толпе, за ними кто-то наблюдает. Но она не оборачивалась. Не хотела проверять. Они вышли из «Дырявого котла» в тот самый момент, когда сумерки окончательно сгустились в вечер. Улица Лондона встретила их влажным, холодным воздухом и запахом выхлопных газов — резким, непривычным после магии Косого переулка. Гарри уверенно свернул к автобусной остановке, и Кассиопея с Арком пошли за ним, не задавая вопросов. В маггловском автобусе было тепло, они сидели на втором этаже, глядя, как город проплывает за окном. Огни витрин, гирлянды на столбах, редкие прохожие, кутающиеся в пальто. Напряжение, которое преследовало их в Косом переулке, медленно таяло, растворялось в ритмичном покачивании автобуса и мерном гудении мотора. Они вышли на остановке недалеко от Годриковой Впадины, здесь было тише, темнее, и снег лежал ровным слоем, не тронутый городской суетой. Фонари горели мягким оранжевым светом, и их отражения дрожали в лужах, присыпанных снегом. Небо было тёмно-синим, почти чёрным, и первые звёзды уже проступили на востоке. — Ну и накупили, — Арк перекинул пакеты из одной руки в другую. — Касси, ты могла бы и сама понести. — У меня там всего один свёрток, — ответила Блэк, не замедляя шага. — А остальное? — Остальное — твоё. — Ты специально скинула на меня свои покупки? — Я просто решила, что мой брат, будучи джентльменом, не должен заставлять девушку таскать тяжести. — произнесла Кассиопея с таким видом, будто цитировала учебник этикета. — Какой джентльмен? — возмутился Арк. — Я твой брат, а не лакей! — Видимо, плохой джентльмен, — Кассиопея пожала плечами. — С таким отношением девушку тебе никогда не найти. Арк открыл рот, чтобы возразить, но не нашёлся. Гарри усмехнулся, а Кассиопея, не дожидаясь ответа, ускорила шаг. — Я запомню, — сказал Арк, перехватывая пакеты поудобнее. — Ты ещё пожалеешь. — Обязательно. — отозвалась Кассиопея, не оборачиваясь. Они свернули за угол, и впереди показался дом Поттеров. Из трубы вился дым, в окнах горел тёплый, золотистый свет, и даже с улицы чувствовался запах чего-то вкусного. Кассиопея почувствовала, как усталость наваливается на плечи, но это была не та тяжёлая, гнетущая усталость, к которой она привыкла. Другая — почти приятная, как после долгой прогулки, когда хочется только сесть у камина и ни о чём не думать. Лили встретила их на пороге, вытирая руки о передник. Кассиопея шагнула за порог, и её накрыло волной тепла и запахов — чеснок, лук, что-то мясное, и опять корица. Она сняла куртку, повесила её на вешалку рядом с курткой Гарри. Из прихожей было видно, как Гарри, даже не сняв пальто, прошёл на кухню. Кассиопея слышала его голос — тихий, усталый, но без обычной лени: он спрашивал, не нужно ли помочь. Лили ответила ему, и в её интонациях было что-то привычное, почти автоматическое — та лёгкая отговорка, которую она, наверное, повторяла каждый раз, когда кто-то предлагал помощь. Она не обернулась, продолжала мешать что-то в кастрюле. Гарри не настаивал. Он просто постоял секунду, потом вышел и направился в ванную. Кассиопея заметила это движение — как он, не снимая пальто, сначала подошёл к матери, а уже потом вспомнил о себе. Без раздумий. Без показной заботы. Просто — как само собой разумеющееся. Она поймала себя на мысли, что они с Арком, едва переступив порог, автоматически пошли мыть руки — привычка, которую Вальбурга вбила им с детства, как рефлекс. Никто из них не предложил помочь. Даже не подумал. Это не было жестокостью или невниманием просто их воспитывали по-другому. Но сейчас, глядя, как Гарри скрывается в ванной, Кассиопея вдруг поняла, что есть вещи, которым нельзя научить. Которые можно только впитать с воздухом, в котором вырос. Она отвернулась, повесила сумку на спинку стула. Мысль была короткой, не развитой, но она оставила след — где-то глубоко, под рёбрами, где обычно прятались такие вещи, о которых не говорят вслух. — Садись, — Лили кивнула на свободный стул. — Я добавлю тебе перца, ты любишь. Кассиопея села, взяла ложку. Суп был горячим, наваристым, и она чувствовала, как тепло разливается по телу, согревая изнутри. — Ну как? — спросил Гарри, садясь напротив. — Хорошо, — ответила Кассиопея. — Вкусно. Она не сказала, что это «хорошо» означало не только суп. Но, может быть, это и не нужно было говорить. После ужина все переместились в гостиную, где камин уже давно разгорелся, и в комнате было тепло, почти жарко. Лили устроилась в кресле у окна с вязанием — длинный красный шарф, который по словам Гари она вязала уже несколько лет, но никак не могла закончить. Арк и Гарри расселись на ковре перед камином, расставив шахматную доску. Кассиопея забралась на диван, поджав под себя ноги, и раскрыла книгу, которую взяла с полки — старый любовный роман, который она не стала бы читать в школе, но здесь, в этом доме, можно было позволить себе такие слабости. Она почти не следила за игрой, только иногда поднимала глаза, когда Арк начинал громко возмущаться. — Это нечестно, — сказал он, когда Гарри объявил шах. — Ты отвлекал меня разговорами. — Я просто спросил, как твоя нога после катка. — невозмутимо ответил Гарри, передвигая слона. — Вот именно! Ты знал, что я начну вспоминать и отвлекусь. — Ты просто не умеешь проигрывать. Арк вскинул подбородок с таким видом, будто его оскорбили. — Блэки не проигрывают. — Блэки не проигрывают, Блэки просто переворачивают доску. — отметила Кассиопея, намекая на детские капризы брата. Арк замер, потом фыркнул, а через секунду расхохотался. Гарри усмехнулся, а Лили, сидевшая в кресле, улыбнулась и покачала головой, продолжая вязать. Кассиопея снова уткнулась в книгу, но читать перестала. Она смотрела на огонь, как он лижет поленья, как искры взлетают вверх и гаснут, не долетая до каминной решётки. В комнате было тихо — только потрескивание дров, стук вязальных спиц и редкие шаги Гарри, когда он ходил за чаем. Она чувствовала, как пальцы, которые последние дни были сжаты в кулаки, расслабились сами собой, как плечи опустились, и впервые за долгое время не было никакого напряжения. Ни в спине, ни в шее, ни в том, как она держала голову. Она не помнила, когда в последний раз сидела вот так. Арк, наконец, признал поражение, без злости, просто откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и через несколько минут уже спал, свесив голову набок, уронив руку с кресла так, что пальцы почти касались пола. Гарри поднялся, взял плед, лежавший на спинке дивана, и аккуратно накрыл его. Небрежно, но так, чтобы не разбудить: сначала укутал плечи, потом поправил край, свисающий на пол, и только после этого вернулся на своё место. Кассиопея наблюдала за ним. В его движениях не было ничего особенного — просто человек укрыл спящего друга. Без лишних слов, без желания быть замеченным. Он поправил плед, потому что Арк замёрз бы. Он сделал это тихо, потому что Арк устал. Она поймала себя на мысли, что Гарри такой всегда. Не только когда на него смотрят. Не только когда от него что-то зависит. Он просто делает то, что нужно. Лили, заметив, что Кассиопея смотрит на сына, чуть заметно улыбнулась, но ничего не сказала. Только опустила глаза на своё вязание, и в комнате снова стало тихо, где-то за окном шуршал снег, оседающий на подоконнике. Она перевела взгляд на Гарри. Он сидел на ковре, прислонившись спиной к креслу, и тоже смотрел в огонь. Его лицо в отблесках пламени было спокойным, почти сонным, и в этой расслабленности не было ничего от того самоуверенного мальчика, который когда-то ворвался в её жизнь с громким смехом и дурацкими шутками. — Ты не спишь? — спросила она тихо, чтобы не разбудить Арка. — Нет, — ответил он, не поворачивая головы. — Думаю. — О чём? — О том, что хорошо. — сказал он, и в его голосе было то самое, что она чувствовала сама. Простое, почти детское удовольствие от того, что обычный вечер может быть таким. Кассиопея не ответила, она снова уставилась на огонь. — Завтра Рождество. — сказал Гарри. — Завтра Рождество. — повторила она. Гарри хотел что-то сказать, но передумал.

***

Ночь опустилась на дом Поттеров, тихая, тёмная, с редкими звёздами, которые мерцали за окном, пробиваясь сквозь лёгкую дымку облаков. В гостиной давно погасили свет, только в щель из коридора пробивалась тонкая полоска. Кассиопея лежала на спине, глядя в потолок. Соседняя кровать скрипела при каждом движении Арка. Он спал с открытым ртом и мерно похрапывал — этот звук раздражал бы её в любом другом месте, но здесь, в этой комнате, он казался почти уютным. Она не спала. Мысли не отпускали. В Блэк-мэноре Рождество было другим. Длинный стол, за которым сидели в полной тишине, только звон вилок и сухой голос Вальбурги, комментирующей погоду или здоровье дальней родственницы. Подарки — дорогие, безупречно упакованные, но бездушные. Каждый знал, что получит: книги, серебряные запонки, что-то полезное, что-то правильное. Никто не смеялся. Никто не обнимался. Даже ёлка стояла прямая, симметричная, украшенная домовиками строгими серебряными шарами. Здесь же — пахло хвоей, живой, смолистой, чуть горьковатой. Ёлка была неровной, с пустыми местами там, куда не дотянулись руки, и игрушки висели как попало — и это было прекрасно. Такое Рождество бывало и у них. До того, как всё сломалось. Кассиопея закрыла глаза и провалилась в воспоминание — то самое, которое приходило к ней всё чаще в последние дни. Дом за городом, не мрачный особняк на Гриммо, а другой, светлый, где они жили, пока мама была жива. Большие окна на всю стену, деревянные полы, которые скрипели под ногами, и камин, который отец сам растапливал по вечерам, потому что мама говорила, что магия делает огонь «ненастоящим». Она помнила, как пахло в том доме. Мандаринами и мамиными пирогами, которые она пекла каждое Рождество, несмотря на ворчание Вальбурги, что «это не по статусу». Кассиопея помнила, как они втроём — мама, она и Арк — украшали ёлку. Мама поднимала её на руках, и Кассиопея, смеясь, водружала остроконечную макушку, пока Арк снизу кричал: «Выше! Выше!». А в дверях стоял папа. Не тот Сириус, который потом стал молчаливым и отстранённым, а другой — с живыми, смеющимися глазами, с чашкой чая в руке, которую он грел ладонями. Он смотрел на них и улыбался. Улыбался так, будто ничего важнее на свете не было. Будто он мог стоять так вечно, наблюдая, как его жена поднимает детей к ёлке, как они хохочут, как гирлянды мигают разноцветными огнями, как снег падает за окном. — Сириус, помоги лучше, — звала мама, запыхавшись, и он ставил кружку, подходил, подхватывал Арка и поднимал его так же высоко, чтобы тот мог повесить свой шар — кривой, раскрашенный в зелёный и золотистый. И они все вместе смеялись, потому что шар был ужасным, но мама сказала: «Он самый красивый, потому что его сделал ты». Тогда всё было так же — тепло, шумно, по-настоящему. Пахло счастьем, и никто не думал, что однажды это кончится. Кассиопея открыла глаза. В комнате было темно, только луна светила в окно, серебря дорожку на полу. Арк повернулся на бок, перестал храпеть, и тишина стала почти полной. «Почему они такие? — подумала она, глядя в тёмный потолок. — Почему у них получается?» Она не знала ответа. Но знала, что хочет когда-нибудь научиться. Хочет, чтобы в её доме тоже пахло хвоей и корицей, чтобы кто-то стоял в дверях и смотрел на неё с той самой улыбкой — тёплой, любящей, беззаботной. Она долго ворочалась, прежде чем решиться. Сон не шёл, хотя веки тяжелели, а тело ныло после долгого дня. Кассиопея села, накинула халат и, ступая босиком по холодному полу, вышла в коридор. Ноги сами несли её к лестнице, а оттуда — вниз, где в щель под дверью пробивался тусклый, золотистый свет. Она спустилась на кухню, ноги ступали бесшумно, и Кассиопея не зажигала света. Лили сидела за столом, склонившись над разделочной доской. На ней была старая, выцветшая фланелевая рубашка, волосы собраны в небрежный пучок. Яблоки лежали горкой — красные, жёлтые, зелёные, — и она резала их тонкими, ровными дольками, складывая в миску. На плите стоял чайник, накрытый полотенцем, и пар тонкой струйкой вился над носиком, смешиваясь с запахом корицы и печёных яблок. — Тоже не спится? — спросила миссис Поттер, не оборачиваясь. — Садись, чайник только вскипел. Кассиопея села напротив. Лили разлила чай по кружкам и поставила одну перед Кассиопеей. В этом движении было столько простой, молчаливой заботы, что у Кассиопеи сжалось горло. Никто в Блэк-мэноре не подавал чай в таких кружках. Никто не сидел на кухне за полночь, резал яблоки и ждал, когда вернётся муж с работы. — Спасибо. — сказала она, согревая ладони о горячую керамику. Они пили чай молча, но тишина не была тяжёлой. Лили рассказывала о том, как они с Джеймсом украшали дом в этом году, как Гарри в детстве вечно путался под ногами, как пытался помогать, но больше мешал. Кассиопея отставила кружку, провела пальцем по её шершавому боку, и вдруг, неожиданно для себя, тихо сказала: — Арк тоже постоянно только мешался. Когда мы с мамой украшали ёлку. Лез на лестницу, падал, путался в гирляндах. Мама злилась, но потом смеялась. Говорила, что без него было бы слишком скучно. Она улыбнулась — грустно, уголками губ. Миссис Поттер посмотрела на неё поверх кружки, и её глаза стали мягче. — Твоя мама была удивительной. — сказала она без привычной бодрости. Лили откинулась на спинку стула, и её лицо в полумраке кухни стало задумчивым, почти отрешённым. Она смотрела куда-то в угол, где тени от настольной лампы плясали на обоях, и Кассиопея вдруг увидела в ней не мать Гарри, не миссис Поттер, а просто девушку, которая когда-то тоже была студенткой. — Знаешь, — сказала Лили, чуть усмехнувшись, — мы с твоей мамой в школе не ладили. Кассиопея удивлённо подняла бровь. По её воспоминаниям из детства миссис Поттер и миссис Люпин были постоянными гостями в их доме. Они точно так же заваривали чай и часами смеялись в гостиной у камина, обсуждая что-то. — Она была на курс младше, но Гораций… профессор Слизнорт, — поправилась Лили, — ставил её в пример всем. Постоянно. «Мисс Розье сварила идеальное зелье», «Мисс Розье нашла редчайший ингредиент»,  это ужасно злило. Меня и других, мы же тоже подавали надежды. Лили говорила без горечи, скорее с ностальгической усмешкой, и Кассиопея заметила, как её пальцы, лежащие на столе, чуть заметно постукивают по дереву — в такт каким-то давним, только ей слышным воспоминаниям. — А она, — продолжала Лили, — никогда не воспринимала это соперничество всерьёз. Для неё это было… ну, неважно. Она дружила с Элоизой и Регулусом, и ей было достаточно этого. А зелья… для неё это было увлечение, которое давалось с лёгкостью. С аристократической грацией, я бы сказала. Она могла не готовиться, не зубрить, просто прийти и сделать лучше всех. Это бесило. Кассиопея невольно улыбнулась. Она представила маму — юную, с идеальной причёской, которая спокойно помешивает котёл, пока остальные суетятся и переписывают рецепты. — А когда я начала встречаться с Джеймсом, — Лили вздохнула, — я стала часто наблюдать стычки твоей мамы с мародёрами. Не то чтобы она в них участвовала… она просто закатывала глаза и уходила. Но иногда, когда их выходки выходили за рамки, она могла высказать всё, что думает. И знаешь, кого она терпеть не могла больше всех? — Кого? — спросила Кассиопея, хотя уже догадывалась. — Сириуса. Твоего отца. — Лили рассмеялась. — Она говорила, что он ведёт себя как павлин и что его самомнение не помещается в Большом зале. А Сириус, услышав это, только больше её раззадоривал. Он считал, что это игра. Но она… нет. Она просто не могла его выносить. При этом они дружили с Регулусом, что очень раздражало твоего отца. Кассиопея слушала, затаив дыхание. Она знала, что родители любили друг друга. Помнила, как отец смотрел на мать, когда он думал, что его никто не видит. Как они переглядывались на семейных праздниках, как отец брал мать за руку, когда они гуляли по саду. Но услышать это со стороны — от Лили, которая была свидетелем их первой встречи, их ссор, их истории — было совсем другим. — Они же потом полюбили друг друга? — спросила Кассиопея тихо, хотя ответ знала. — О, далеко не сразу, — Лили усмехнулась, и в её голосе вдруг промелькнуло то самое подростковое озорство, которое, наверное, не покидало её даже спустя столько лет. — Сириус был просто ужасен в своих попытках. Хуже Джеймса. Джеймс хотя бы просто выпендривался, а Сириус… он не умел ничего делать наполовину. Если уж решил добиться девушки, то добивался с размахом. Кассиопея невольно улыбнулась, представив отца — молодого, горячего, с вечно взлохмаченными волосами, который наверняка считал себя неотразимым. — Она давала ему отворот, — продолжала Лили, и в её глазах заплясали смешинки. — До самого его выпуска. Причём не потому, что он был плохим. А потому, что он был невыносимым. Она говорила, что такой муж — это катастрофа. И что она не собирается тратить жизнь на то, чтобы воспитывать взрослого ребёнка. — Но они же… — начала Кассиопея. — Они потом поженились, да, — Лили кивнула. — Но это была долгая история. И, знаешь, забавно: изначально миссис Блэк — твоя бабушка — вообще сватала её Регулусу. Представляешь? — Лили рассмеялась, и смех её был лёгким, почти девичьим. — Вальбурга говорила, что Регулус — надёжная партия, спокойный, покладистый. А Сириус… ну, Сириус был в бешенстве. Он ужасно рассорился с братом и с матерью. Настоящий скандал был. Кассиопея слушала, и перед её глазами вставали картины: молодой отец, который сжигает мосты, потому что не может уступить брату и мама, которая закатывает глаза на его выходки. — Сириус был звездой Гриффиндора, — продолжала Лили, и в её голосе звучала та лёгкая, почти ностальгическая усмешка. — Девочки бегали за ним толпами. Красивый, талантливый, обаятельный. Но что касалось ухаживаний — он был просто ужасен. Лили улыбалась, видимо вспоминая выходки молодого мародёра. — Твоя мать была единственной, кто не падал к его ногам. И это его бесило. Он делал ей подарки — дорогие, бессмысленные, неуместные. Она возвращала их с ледяной вежливостью. Он приглашал на свидания — она отказывала, не глядя. Он пытался говорить комплименты — она поднимала бровь и отвечала: «Мистер Блэк, ваши слова так же пусты, как ваша голова». Лили рассмеялась, прикрыв рот рукой. — А однажды, перед выпускным балом, он решил пойти ва-банк. Устроил целое представление в Большом зале. — Лили отставила кружку и подалась вперёд, словно собиралась рассказать самую захватывающую историю. — Нарвал огромный букет цветов — там были какие-то экзотические лилии, орхидеи, ещё что-то, что он стащил из оранжереи профессора Спраут, даже не спросив разрешения. И с этим букетом, который был больше его самого, направился к слизеринскому столу. Прямо посреди завтрака. При всех. Кассиопея представила эту картину и невольно улыбнулась. — Он подошёл к твоей маме, опустился на одно колено, протянул цветы и сказал: «Мисс Розье, позвольте мне быть вашим спутником на выпускной бал». А она, — Лили рассмеялась, — даже не повернулась. Посмотрела на букет, поморщилась и сказала: «Мистер Блэк, вы не могли бы убрать это безобразие? У меня от него голова болит и аппетит пропал». И отвернулась. Кассиопея почувствовала, как у неё самой на глазах выступают слёзы смеха. — Бедный Сириус, — Лили покачала головой. — Он был уничтожен. Ушёл, волоча этот букет по полу. А потом, уже после школы, он узнал, что у твоей мамы была аллергия на эти цветы. Представляешь? Кассиопея вдруг вспомнила. В детстве отец часто приносил маме маленькие скромные букетики — ромашки, васильки, колокольчики. Они стояли в простой стеклянной вазе на кухне, и мама улыбалась, глядя на них. Она тогда не понимала, почему такие простые цветы, а не роскошные розы. — И что, она всё равно пошла с ним на бал? — спросила Кассиопея. — Пошла, — кивнула Лили. — Через месяц. Никто так и не понял, в какой момент она сменила гнев на милость. Может быть, он сделал что-то, что растопило её лёд. А может, она просто устала отказывать. Но факт остаётся фактом: на балу они танцевали вместе. Лили помолчала, глядя куда-то в темноту за окном. — Любовь меняет людей, Касси, и твоего отца она изменила сильно. Жаль только, что после её смерти он снова потерял себя. — она вздохнула, провела пальцем по краю кружки. — Знаешь, я никогда бы не представила его таким. Сириуса из школы — задиристого, самовлюблённого, который никого не слушал. А потом… он полюбил. По-настоящему. И на это было страшно смотреть. Лили говорила тихо, почти с горечью. — Он любил так, как умел только он. С размахом. Широкими жестами. Постоянно заботился о твоей маме. Ты знаешь, он мог среди ночи завалиться к Джеймсу, потому что не находил себе места от переживаний, когда Женевьева пропадала в исследовательском центре... Сидел на кухне, пил с Джеймсом огневиски и говорил без остановки, боялся, что с ней что-то случится. Джеймс его успокаивал, но редко получалось. Кассиопея слушала, и перед глазами вставал отец — молодой, взволнованный, который не может уснуть, потому что мама задержалась на работе. Она никогда не думала о нём так. — А однажды, — Лили усмехнулась, но в усмешке была грусть, — он приехал к ней в больницу, когда она простудилась и лежала с температурой. Привёз целую корзину фруктов, термос с бульоном, плед и ещё какую-то ерунду. Женевьева тогда смеялась и говорила, что он ведёт себя как наседка. Но она была счастлива. Лили замолчала, и в этой тишине Кассиопея услышала, как за окном собиралась метель. — Не мне тебе говорить о том, что твой отец потерял часть себя после смерти Женевьевы, — наконец сказала Лили, и её голос дрогнул. — Ты и сама это знаешь. Мы все её любили... Она не договорила, и Кассиопея поняла, что большего ей не скажут. Но и этого было достаточно, чтобы почувствовать, как внутри что-то сжимается — не от боли, а от понимания. Она не одна помнит. И не одна любит. Тяжёлое молчание повисло над кухней, нарушаемое только тиканьем часов где-то в гостиной. Кассиопея смотрела на дно своей пустой кружки, Лили — на недорезанные яблоки, которые уже успели потемнеть на срезах. Каждая думала о своём, и тишина была такой плотной, что, казалось, её можно было потрогать. Входная дверь хлопнула — негромко, устало, без обычной бодрости. — Я вернулся, — раздался тихий голос Джеймса из прихожей. — И, судя по запаху, кто-то опять не спит. Он появился на пороге кухни, с пальто, на котором ещё не растаял снег, и усталой, но мягкой улыбкой. Мистер Поттер подошёл к жене, наклонился, поцеловал её в щёку, и в этом жесте было столько привычной, почти автоматической нежности, что Кассиопея отвела взгляд. Потом Джеймс заметил гору яблок на столе и покачал головой. — Лили, опять ты не спишь до ночи. Сколько можно? Пирог подождёт до утра. — Я ждала тебя. — просто ответила миссис Поттер, не отрываясь от разделочной доски. Джеймс вздохнул, но спорить не стал. Перевёл взгляд на Кассиопею, и его лицо стало мягче, но в глазах мелькнула вина. — Касси… — начал он, — Сириус просил передать, что он очень хотел приехать. Но там эти отчёты… сама знаешь. Он остался разгребать. Обещал быть завтра. К ужину. Кассиопея кивнула. — Это не важно, — сказала она, поднимаясь. — Спасибо за чай, миссис Поттер... и за рассказ. Лили хотела что-то добавить, но Кассиопея уже направилась к выходу. На пороге она задержалась на секунду, но не обернулась. В гостиной было темно, только огонь в камине догорал, отбрасывая красноватые блики на стены. Она уже поднималась по лестнице, когда из кухни донёсся приглушённый голос Джеймса: — Ты бы тоже пошла спать. Завтра тяжёлый день. — Я лягу, когда закончу, — ответила Лили. — А ты? Ты выглядишь хуже меня. — Я ничего, а вот Сириус… он сегодня сам не свой. Опять не спал. — Вы оба не спите. — в голосе Лили прозвучала усталая забота. Она не стала вслушиваться. Поднялась наверх, тихо прикрыла дверь спальни. Арк спал, раскинувшись на кровати, и его тихое посапывание было единственным звуком в комнате. Кассиопея легла, уставилась в потолок и долго лежала без сна, слушая, как внизу стихают голоса, как затихает дом, как где-то далеко часы бьют половину первого. Она думала об отце, который остался разгребать отчёты, и о матери, которая когда-то тоже пропадала в исследовательском центре. И о том, что любовь, наверное, и состоит из таких вещей: из ожидания, из тревоги, из бессонных ночей и яблок, нарезанных в полночь.