Кассиопея - Ma petite étoile

«Рождество — это не столько вещи, сколько чувства».

 Чарльз Диккенс

Кассиопея проснулась от запаха. Он проник в сон раньше, чем она осознала, где находится — тёплый, сладковатый, с нотками корицы и апельсиновой цедры. Так пахло только в доме Поттеров, и этот запах стал для неё за последние дни таким же родным, как скрип половиц на лестнице и тихое позвякивание посуды по утрам. Она открыла глаза. За окном только светало — декабрьское утро не спешило вступать в свои права, — но где-то внизу, на кухне, уже гремели кастрюли, и Лили, судя по всему, напевала что-то себе под нос. На соседней кровати Арк спал, раскинувшись звездой и свесив одну руку с кровати. Его храп был мерным, почти уютным, и Кассиопея вдруг подумала, что в Блэк-мэноре она никогда не смогла бы заснуть. Там была тишина. Тяжёлая, давящая тишина, в которой каждый шорох казался нарушением. Здесь же — храпел брат, внизу пела Лили, за стеной, наверное, ворочался Гарри, и всё это сливалось в один живой, дышащий ритм, от которого не хотелось прятаться. Она села, накинула халат и, ступая босиком по холодному полу, вышла в коридор. Дом ещё спал. Лестница поскрипывала под ногами, и Кассиопея машинально обходила те ступеньки, которые выдавали её присутствие. Привычка, въевшаяся с детства: в Блэк-мэноре нельзя было шуметь. Но здесь, кажется, никто не проснулся бы, даже если бы она уронила что-то тяжёлое. Здесь можно было дышать полной грудью. В гостиной горела ёлка. Гирлянды отливали тёплым, золотистым светом, и в этом свете старые игрушки казались драгоценными, а ёлка — живым существом, которое дышало и мерцало в предрассветной темноте. Внизу, под ёлкой, уже появилось несколько подарков. Лили, видимо, подкладывала их ночью, когда все уснули. Кассиопея разглядела свёртки в яркой обёртке, перевязанные лентами, и вдруг поймала себя на мысли, что ей хочется узнать, что внутри. Не потому, что она ждала чего-то особенного, а потому, что здесь, в этом доме, даже подарки казались частью чего-то большего — тёплого, живого, настоящего. Она прошла на кухню. Лили стояла у плиты, в переднике, с половником в руке. — Выспалась? — спросила Лили. — Садись, сейчас будем завтракать. Кассиопея села за стол, согревая ладони о кружку с чаем, который Лили поставила перед ней ещё до того, как она успела попросить. В этом жесте было столько простой, молчаливой заботы. — Помочь? — спросила Кассиопея. — Не нужно, — Лили отмахнулась. — Отдыхай. Сегодня праздник. Кассиопея не стала спорить. Она смотрела, как Лили мешает тесто, как посыпает блинчики сахарной пудрой, как раскладывает их на тарелку — ровной стопкой, один к одному. Наверху послышался топот. Кто-то — судя по звуку, двое — спорил, кто первым зайдёт в ванную. Арк кричал, что он гость и имеет право на приоритет, Гарри парировал, что это его дом и он здесь главный. Лили закатила глаза, но в её улыбке была нежность. Через десять минут оба спустились — Гарри в пижамных штанах со смешным рождественским рисунком, с мокрыми после душа волосами, Арк — в старой футболке, которую Лили дала ему на ночь, сонный, растрёпанный, но уже улыбающийся. — Пахнет блинчиками, — сказал Арк, садясь за стол. — Я чувствую запах за версту. Лили поставила перед ними тарелки, и Арк тут же схватил блинчик, даже не дождавшись, пока все сядут. Кассиопея шлёпнула его по руке, но беззлобно. — Сначала — тост, — сказала Лили, поднимая кружку с чаем. — За Сочельник. И за то, чтобы мы все были вместе. — За Сочельник. — повторили они хором. Кассиопея смотрела на них — на Лили, которая улыбалась, на Гарри, который подкладывал Арку лишний блин, на брата, который ел с таким видом, будто это последняя еда в его жизни, — и думала о том, что это рождество однозначно лучшее за последние годы.

***

После обеда небо прояснилось. Снег, который шёл всё утро, наконец перестал, и из-за облаков выглянуло солнце — бледное, зимнее, почти не греющее, но от этого свет становился каким-то особенным, чистым. Задний двор Поттеров превратился в белое, нетронутое полотно, где ещё не ступала нога человека, и только птичьи следы вились замысловатыми узорами от крыльца до старой яблони. Арк, едва допив чай, выскочил на улицу, увлекая за собой Гарри. Он натянул куртку на бегу, путаясь в рукавах, и выругался, но тут же расхохотался, когда Гарри толкнул его в сугроб. — Ты специально! — заорал Арк, поднимаясь и отряхиваясь. — Не специально. — соврал Гарри, но уши его покраснели — от холода или от смеха, непонятно. Мистер Поттер, возившийся всё это время с камином в гостиной, услышал шум, отложил кочергу и подошёл к окну. Увидев, как Арк и Гарри возятся в снегу, он усмехнулся. — Ну уж нет, — сказал он, натягивая пальто прямо поверх домашнего свитера. — Без меня не начинать. Лили, стоявшая у окна с кружкой какао, только покачала головой. — Джеймс, ты обещал помочь с пирогом. — Пирог подождёт, — отмахнулся он, уже завязывая шнурки. — Снег не ждёт. — Снег никуда не денется. — Растает. — серьёзно сказал Джеймс. Лили вздохнула, но в этом вздохе не было ни капли раздражения. Только усталая, почти материнская нежность, которая появляется, когда смотришь на того, кого любишь уже много лет, и понимаешь, что он никогда не изменится. Кассиопея вышла на террасу следом за Лили. Лицо окатило свежестью, снежной и чистой, и Кассиопея глубже закуталась в шарф. В руках она держала кружку с горячим шоколадом. — Они сейчас весь двор перевернут. — сказала Лили, наблюдая, как Арк с разбега плюхается в сугроб. — Уже перевернули. — улыбнулась Кассиопея. Она смотрела, как снежинки оседают на волосах Гарри, как он отряхивается и кидает снежок в ответ. И думала о том, что здесь, в этом доме, даже шум казался правильным. Джеймс выбежал во двор, не заправив воротник куртки, и его тёмные волосы, такие же взлохмаченные, как у сына, тут же покрылись инеем. — Так, — сказал он, потирая руки. —  Сейчас я покажу вам, как лепить снеговика. — Пап, мы умеем лепить снеговика. — заметил Гарри. — Вы умеете лепить снеговика, — поправил Джеймс. — А я умею лепить шедевры. Арк фыркнул, но спорить не стал. Джеймс командовал процессом с энтузиазмом, которого хватило бы на целую армию: катал ком, проверял размер, отбраковывал, заставлял перекатывать заново. — Арк, катай ком! Нет, не такой маленький! Это не снеговик, это снежная кочка! — Я стараюсь! — Старайся лучше! Гарри, вздыхая, искал ветки для рук — только прямые, не кривые, как требовал отец. — Они все кривые, пап! — сказал он, возвращаясь с охапкой сучьев. — Тогда кривые и пойдут, — решил Джеймс. — Будет снеговик с характером. Лили, сидевшая на террасе, тихо рассмеялась. Кассиопея заметила, как она смотрит на мужа, такого же, каким он был в юности. Смотрит и улыбается, будто время не властно над тем, что между ними. — Он всегда таким был, — сказала Лили, будто прочитав её мысли. — В школе мы с ним ссорились, а теперь я смотрю и думаю: он вообще не изменился. Всё такой же ребёнок. Она говорила это с лёгкой укоризной, но в её голосе было столько тепла, что Кассиопея почувствовала, как у неё самой щиплет глаза. — Вы скучаете по тем временам? — спросила она. Лили задумалась. — Иногда, — ответила она. — По тому, как легко всё было. Мы думали, что главное — это экзамены, квиддич, кто с кем танцует на балу. А теперь… — она посмотрела на Джеймса, который пытался водрузить средний ком на нижний, едва не сбросив всю конструкцию. — Теперь главное — чтобы он не простудился и не забыл, где его шарф. Кассиопея улыбнулась. Она заметила, как Лили машинально поправила плед на своих коленях, как её пальцы — тонкие, с обручальным кольцом — сжимали кружку. И вдруг подумала о том, что когда-то, наверное, её мама точно так же сидела и смотрела на отца, и в её глазах было то же самое тепло. Снеговик рос на глазах. Арк заново перекатывал нижний ком, Гарри водрузил средний, а Джеймс, подхватив самый маленький, поставил его наверх, но конструкция качнулась, и все трое замерли в ожидании катастрофы. — Держи, держи! — закричал Арк. — Я держу! Гарри подхватил верхний ком, и снеговик, кряхтя, устоял. — Уф, — выдохнул Джеймс. — Спасён. Снеговик получился неровным, кривобоким, с ветками вместо рук — одна торчала вверх, другая вниз. Нос-морковка сидел криво, и глаза из угольков смотрели в разные стороны. Но в этом уродстве было что-то милое, почти живое. — А чего он такой худой? — спросил Арк, отступая на шаг. — Это концепция такая, — авторитетно заявил Джеймс. — Современное искусство. Гарри закатил глаза, но улыбнулся. Арк фыркнул, а Лили, сидевшая на террасе, громко рассмеялась. — Ты бы видел себя со стороны. — сказала она, когда Джеймс с яркой улыбкой обернулся на её смех. — А что такого? — спросил он, разводя руками. — Нормальный снеговик. — Он похож на тебя, — заметил Гарри. — Чем? — Такой же всклоченный. — рассмеялась миссис Поттер. Джеймс сделал вид, что обиделся, но через секунду уже улыбался мальчишеской беззаботной улыбкой. А потом Джеймс, которому, видимо, показалось мало просто лепки, схватил горсть снега и запустил в сына. Тот не ожидал — снежок попал прямо в плечо, рассыпавшись белой пылью. — Война! — заорал Арк, бросаясь за снегом. — Пап, ты обещал, что не будешь! — возмутился Гарри, но сам уже лепил снаряд в ответ. Лили только покачала головой, но не стала останавливать. Она откинулась на спинку кресла, поправила плед и смотрела, как мужчины возятся в снегу, как снежинки падают на волосы, как смех разносится по двору. В её глазах светилось что-то такое, что Кассиопея не сразу смогла назвать. Это было счастье. Простое, тихое, незаметное для посторонних, но такое настоящее. — Идите к ним, — сказала Кассиопея. — Я вижу, что вам хочется. Лили посмотрела на неё, и на секунду её лицо стало моложе, будто она и правда собралась выбежать во двор и присоединиться к игре. Но она покачала головой. — Не сейчас, — сказала она. — Пусть дурачатся. Я лучше посмотрю. Кто-то же должен засвидетельствовать, что Джеймс Поттер валяется в сугробе в свои тридцать с лишним. Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько любви, что Кассиопея вдруг подумала: вот оно. Вот что значит — дом. Не стены, не мебель, не фамильные портреты. А человек, который смотрит на тебя так, будто ты — целый мир. Джеймс тем временем уже валялся в сугробе, пытаясь увернуться от града снежков. Арк и Гарри стояли над ним с победным видом, но он, неожиданно резво поднявшись, схватил их обоих и повалил в снег. Все трое покатились, поднимая облако снежной пыли, и их смех был таким громким, что, наверное, слышали в соседней деревне. — Сдавайтесь! — кричал Джеймс. — Ни за что! — отвечал Арк. Гарри молча зашвырнул снежок отцу за шиворот. — Это было предательство. — сказал Джеймс, вытряхивая снег из ворота. — Ты сам начал, — напомнил Гарри. — Я твой отец, я имею право. — На снежок в лицо? — На всё. Лили рассмеялась — звонко, по-девичьи, и Кассиопея поймала себя на том, что тоже улыбается.  Она смотрела на мистера Поттера, который отряхивал снег с волос, и думала о том, что он похож на мальчишку как и его сын. Не на главу семьи, не на мракоборца, а на того самого Джеймса Поттера из школьных историй Лили — задиристого, весёлого, вечно в центре внимания. Ей стало тепло от этой мысли. И немного грустно. Потому что она вспомнила другое Рождество. Тот дом не был похож на мрачный особняк на площади Гриммо, где Вальбурга командовала домовиками и следила, чтобы пылинка не смела осесть на полированном дереве. Это был коттедж в Шотландском нагорье — двухэтажный, из серого камня, с покатой крышей, на которой зимой вырастали сосульки величиной с ногу взрослого человека. Окна были большими, пропускающими много света, и даже в самый пасмурный день внутри казалось светло. Вокруг большой расстилался парк — старые дубы, заснеженные лужайки, замерзшее озеро, где летом плавали утки. Это место Кассиопея любила больше всего на свете. Здесь пахло деревом и дымом, здесь мама сажала цветы на подоконниках, а папа сам растапливал камин и ворчал, что дрова слишком сырые. Здесь не было портретов предков, которые осуждающе шептались за спиной. Здесь можно было бегать босиком по траве летом и валяться в сугробах зимой, не боясь, что Вальбурга узнает. В то Рождество снега навалило по колено. Кассиопея помнила, как выглянула утром в окно и ахнула. — Папа, пойдём играть! — закричал Арк, спускаясь по лестнице быстрее, чем позволяли приличия. Сириус стоял у камина с кружкой чая и  улыбкой, которая появлялась только в редкие моменты, когда ему удавалось вырваться с работы и провести время с семьёй. Он был в старом свитере — немного великоватом, с вытянутыми рукавами, дома он вообще редко носил мантии, предпочитая что-то более удобное. Волосы, как всегда, торчали в разные стороны, и Арк, глядя на отца, казался его точной копией — такой же взъерошенный, такой же нетерпеливый, с таким же огнём в глазах. — Сначала завтрак. — сказала Женевьева, входя в гостиную. Она была статной, с аристократическими чертами, которые достались ей от французских предков. Золотистые волосы были собраны в низкий пучок, и ни одна прядь не выбивалась. Холодные голубые глаза, которые так пугали незнакомцев, сейчас смотрели на детей с теплотой, которую мало кто видел. Рядом с собой она левитировала поднос с французскими вафлями — Мы на веранде поедим! — заявил Арк. — На улице завтрак замёрзнет. — заметила Кассиопея, которая уже успела одеться и так же как брат сгорала от нетерпения, но старалась не подавать вида. — Тогда быстро поедим и пойдём, — сдался Арк. Завтрак прошёл в суетливой, радостной спешке. Домовые эльфы, которые обычно старались быть незаметными, сегодня суетились на кухне, готовя праздничный ужин, и оттуда доносились вкусные запахи, смешиваясь с ароматом хвои из гостиной. Наконец, они вышли во двор. Снег скрипел под ногами, воздух был морозным, прозрачным, и каждое облачко пара при выдохе казалось маленьким чудом. — Так, — Сириус оглядел поле боя. — Нужны укрепления. Он взмахнул палочкой, и из снега выросли две крепости — невысокие, с зубчатыми стенами и бойницами. Идеальные, ровные, будто их построил архитектор. — Это нечестно, — сказала Кассиопея. — Ты использовал магию. — Котёнок, а я и не говорил, что будет честно. — усмехнулся отец. — Сириус, — с лёгкой укоризной сказала Женевьева, но в её глазах уже загорался тот огонёк азарта. — Не учи детей плохому. — Я учу их побеждать. — парировал он. — Тогда мы с Арком против вас, — решила Женевьева, вставая за одну из крепостей. — Касси и Сириус — в другой. — Почему я с папой? — возмутилась Кассиопея. — Потому что ты единственная, кто может его контролировать. — ответила мама с хитрой улыбкой. Арк уже лепил снежок, высунув язык от усердия. Его щёки раскраснелись, глаза горели, и он был так похож на отца в этот момент. — Сдавайтесь сразу, — крикнул брат, высовываясь из-за стены. — Мы всё равно выиграем. — Это мы ещё посмотрим. — ответила Кассиопея, скатывая свой первый снаряд. И началась битва. Сириус оказался ужасным стратегом. Вместо того чтобы сидеть в укрытии, он постоянно высовывался, кричал что-то ободряющее, бегал от одной стены к другой и в итоге получил снежком прямо в лоб от собственной жены. — Мерлин! — воскликнул он, вытирая лицо. — Теперь я знаю, на ком женился. — Ты знал это и раньше, — ответила Женевьева, не прекращая обстрела. — Просто забыл. Она была точной. Её снежки летели ровно, без промаха, и Кассиопея поймала себя на мысли, что мама, наверное, никогда не промахивалась ни в чём. Но при этом она смеялась — открыто, звонко, откинув голову назад, и в этом смехе не было ни капли аристократической сдержанности. Только радость и жизнь. Арк, напротив, швырял снежки куда попало, иногда в своих, иногда в чужих. Один из его снарядов угодил в окно коттеджа, и домовик, который выглянул на шум, тут же скрылся. — Арк, целься лучше! — крикнул Сириус, уворачиваясь от очередного маминого снаряда. — Я целюсь. — ответил Арк, но следующий снежок улетел в сторону озера. Кассиопея, пригнувшись, перебежала от одной стены к другой, прикрывая отца. Сириус, заметив её манёвр, крикнул: — Молодец, Касси! Так держать! Она запустила снежком — и попала прямо в мамино плечо. Женевьева картинно схватилась за сердце. — Вы мне испортили причёску, — сказала она, хотя шапка скрывала волосы, и никакой причёски видно не было. — Сдавайтесь! — заорал Арк, высовываясь из-за крепости. — Ни за что! — ответила Кассиопея, лепя новый снаряд. Они играли, пока не выдахлись окончательно, пока пальцы не замёрзли даже в перчатках, а щёки не покраснели от холода. Домовые эльфы уже накрывали обед, и из трубы валил дым — кто-то, наверное, ставил греть глинтвейн. Сириус, тяжело дыша, опустился в сугроб. — Ничья. — объявил он. — Мы выиграли, — поправила Женевьева, подходя к нему. — Счёт шесть-четыре. — Я не признаю этот счёт. — сказал он, но взял жену за руку и потянул вниз, к себе. Она опустилась рядом, и он обнял её, прижимая к себе. Снег скрипел под ними, и где-то вдалеке кричала птица. — Ты жульничала. — сказал он тихо. — Я выигрывала. — ответила она, улыбаясь. Кассиопея смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается тепло. — Ну что, — Арк подбежал к ним, запыхавшийся, с мокрыми рукавами. — Идём пить какао? — Идём, — ответила Женевьева, поднимаясь и отряхиваясь. — Но сначала — мыть руки. — Мам, я так устал! — Тем более. Она взяла Арка за руку, и он не вырывался. Сириус подхватил Кассиопею, легко, будто она вовсе ничего не весила, и усадил на плечи. — А ну, кто быстрее до крыльца? — крикнул он, сверкая глазами. — Проигравший моет котлы после ужина! — Нечестно! — заорал Арк, вырываясь вперёд. — У тебя преимущество! — Это называется стратегия! — ответил Сириус, уже подбегая к дому, и Кассиопея, сидя на его плечах, звонко смеялась, запрокинув голову. Они ворвались в дом одновременно, сбивая с ног друг друга, и домовик, который накрывал на стол, только покачал головой, но ничего не сказал. Женевьева, зашедшая следом, отряхнула снег с волос и посмотрела на них с мягкой, усталой улыбкой. Кассиопея тогда думала, что так будет всегда. Она тогда и представить не могла, что это «всегда» закончится слишком быстро, буквально через полгода. Кассиопея моргнула, возвращаясь в реальность. Снежинка растаяла на реснице, и она стряхнула её тыльной стороной ладони. Терраса, плед, кружка с остывшим какао — всё снова стало настоящим. Лили сидела рядом и смотрела на неё с той мягкой, понимающей улыбкой, которая не требовала объяснений. — Ты где-то далеко, — тихо сказала Лили. Кассиопея ничего не ответила. Только чуть заметно, грустно улыбнулась краешком губ и отвела взгляд к заснеженному двору, где Джеймс, весь в снегу, отбивался от Гарри и Арка, пытаясь увернуться от очередного снежка. Лили не стала спрашивать. Она просто сжала её руку — молча, без лишних слов, — и они вместе смотрели, как мужчины возятся в сугробах, как снег кружится в свете угасающего дня, как смех разносится по двору.

***

Ближе к вечеру в доме Поттеров наполнился предпраздничной суетой. В гостиной горели свечи, ёлка мерцала огнями, и отовсюду пахло корицей и глинтвейном. На кухне Лили колдовала над соусом, то и дело поглядывая в духовку, где запекалась индейка. Кассиопея помогала ей — раскладывала приборы и протирала бокалы, хотя они и так сверкали. — Ты сегодня мой главный помощник, — сказала Лили, вытирая руки о передник. — Без тебя я бы не справилась. — Справились бы, не сомневаюсь. — ответила Кассиопея, поправляя край скатерти. Лили улыбнулась и её зелёные глаза блеснули хитринкой. — Ты сегодня особенно хороша, — сказала Лили. — И платье тебе идёт. Кассиопея опустила глаза на своё изумрудное платье — простое, но элегантное, с длинными рукавами и узким поясом. Она надела его впервые и почему-то чувствовала себя в нём не так уверенно, как в школьной мантии. — Спасибо, — ответила она, поправляя заколку в волосах — серебряную, с маленьким сапфиром. Кассиопея редко её надевала, но сегодня, в сочельник, ей показалось, что это правильно. Наверху послышались шаги — Арк, наверное, заканчивал одеваться. Джеймс уже был внизу, в кабинете, и оттуда доносился его приглушённый голос — он разговаривал по какому-то рабочему устройству, но Кассиопея не вслушивалась в слова. И вдруг — хлопок. Громкий, резкий, совсем близко — со стороны улицы. Кассиопея вздрогнула и подняла голову. Лили вытерла руки о полотенце и улыбнулась. — Не опоздали, я удивлена. Элоиза вечно что-то забывает то мантию, то подарки. — усмехнулась она. — Встретишь их? Кассиопея кивнула, вытирая руки, и вышла в коридор. Дверной звонок прозвенел, когда она уже подходила к порогу. Она открыла дверь, и на крыльце, обдавая её морозным воздухом, стояли Люпины. Элоиза шагнула вперёд первой — высокая, статная, в длинном шерстяном пальто, из-под которого виднелось платье цвета спелой вишни. Её светлые волосы, такие же, как у Лианы, были уложены в замысловатую причёску, и она улыбалась так широко, будто не видела Кассиопею целую вечность, а не два дня назад на вокзале. — Касси, дорогая! — воскликнула Элоиза, обнимая её так крепко, что у той перехватило дыхание. — Какая ты красивая! Выросла, похорошела, просто глаз не отвести! — Миссис Люпин, — Кассиопея улыбнулась, немного смущённая таким напором, — Мы же виделись позавчера… — Позавчера! — Элоиза отмахнулась, как от надоедливой мухи. — Позавчера я была слишком рада встрече с дочерью, чтобы разглядеть тебя как следует. А сегодня — другое дело. Она отстранилась.  — Как учёба? Северус ещё не замучил? Ты только скажи, если что — я ему письмо напишу, он меня послушается. Кассиопея улыбнулась, представив, как в Хогвартсе страдает от икоты профессор зельеварения, даже не подозревая, что его так усердно поминают. — Всё в порядке, миссис Люпин. Профессор Снейп… справедлив, — ответила она осторожно. — Справедлив, — фыркнула Элоиза. — Это он сейчас. А в школе был невыносим, уж поверь я знаю это не по наслышке, но это ладно. А квиддич? — спросила она, сверкая глазами. — Как там наши? Арк, наверное, всех рвёт? — Мы выиграли последний матч, — успела вставить Кассиопея, но Элоиза кивнула, будто сама это знала, и понеслась дальше. — А мальчики? Не появился ли у тебя кто-нибудь? — Она снова подмигнула, стрельнув глазами в сторону, где в дверях стояла Лиана, и Кассиопея поняла, что Элоиза намекает на Теодора Нотта и Лиану. Кассиопея открыла рот, чтобы возразить, но Элоиза уже отмахнулась. — Ладно, ладно, не буду смущать. Но ты только посмотри на себя! — она отступила на шаг и оглядела Кассиопею с ног до головы. — Красотка, вся в мать! Она коснулась её щеки, и в этом жесте было столько тепла, что Кассиопея не нашлась, что ответить. Просто улыбнулась. Кассиопея почувствовала, как щёки начинают розоветь, но Элоиза, не дожидаясь ответа, уже сменила тему. — А в Лондоне как? Говорят, там сейчас гирлянды по всему городу, просто сказка! — Да, мы… — И как вам? Понравилось? Я так люблю это время года, такое волшебство, такое… Римус, стоявший чуть позади жены, терпеливо ждал, пока она закончит. Он выглядел уставшим, но счастливым. — Здравствуй, Касси, — сказал он, когда Элоиза наконец отступила. — Выглядишь прекрасно. — Спасибо, мистер Люпин. — ответила Кассиопея. Он помог жене снять пальто и повесил его на вешалку. — Джеймс в кабинете? — спросил он. — Да, — кивнула Кассиопея. — Он ждёт вас. — Тогда я пойду, — Римус чуть сжал плечо жены и, наклонившись, поцеловал её в щёку. — Только не изводи слишком сильно Касси. — Я никогда никого не извожу. — парировала Элоиза в притворном возмущении. Римус усмехнулся и, кивнув Кассиопее, направился в сторону кабинета. — А вы проходите на кухню, — сказала Кассиопея, оборачиваясь к Элоизе. — Миссис Поттер там. Из кухни донёсся голос миссис Поттер: — Элоиза, это ты? — Эванс, всё такая же нетерпеливая! — крикнула Элоиза в ответ, но тут же улыбнулась и скрылась за дверью. Оттуда тут же послышался её громкий, заразительный смех. — Ты когда уже привыкнешь, что я Поттер? — донеслось с кухни — Для меня ты всегда будешь Эванс, дорогая! Кассиопея улыбнулась, слушая эту перепалку. — Мама всегда такая, — сказала Лиана, появляясь в дверях. — Ты уж прости. На подруге было простое, но элегантное платье цвета слоновой кости. Она выглядела отдохнувшей, спокойной, и в её глазах не было привычной грусти. — Привыкла, — ответила Кассиопея. — К тому же, она права. Мы действительно не виделись целых два дня. — Два дня — это вечность, — парировала Лиана, но тут же рассмеялась. — Держи. Она протянула Кассиопее несколько свёртков — больших и маленьких, перевязанных серебряными и золотыми лентами. — Подарки. Положи под ёлку. И ни в коем случае не подглядывай. — Я не подглядываю. — сказала Кассиопея, принимая свёртки. — Знаю, — Лиана улыбнулась. — Но мама велела предупредить. Она думает, что ты такая же любопытная, как Арк. — Арк — это отдельный случай. — вздохнула Кассиопея, направляясь к ёлке. Свёртки легли под пушистые ветви, и гирлянды тут же заиграли на их обёртках золотыми и красными бликами. Кассиопея поправила один из них, чтобы не падал, и оглянулась на Лиану, которая стояла у окна, глядя на улицу. — Идёшь на кухню? — спросила Кассиопея. — Сейчас, — ответила Лиана. — Только переведу дух. Мама умеет утомлять даже своей любовью. Кассиопея вернулась на кухню, где Лили и Элоиза уже кипели в собственном соку. Они стояли у стола, заваленного кухонными пренадлежностями, и спорили о чём-то, что явно имело отношение к их школьным годам. — Я тебе говорю, Слизнорт тогда пригласил только нас двоих, — настаивала Элоиза, размахивая, откуда-то взявшимся в её руках, половником. — И никакого Флетчера там не было! — Было, — спокойно парировала Лили, помешивая соус. — Он пришёл под конец, когда все уже были пьяны. Ты просто не помнишь, потому что надегустировалась медовухой. — Я всё помню, — обиделась Элоиза. — У меня отличная память. — Ага, как же. Кассиопея не вслушивалась в их перепалку. Она взяла кружку с чаем и встала так, чтобы из-за угла кухонной стойки было видно дверь в гостиную. Оттуда доносился приглушённый свет камина и мерцание ёлочных огней. В гостиную спустился Арк. Он был в тёмно-синем костюме, который Лили помогла ему выбрать, и выглядел непривычно взрослым, почти серьёзным. Волосы, правда, как всегда, торчали в разные стороны, но Кассиопея заметила, что он попытался их пригладить — неудачно, но сам факт. Он нёс в руках несколько свёртков, перевязанных лентами, и направлялся к ёлке. Лиана уже была там. Она стояла у ветвей, поправляла криво висящий шар. Арк замер на секунду, увидев её. Кассиопея не слышала, о чём они говорили, но видела всё. Как он чуть заметно напрягся, как поправил воротник — жест, который она знала с детства, означавший, что он нервничает. Потом он шагнул вперёд, положил свёртки под ёлку, выпрямился и, судя по всему, что-то сказал. Громко. Слишком громко для тихой гостиной. Кассиопея улыбнулась, узнавая эту привычку — когда Арк волновался, он начинал говорить громче обычного, будто пытался заполнить тишину собственным голосом. Он размахивал руками, рассказывая, наверное, о Лондоне, о катке, о том, как они с Гарри чуть не устроили соревнование по метанию снежков. Его жесты были широкими, почти театральными, и Кассиопея видела, как он старается казаться расслабленным — и как плохо у него это получается. Лиана слушала. Она стояла, чуть наклонив голову, и улыбалась своей самой мягкой и тёплой улыбкой. Иногда она кивала, иногда что-то отвечала — и тогда Арк, кажется, сбивался, но тут же брал себя в руки и продолжал. Они были такими разными — Арк, шумный и неуклюжий в своих попытках, и Лиана, тихая, спокойная, которая, казалось, видела его насквозь и всё равно улыбалась. От сцены, разворачивающеймя в гостиной, Кассиопею отвлёк громкий, заразительный смех Элоизы. — Касси, ты только послушай! — воскликнула она, хлопая себя по колену. — Мы вчера в театр ходили, в маггловский. Римус так растрогался, что пустил слезу! Настоящую, скупую мужскую слезу! А потом заявил, что это у него аллергия на духи дамы в соседнем ряду. Лили засмеялась, прикрывая рот рукой. — И ты, конечно, ему поверила? — Конечно, нет! — Элоиза вытерла глаза от слёз, проступивших из-за смеха. Кассиопея улыбнулась, но снова перевела взгляд на гостиную. Арк уже закончил свой монолог и теперь стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на Лиану. Она что-то говорила, а он слушал — серьёзно, без привычной усмешки. «Всё у них будет хорошо», — подумала Кассиопея и, взяв кружку с чаем, вернулась к столу, где Лили и Элоиза уже спорили о том, кто был лучшим ловцом за последние сто лет.

***

Стол в гостиной был накрыт так, будто Лили ждала этого дня весь год. Белая скатерть, вышитая серебряными нитями, тяжёлые подсвечники с мерцающими свечами, хрустальные бокалы, которые отражали огни гирлянд, и фарфоровые тарелки с тонкой золотой каймой — всё это создавало ощущение праздника, который не кончится никогда. Ёлка стояла в углу, переливаясь всеми оттенками зелёного и золотого, и под ней уже теснились свёртки, перевязанные лентами. Пахло индейкой, клюквенным соусом, корицей и ещё чем-то сладким. Было шумно и тепло — так, как бывает только в Рождество, когда за одним столом собирается огромная компания. Чей-то смех то и дело перекрывал общий гул и звон бокалов. Лили, сидевшая во главе стола, то и дело подливала соус и поглядывала, у всех ли полные тарелки. Она улыбалась, поправляла выбившуюся прядь и иногда обменивалась быстрыми взглядами с мужем — Джеймс занял место рядом с ней и теперь, забыв о манерах, что-то увлечённо доказывал Элоизе, размахивая вилкой. Миссис Люпин, расположившаяся по левую руку от Лили, громко хохотала, запрокинув голову. Она то и дело обращалась то к одному, то к другому, и её голос, звонкий и задорный, разносился по всей комнате. Римус сидел у окна, откуда была видна заснеженная лужайка и далёкие огни деревни. Он улыбался, наблюдая за общим весельем, и неторопливо нарезал мясо, изредка вставляя свои тихие, но меткие замечания. На противоположной стороне стола, ближе к камину, расположились Арк, Лиана и Кассиопея. Арк, как всегда, шумел больше всех: он потянулся за хлебом, чуть не задел локтем бокал Гарри и тут же начал с ним спорить о том, кто больше съест пирога. Кассиопея, сидевшая рядом с ними, чувствовала, как иногда плечо касается плеча брата, а когда она поворачивала голову, видела, как Лиана поправляет воротник его рубашки — машинально, будто это было самым естественным делом в мире. Напротив Кассиопеи, через стол, сидел Гарри. Она заметила, как он несколько раз поймал её взгляд, и каждый раз она отводила глаза, утыкаясь в тарелку. Но один раз он подмигнул — быстро, почти незаметно. — Пирог, — сказала Лили, поднимаясь. — Кто будет пирог? — Я! — хором ответили Арк и Гарри. Элоиза, сидевшая рядом с Лили, наклонилась к ней и что-то зашептала на ухо. Лили засмеялась, прикрывая рот рукой, и Кассиопея заметила, как Джеймс украдкой накрыл ладонь жены своей. А рядом с ним, чуть поодаль, стоял пустой стул — накрытый салфеткой, с приборами, которых ещё никто не касался. Кассиопея старалась не смотреть в ту сторону, но взгляд то и дело возвращался к пустому месту. Заметив, куда устремились взгляды, Элоиза отставила бокал и звонко хлопнула в ладоши. — А не пора ли хозяевам дома сказать тост? — громко спросила она, обводя всех улыбкой. Все взгляды обратились к Джеймсу. Он поднялся, поправил воротник рубашки, прочистил горло и открыл было рот — но на секунду замешкался, чуть заметно покосившись на часы, висящие над дверью. Кассиопея уловила этот взгляд. Лили — тоже. Но никто ничего не сказал. — Ну, — начал было мистер Поттер. — Ой, да ладно, — перебила Элоиза, отмахнувшись. — Я не про тебя, дорогой. Хозяин дома у вас, конечно, ты Джеймс, но главный тост должна говорить Лили. Все же знают, кто тут на самом деле у руля. Лили притворно возмутилась: — Элоиза! — А что? — та развела руками. — Правда глаза колет? Джеймс сделал обиженное лицо, но в его глазах плясали смешинки. — Я вообще-то главный мракоборец, между прочим, — сказал он. — Меня все в Министерстве боятся. — В Министерстве — да, — парировала Элоиза. — А дома у тебя одна начальница — Лили. Римус, сидевший у окна, отложил вилку и тихо, но так, чтобы все услышали, произнёс: — Туше, Джеймс. Гарри прыснул, Арк уткнулся в тарелку, чтобы скрыть смех, а Кассиопея невольно улыбнулась. — Ладно, — сдался Джеймс, поднимая руки в капитулирующем жесте. — Сдаюсь. Лили, слово твоей светлости. Он сел на своё место и с преувеличенным почтением указал на жену. Лили, всё ещё улыбаясь, поднялась. Она обвела взглядом стол — всех, кто сидел за ним — и на секунду задержалась на пустом стуле. Вдохнула, собираясь с мыслями. Но не успела она произнести и слова, как в прихожей хлопнула входная дверь. Громкий, резкий звук прокатился по первому этажу, заставив звякнуть бокалы. Все головы повернулись в сторону коридора. — Вот Мерлин, — едва слышно выдохнул Джеймс с облегчением. — Живой. Кассиопея почувствовала, как сердце ухнуло вниз, а потом забилось с двойной силой. Она не оборачивалась. Сидела, вцепившись пальцами в край скатерти, и смотрела в тарелку. Арк под столом сжал её руку. Она не ответила. Просто ждала. Слушала шаги в коридоре — тяжёлые, уставшие, но быстрые. Знакомые. Сириус вошёл в гостиную, стряхивая снег с плеч, и на мгновение замер на пороге, оглядывая всех за столом. Его лицо было бледным, но он улыбался виноватой, но немного нахальной улыбкой. — Ну, — сказал он, переводя дух, — Я, кажется, пропустил индейку? — И пудинг, — подхватил Джеймс, с облегчением откидываясь на спинку стула. — И половину тостов. — Не мог иначе, задержали, — Сириус развёл руками, —  Знаете ли, эти преступники… никакого чувства такта. Он переводил взгляд с одного на другого, будто искал поддержки, и на секунду его глаза встретились с глазами Кассиопеи. Она не отвела их. А потом он усмехнулся, и она увидела в этой усмешке что-то мальчишеское, почти робкое. Элоиза, сидевшая рядом с Лили, на секунду поджала губы — так, будто хотела что-то сказать, но передумала, в следующее мгновение её лицо уже сияло привычной доброжелательностью. — Проходи, Сириус, — сказала Лили, указывая на пустой стул. — Твоё место давно заждалось. Сириус благодарно кивнул, снял пальто и опустился на своё место — рядом с Джеймсом, напротив Кассиопеи. Она почувствовала его взгляд. Смотрела, как он поправляет салфетку, как берёт бокал, как Джеймс хлопает его по плечу — мол, всё путём. Лили, всё ещё стоявшая во главе стола, улыбнулась. Она подождала, пока новоприбывший гость устроится, и снова обвела всех взглядом — медленно, тепло, будто хотела запомнить этот момент навсегда. — За Рождество, — сказала она, поднимая бокал. — За то, что мы вместе. За тех, кто с нами, и за тех, кто в наших сердцах. За новый год, который, надеюсь, принесёт всем нам мир и… чуть меньше опозданий. Она посмотрела на Сириуса, и тот виновато улыбнулся. — С Рождеством! — закончила Лили. — С Рождеством! — ответили все хором, и бокалы звонко столкнулись. Элоиза, уже отпив из своего бокала, добавила с хитринкой в голосе: — И чтобы в следующем году ты, Сириус, хотя бы к десерту успевал. А то мы уже начали думать, что ты решил нас бросить ради бумажек в Министерстве. Сириус усмехнулся, поднимая бокал в её сторону. — Обещаю, в следующем году буду вовремя. Даже если для этого придётся аппарировать прямо на стол. — Только не на стол, — вздохнула Лили. — Скатерть новая. Все рассмеялись, и Кассиопея, сама не заметив как, улыбнулась. Ужин тянулся долго — в хорошем смысле этого слова. Гости не спешили покидать стол, хотя тарелки уже опустели, а бокалы наполнялись в четвёртому, если не пятому кругу. Кто-то включил старый граммофон, и из него полилась тихая, немного потрескивающая музыка — лёгкий рождественский джаз от которого в гостиной стало ещё уютнее. Лили и Элоиза обсуждали какие-то рецепты, склонившись друг к другу, и их голоса то и дело прерывались смехом. Гарри и Арк, прикончив пудинг, заспорили о том, стоит ли вешать на ёлку ещё одну гирлянду, и теперь стояли у коробки с игрушками, размахивая разноцветными лентами. Лиана сидела в кресле у камина, наблюдая за ними с лёгкой, усталой улыбкой, и иногда перехватывала взгляд Арка — тот сразу смущался, но продолжал спорить с удвоенной силой. Кассиопея осталась за столом. Она отодвинула пустую тарелку и смотрела, как огонь в камине лижет поленья, как тени пляшут на стенах, как всё вокруг наполняется домашним теплом. Она думала о том, что сегодняшний вечер, кажется, удался. Несмотря на опоздание, несмотря на все эти годы молчания и невысказанных обид, они сидели за одним столом, и это было похоже на чудо. Сириус, наконец, доел свой пудинг и отодвинул тарелку. Он перекинулся парой слов с Джеймсом, потом с Римусом, и Кассиопея заметила, как он бросил быстрый взгляд в её сторону. Она отвела глаза. Через несколько минут мужчины поднялись. Джеймс сказал что-то про «свежий воздух» и «душновато», и все трое — он, Сириус и Римус — направились к выходу. Римус, проходя мимо жены, легонько коснулся её плеча, и Элоиза, не прерывая разговора с Лили, кивнула. Кассиопея смотрела, как отец на ходу натягивает пальто, как он, придержав дверь, пропускает Джеймса вперёд. Она заметила, как его рука скользнула во внутренний карман, дверь за ними закрылась. Она знала, что они там говорят о работе. О Министерстве, о делах, о том, что не успели доделать, о каких-то отчётах и миссиях. Взрослые всегда так — даже в Рождество, когда надо бы отдыхать, они уходят на холод и шепчутся о чём-то, чего дети не должны слышать. Кассиопея смотрела на дверь, за которой скрылся отец, и думала, что эта работа и есть главная стена между ними. Из-за неё он опаздывает на ужины, пропускает дни рождения, забывает, как выглядят его дети. Из-за неё он всегда где-то там, а они — здесь, и между ними целая пропасть, которую не перепрыгнуть. В голове Кассиопеи спорили два голоса. Один — детский, звонкий, наивный — тот самый, который когда-то бежал к отцу с распростёртыми объятиями, когда он возвращался с очередного задания. «Он приехал! — кричал этот голос. — Он здесь, он с нами, он улыбается, значит, всё хорошо. Всё можно простить». Другой — холодный, усталый, взрослый — тот, который сформировался за годы молчания, за бессонные ночи, за слёзы, которые она не позволяла себе пролить. «Простить? — холодная усмешка. — За что? За опоздания, за пропущенные дни рождения, за то, что он даже не знает, какие книги ты читаешь? Он не герой. Он просто человек, который выбрал работу. И выбирал её каждый раз, вместо тебя». Кассиопея сидела, не двигаясь, и слушала их. Детский голос напоминал, как отец поднимал её на плечи, когда она была маленькой, как учил первым заклинаниям, как смеялся, когда она впервые, ещё без палочки, подняла в воздух какую-то старую вазу Вальбурги. Как однажды, когда она упала и разбила колено, он прибежал раньше мамы, подхватил её на руки и сказал: «Ничего страшного, моя звёздочка, всё заживёт». Взрослый голос тут же парировал: «А когда она болела в прошлом году, он даже не позвонил. Мадам Помфри писала ему, а он ответил через два дня.» Кассиопея сжала пальцы в кулак. Ей хотелось остаться здесь, в тепле, за этим столом, среди смеха и музыки, где можно было делать вид, что всё в порядке. Но она знала, что если не сейчас, то когда? Завтра он уедет. Снова исчезнет на недели, на месяцы. И они снова будут молчать, накапливая обиды, которые уже некуда складывать. «Я не готова его простить, — сказала она себе, и в этом голосе было что-то среднее между детским и взрослым. — Я не знаю, смогу ли когда-нибудь. Но, может быть, я могу хотя бы выслушать. Посмотреть ему в глаза и не отвести взгляд. Не ради него. Ради себя». Она подняла голову и увидела, что задняя дверь снова открылась. Джеймс и Римус вернулись в дом — Римус аккуратно стряхивал снег с ботинок, Джеймс что-то говорил ему, улыбаясь. А Сириус остался на улице. Его силуэт темнел на фоне заснеженного сада. «Это единственный шанс» — поняла Кассиопея. Она всё ещё колебалась. Сердце колотилось как бешеное, ладони вспотели. Детский голос шептал: «Иди, он же твой папа». Взрослый возражал: «Он сам должен был прийти. Не ты». Но третий голос — тот, который был сильнее обоих, — просто сказал: «Хватит бояться». Кассиопея встала. Быстро, чтобы не передумать, сняла пальто с вешалки и накинула на плечи. — Ты куда? — спросил Арк, обернувшись от ёлки. — На улицу, — ответила она, не глядя на него. — Душно. Арк хотел что-то сказать, но Лиана, сидевшая у камина, чуть заметно покачала головой, и он замолчал. Скрип снега под ногами показался Кассиопее оглушительным — будто весь мир затих, чтобы слушать, как она идёт. Холод обжёг щёки, нос, кончики пальцев, но она почти не чувствовала этого. Каждый шаг давался с трудом, словно она брела не по утрамбованному снегу, а сквозь вязкую, непроглядную тьму. Сириус стоял спиной к ней. В полумраке, освещённый лишь тусклым светом из окна, он казался чужим — высокий, сутулый, с плечами, которые, кажется, обвисли под тяжестью невидимого груза. Струйка дыма тянулась от его руки вверх, тая в морозном воздухе. Она подошла ближе. Остановилась в шаге. Сириус обернулся. Увидел её — и его рука дёрнулась, резко, почти испуганно. Он затушил сигарету о перила, быстро, неловко, и спрятал окурок в кулак, будто она застала его за чем-то постыдным. — Не замёрзла? — спросил он. Голос был тихим, с хрипотцой — то ли от холода, то ли от сигарет, то ли от того, что он не знал, с чего начать. — Нет. — ответила она. Сухо. Коротко. Но не отвернулась. Неловкая пауза повисла между ними, тяжёлая, почти осязаемая. Снег поскрипывал под ногами, где-то в доме играла музыка, и голоса гостей доносились приглушенно, будто из другого мира. Сириус помялся, переступил с ноги на ногу, потом полез во внутренний карман пальто. Достал небольшой свёрток — плоский, перевязанный простой серебряной лентой. Протянул его Кассиопее, и его пальцы чуть заметно дрожали. — Это тебе, — сказал он. — Я… долго не знал, что выбрать. Думал, может, понравится. Она взяла свёрток. Бумага шуршала в руках, когда она разворачивала его, и этот звук казался слишком громким в тишине, наступившей между ними. Внутри оказался небольшой фотоальбом. Кожаный переплёт, потёртые уголки, страницы, пожелтевшие от времени. Кассиопея открыла его. Первая фотография — мама. Женевьева в школьной мантии, с палочкой в руке, смеётся, запрокинув голову. Её светлые волосы развеваются на ветру, и в глазах — тот самый огонёк, который Кассиопея помнила с детства. Дальше — ещё одна: мама и папа на выпускном балу. Он в чёрной мантии, она — в длинном серебристом платье, и они смотрят друг на друга так, будто вокруг никого нет. Потом — молодые родители с младенцами на руках. Арк, красный, кричащий, и она, маленькая, с серыми глазами, которые уже тогда смотрели на мир с вызовом. Кассиопея перелистывала страницы медленно, боясь пропустить хоть что-то. Мама на фоне коттеджа, мама с букетом полевых цветов, мама, которая учит её читать звёздную карту. На последних страницах — несколько снимков, которые она никогда не видела: Женевьева в кабинете, сосредоточенная, с пером в руке; Женевьева, смеющаяся, с Элоизой и Лили; Женевьева, которая держит на руках новорождённого Арка и смотрит на него с той бесконечной, всепоглощающей нежностью, которую Кассиопея так хотела бы запомнить. Она смотрела на фотографии молча, долго. Внутри боролись боль, тепло, обида, благодарность и она не знала, какое из этих чувств сильнее. — Собирал их последнюю неделю, — сказал Сириус, в его голосе послышалась виноватая нотка, которой он часто пытался разрядить обстановку. — Пришлось выпрашивать у Элоизы школьные фото. Она сказала, что я должен отработать. Теперь, наверное, будет напоминать об этом до конца жизни. Кассиопея не ответила. Она провела пальцами по фотографии мамы, где та улыбалась, глядя прямо в камеру. Потом она подняла глаза. Посмотрела на отца — на его бледное лицо, на тени под глазами, на его руки, которые он так и не убрал в карманы, будто ждал, что она оттолкнёт его. — Это тебе, — сказала она и протянула свой свёрток — тот самый, который лежал в кармане пальто с того самого дня, когда они гуляли по Косому переулку. Звёздная карта, которую она так и не решилась положить под ёлку. Сириус развернул её медленно, почти благоговейно. Увидел созвездие Кассиопеи — царицу, прикованную к трону, вечно сияющую в северном небе. Провёл пальцем по звёздам, по тонким линиям, соединяющим их в причудливый узор. — Спасибо. — сказал он. Очень тихо. Так тихо, что она едва расслышала. Повисла пауза. Снег падал на перила, на их плечи, на карту, которую Сириус всё ещё держал в руках, боясь, наверное, что она исчезнет, если он её свернёт. — В Рождество мне особенно не хватает её. — сказала Кассиопея после долгого молчния, и голос её дрогнул. Сириус тяжело вздохнул. Достал из кармана новую сигарету, но не закурил — просто зажал между пальцами, будто это могло его успокоить. — Мне тоже, — ответил он. И в этом «тоже» было столько всего, что Кассиопея не могла разобрать — годы, слёзы, сожаление, любовь. Она ждала. Он молчал. Потом, будто собравшись с силами, начал говорить — негромко, отрывисто, глядя куда-то в снег, а не на неё. — Она бы сейчас была в бешенстве. Из-за того, что я снова курю. — Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Всегда ругала меня за это. Не со злости, нет. Просто знала, какой я… не знаю, за что мне это. Он замолчал, сжал зубы. Кассиопея видела, как дрогнули его пальцы, сжимающие сигарету. — Я не заслуживал её любви, — сказал он глухо. — Ни её, ни вашей. Но она… она до последнего защищала меня перед вами. Даже когда мне было стыдно смотреть в глаза. Ругала не потому, что злилась. А потому что хотела, чтобы я… чтобы в ваших глазах я был лучшим отцом. Тем, которого она во мне видела. Несмотря ни на что. Кассиопея смотрела на него. На его опущенные плечи, на его руки, которые дрожали, на его лицо, которое он прятал в тени. И впервые за долгое время она увидела не того Сириуса Блэка, который всегда куда-то спешил, который опаздывал, который молчал. А просто человека. Уставшего, сломленного, который боялся, что уже никогда не сможет стать тем, кем его считали другие. — Я, кажется, подаю плохой пример. — сказал он, пытаясь разрядить обстановку. Пряча сигарету в карман. Жест был неуклюжим, почти детским, и от этого Кассиопее стало почему-то больно. — Papa, — сказала она, и голос её прозвучал с лёгкой усмешкой, — Не поздновато ты решил стать ответственным? И замерла. Потому что она сказала «papa». Не «отец», не «Сириус». А то самое, детское, тёплое, с родным французским акцентом, которое не произносила уже много лет. Сириус тоже замер. Поднял голову, посмотрел на неё. В его глазах блестело что-то — снежинка, упавшая на ресницы, или слёзы, которые он не позволял себе пролить. — Papa, — повторил он тихо, будто пробуя слово на вкус, но потом усмехнулся. — Мой французский всегда был ужасен. Кассиопея отвела взгляд. В горле стоял ком, и она боялась, что если скажет ещё хоть слово, то сломается. — В последнее время я никудышный отец, — сказал Сириус, и голос его дрожал. — Это правда. — Правда, — ответила Кассиопея, и в её голосе не было злости. Только усталость и что-то ещё, чему она не знала названия. — Но ты хотя бы приехал. Они помолчали. Сириус наконец закурил — глубоко, с наслаждением, которое, наверное, было единственной его слабостью. Кассиопея не протестовала. — Ты очень похожа на неё, — сказал он, глядя на звёзды. — И характером, и тем, как смотришь на небо. Кассиопея подняла голову. Звёзды мерцали холодно, далеко, и в их свете было что-то вечное, что не подвластно времени. Сириус сделал ещё одну затяжку, выпустил дым в морозный воздух и добавил тише: — Твоя мама всегда говорила, что ты больше похожа на меня. Даже больше, чем Арк. Кассиопея усмехнулась — скептически, уголком губ. Сириус заметил, но не обиделся. — Я тоже раньше так не считал, — сказал он, глядя на огонёк сигареты. — Думал, ты вся в неё. А теперь вижу… переняла от меня больше, чем кажется. — он помолчал, усмехнулся. — Надеюсь, только лучшее. Но, судя по твоему взгляду, это не так. Кассиопея закатила глаза. Жест был быстрым, привычным — она сама не заметила, как сделала его. Сириус же вдруг рассмеялся — негромко, хрипло, но искренне. — Вот это, — сказал он, показывая на неё пальцем, — Это точно от меня. Я в детстве так же закатывал глаза, когда Вальбурга начинала читать нотации. Кассиопея не нашлась, что ответить. Только отвернулась, пряча улыбку. Внутри, где-то под рёбрами, разливалось странное тепло, не жгучее, а скорее щемящее, будто что-то отмёрзшее после долгой зимы начало потихоньку оттаивать. Она чувствовала, как Сириус смотрит на неё — не прямо, а краем глаза, боясь спугнуть этот миг, и в его молчании было столько надежды, что у неё защемило в груди. Она подняла лицо к звёздам, давая себе секунду, чтобы успокоиться, и услышала, как он тихо выдохнул — будто тоже отпустил что-то, что держал в себе годами. Снежинки таяли на её ресницах, и мир казался таким хрупким, таким невозможным. Она не знала, что будет завтра — вернётся ли он снова к своим отчётам, забудет ли об этом разговоре, но сейчас, в эту минуту, ей не хотелось думать о завтра. Хотелось просто стоять здесь, в снегу, и чувствовать, что где-то там, в глубине, между ними всё ещё есть ниточка, которая не оборвалась.