Кассиопея - Ma petite étoile

«Когда мы перестаём говорить друг с другом, мы перестаём быть близкими.»

 Элизабет Гилберт, «Есть, молиться, любить»

Кассиопея сидела у окна, поджав под себя ноги. За стеклом проплывали заснеженные поля — белые, бескрайние, с редкими чёрными точками одиноких домов и искорёженных веток деревьев. Снег шёл крупными хлопьями. В купе было тихо. Мерный стук колёс, приглушённый гул из коридора, да собственное дыхание. Свет за окном падал на руки, лежащие на коленях, делая их бледными, почти прозрачными. Веки тяжелели — она не спала почти всю ночь. В висках пульсировала тупая, ноющая боль, которую не снимал даже крепкий чай, которым Лили напоила их перед отправлением. Медальон под мантией был обжигающим и Кассиопея машинально поправила цепочку, но не сняла. В сумке, на самом дне, под книгами и свёртком с оставшимися рождественскими сладостями, лежал сложенный в несколько раз пергамент. Копия. Она то и дело касалась сумки пальцами, проверяя, на месте ли он, хотя знала — никуда не денется. Из коридора доносились голоса. — …я возьму «Берти-Боттс», только сначала проверю, нет ли там уха тролля! — смеялся Арк. — Ты в прошлый раз клялся, что больше никогда их не возьмёшь. — ответил Гарри. — Это было до того, как я узнал, что они бывают с шоколадным вкусом. А шоколад я не могу пропустить! — Твоя спортивная форма тебе не простит, если ты будешь есть сладости килограммами. — Я растущий организм! Голоса отдалялись, смешиваясь с топотом ног и шумом открываемых дверей купе. Арк и Гарри ушли искать тележку со сладостями — их вагон был самым последним, и к ним она могла не доехать вовсе. Кассиопея не пошла с ними. Сказала, что хочет почитать. Лиана вышла раньше. К ней подошёл Теодор Нотт, что-то тихо сказал, и Лиана, извинившись, последовала за ним. Кассиопея видела в щель приоткрытой двери, как они отошли к окну в конце коридора и о чём-то заговорили — тихо, спокойно. Кассиопея смотрела в окно, но не видела пейзажа. Перед глазами всплывали лица — мамы, улыбающейся с фотографии в «Пророке»; отца, который стоял на крыльце и курил, пряча сигарету в кулак; Арка, спящего в соседней кровати в рождественскую ночь; Гарри, который смотрел на неё в кабинете перед дуэлью — с надеждой, которую она тогда не поняла. И ещё одно лицо. Она никогда не видела Миранду Мейнард, но представляла её — женщину с усталыми глазами и дрожащими руками, которая подписывала фальшивые отчёты и боялась, что её убьют. И боялась не зря. «Он только начал возвращаться», — подумала Кассиопея об отце. «Я видела, как он улыбался за ужином. Как надеялся. А сам уже всё знал. Читал этот отчёт. И молчал. Блэки умеют держать лицо — это точно». Она сжала пальцы в кулак, и ногти впились в ладонь. Боль была короткой, почти приятной — она отрезвляла. Она заставила себя разжать руку, положила ладони на колени. Пальцы чуть дрожали. «Может быть, они правы», — мысль пришла сама, непрошенная. «Может, мы слишком малы, чтобы лезть во всё это. Арк, Гарри, Лиана… Они не должны знать. Не должны в это влезать. Арк не переживёт правды. А если переживёт — станет другим». Она глубоко вдохнула, задержала дыхание, медленно выдохнула. Повторила трижды. Так учила Вальбурга — когда эмоции берут верх, нужно дышать. Контролировать тело, чтобы контролировать разум. Медальон горел. Она коснулась его пальцами, и металл, казалось, пульсировал в такт сердцу. Кассиопея достала из сумки книгу — «Хранители безмолвия: Отдел тайн в лицах XVII–XX веков». Ту самую, из Запретной секции, которую Гарри стащил тогда, в ночной вылазке. Она открыла её на закладке, сделала вид, что читает. На самом деле смотрела в одну точку и перечитывала один и тот же абзац в пятый раз. «…Розье занимали ключевые посты в Отделе на протяжении столетий, имея доступ к секретным архивам и внутренним расследованиям. Их влияние достигло пика в XVIII веке, когда…» Строчки, которые она начинала читать уже с десяток раз. За окном снег валил всё гуще. Поля исчезли, осталась только белая пелена и редкие чёрные силуэты деревьев, мелькающие как спицы в колесе. Стук колёс стал громче, ритмичнее. Кассиопея закрыла глаза и позволила себе провалиться.

***

В комнате было тепло и тихо. Кассиопея сидела на своей кровати, поджав ноги, и дописывала последнее письмо. Перед ней на одеяле были разложены несколько пергаментов, конверты, чернильница и перо — из тех, что Лили дала ей в первый же вечер. Письма были короткими, светскими, выдержанными в той вежливой, чуть отстранённой манере, которую Вальбурга вбила в неё с детства. Драко Малфой: «Дорогой кузен, поздравляю с Рождеством. Надеюсь, каникулы проходят спокойно. Передавай привет тёте Нарциссе и дяде Люциусу. Искренне твоя, К. Блэк». Бриенне Эйвери: «Дорогая Бриенна, желаю тебе тёплого Рождества. Надеюсь, ты хорошо проводишь время с семьёй. С уважением, Кассиопея». Сёстрам Гринграсс — Дафне и Астории: «С Рождеством. Желаю всего наилучшего. До встречи в Хогвартсе. К. Блэк». Она никогда не была близка с ними. Слишком разные, слишком далёкие. Но в их кругу было принято обмениваться поздравлениями, и Кассиопея следовала этому правилу. Блэки не пренебрегают этикетом. Даже когда внутри всё кипит. Она перечитала последнее письмо, свернула его, запечатала сургучом и поставила печать — простую, без герба, просто букву «К». Она не хотела, чтобы эти письма выглядели слишком официально. Это были не деловые соглашения, а просто… вежливость. На столике у кровати лежала стопка готовых конвертов. Завтра утром она отдаст их Лили, а та отправит совой. Кассиопея потянулась, чувствуя, как затекли плечи. Она написала уже шесть писем, и последние строчки выходили всё короче, суше. В голове шумело от усталости — и от того странного, почти забытого чувства, которое не покидало её весь вечер. Радости? Облегчения? Сегодня был хороший день. Правда. Ёлка, смех, подарки. Гарри, Лили, Лиана, Арк ... и даже отец сидел за столом, улыбался, шутил. Будто они снова семья. Она отложила перо, встала, размяла шею. Нужно было умыться и лечь — завтра рано вставать. Она выскользнула из комнаты, стараясь не шуметь, и направилась в ванную, которая была в конце коридора, рядом со спальней Джеймса и Лили. В коридоре было темно. Луна светила в высокое окно, отбрасывая на пол серебристый прямоугольник. Где-то внизу скрипнула половица — дом оседал после долгого дня. Тишина стояла такая, что Кассиопея слышала собственное дыхание. Она уже прошла половину пути, когда заметила свет. Тонкая полоска пробивалась из-под двери кабинета Джеймса. Не яркая, но отчётливая — значит, внутри горел не просто камин, а кто-то был. Кассиопея замерла. Ей показалось, что она слышит голоса — приглушённые, неразборчивые. Но через секунду поняла: это просто ветер за окном. Она подошла ближе, прислушалась. Ничего. Только потрескивание дров. Любопытство проснулось в ней мгновенно — то самое, которое она привыкла подавлять, но которое никогда не исчезало полностью. Она осторожно толкнула дверь. Кабинет был пуст. Камин догорал, отбрасывая на стены красноватые блики. На журнальном столике у огня лежала папка — кожаная, тёмно-коричневая, с бронзовыми уголками. Та самая, которую Сириус принёс с собой и оставил на стуле в прихожей, а потом Джеймс забрал в кабинет. Кассиопея оглянулась. В коридоре никого. Дверь в спальню Джеймса и Лили была закрыта. Из комнаты, где спал Арк, не доносилось ни звука. Она вошла. Шаг, второй — неслышно, как тень. Сердце колотилось где-то в горле, но руки не дрожали.  Папка лежала открытой. Кассиопея наклонилась, пробежала глазами первый лист. Типографский шрифт, герб Министерства магии в верхнем углу, гриф «Для служебного пользования». «Показания М. Мейнард. Копия. 14 ноября 1995 года. Допрос проводил инспектор службы безопасности Отдела тайн Э. Розье». Кассиопея замерла. Розье. Мамина фамилия. Она знала, что у матери были дальние родственники в Министерстве, но никогда не интересовалась. Вальбурга не жаловала эту ветвь — говорила, что они «растеряли былое влияние и опустились до чиновничьей работы». Теперь фамилия смотрела на неё с официального бланка, и от этого становилось не по себе. Она быстро пролистала несколько страниц. Мейнард. Отдел тайн. Исследовательский центр. «Несчастный случай» — слово, которое повторялось снова и снова, как заклинание. Кассиопея не могла читать здесь. Слишком рискованно. Слишком светло. В любой момент могли вернуться Джеймс или Сириус — они, наверное, вышли на крыльцо проветриться. Она слышала, как хлопнула входная дверь, когда дописывала письма. Значит, они скоро вернутся. Она достала палочку. «Джеминио» — прошептала она, касаясь кончиком каждого листа. Заклинание копирования было простым, школьным. На секунду она удивилась, что на такие документы не наложили защиту, но тут же отбросила мысль — Сириус, наверное, взял папку с собой в спешке, не успев запечатать. Дом Поттеров казался ему безопасным местом. Он ошибался. Копии легли на оригиналы, Кассиопея быстро свернула пергаменты, спрятала в рукав, закрыла папку, поставила на место — как было, чуть под углом, чтобы никто не заметил. И в тот же миг услышала шаги. Внизу, в коридоре. Кто-то стряхивал снег с сапог, смеялся — голос Джеймса, приглушённый, но узнаваемый. Кассиопея метнулась к двери, выскользнула в коридор и замерла за углом, прижавшись спиной к холодной стене. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук разносится по всему дому. Дверь в кабинет открылась. Вошли Джеймс и Сириус. — …завтра отправлю сову, — говорил Джеймс. — Пусть разбираются. Ты слишком много на себя берёшь. — А кто, если не я? — голос Сириуса был глухим, усталым. — Мы разберёмся. Не один. Иди спать. Дверь закрылась. Она забыла и про ванну, и про умывание. В голове шумело, в ушах стоял звон, и единственное, что она чувствовала — это тяжесть пергамента в рукаве. В спальне было темно, только луна светила в окно, отбрасывая на пол серебристую дорожку. Кассиопея постояла так несколько секунд, прислушиваясь к себе. Сердце всё ещё колотилось как бешеное, но руки перестали дрожать. Она заставила их успокоиться — так же, как когда Вальбурга впервые оставила её одну в тёмной комнате и сказала: «Блэки не боятся темноты. Блэки контролируют страх». Кассиопея отстраниласьот двери, бесшумно ступая босиком по холодному полу, и села на край своей кровати. Рукав тянул вниз — пергаменты были тяжёлыми, хотя на самом деле весили не больше пера. Она вытащила их, развернула, и тонкие листы зашелестели в тишине. Смотреть на них при луне было невозможно. Она достала палочку, прошептала: «Люмос», и кончик её палочки засветился тусклым, голубоватым светом. Этого было достаточно, чтобы читать, и недостаточно, чтобы разбудить Арка. Она натянула одеяло на колени, укрылась им, как ширмой, и разложила пергаменты перед собой. Первым лежал официальный бланк Министерства магии. Герб — золотой орёл на тёмно-синем фоне, окружённый рунами, — поблёскивал в тусклом свете. Гриф «Совершенно секретно» был отпечатан красными буквами, и Кассиопея провела пальцем по строке, чувствуя лёгкую шероховатость бумаги. Пометка «Копия. Для служебного пользования» стояла в правом верхнем углу. «Протокол допроса свидетеля Мейнард Миранды, сотрудницы Отдела тайн (Исследовательский центр). Дата: 14 июля 1995 года. Место: кабинет № 47, Министерство магии. Допрос проводил инспектор службы безопасности Отдела тайн Э. Розье. Присутствовал секретарь (подпись неразборчива)». Кассиопея перевернула страницу. Основной текст был напечатан ровными, казёнными строками — вопросы инспектора и ответы Мейнард, которые секретарь, видимо, записывал сбивчиво, с пропусками и пометками на полях. Вопросы были чёткими, официальными. Ответы — рваными, путаными, полными пауз. Она читала медленно, перечитывая каждую строку. Вопрос: Свидетельница, вы утверждаете, что причиной взрыва в лаборатории, повлёкшего гибель Женевьевы Блэк и Регулуса Блэка, стала не халатность при обслуживании оборудования, а нечто иное? Поясните. Ответ: (Долгая пауза. Свидетель нервно смеётся — со стороны это звучит как всхлип.) Нечто иное? Вы смеётесь надо мной? Конечно, халатность. Экономия. Хроноскоп не проверяли годами. Я сама подписывала акты. Но это не всё. Есть… есть те, кто смотрит. Кто решает. (Секретарь отмечает: «Свидетель вертит в руках стакан с водой, не пьёт. Пальцы дрожат».) Вопрос: Кто именно, по вашему мнению, принимает такие решения? Ответ: (Свидетель долго молчит, смотрит в стену.) Внутренний круг. Они всё решают. Кому жить, кому умереть. Женевьева… она хотела говорить. С министром. А они не любят, когда кто-то лезет не в своё дело. (Свидетель снова смеётся — отрывисто, неестественно, затем резко замолкает. Смотрит на инспектора, потом отводит взгляд.) Я ничего не сказала. Вы ничего не слышали. Вопрос: Вы можете назвать имена членов этого «Внутреннего круга»? Ответ: (Свидетель закрывает лицо руками. Секретарь делает пометку: «Похоже на плач, плечи вздрагивают».) Имена? Имена ничего не дадут. Они везде. Даже среди нас. (Пауза. Свидетель замолкает, втягивает голову в плечи, избегает зрительного контакта с инспектором.) Я не знаю. Я ничего не знаю. (Свидетель говорит это быстро) Ничего не знаю. Вопрос: Вы утверждали, что Женевьева Блэк и Регулус Блэк не должны были умереть. Что вы имели в виду? Ответ: (Свидетель долго молчит, смотрит в стену, затем переводит взгляд на свои руки, лежащие на столе. Нервно постукивает пальцами.) Ничего. Я просто… я устала. Каждый день боюсь. Они уходят один за другим. Несчастные случаи. Всегда несчастные случаи. Может, следующая я. (Тишина. Затем, шёпотом.) Тогда хоть это останется. Запишите. Запишите, что я всё сказала. Даже если я не знаю, что говорю. Вопрос: Вы обвиняете кого-то конкретно в гибели сотрудников? Назовите имена. Ответ: (Свидетель встаёт, начинает ходить по комнате. Взвинченное состояние, мерит шагами комнату, не смотрит на допрашивающего.) Я никого не обвиняю. Вы слышите? (Свидетель останавливается, поворачивается лицом к инспектору, голос срывается на крик, затем снова шёпот.) Это убийство. Убийство, которое выдают за несчастный случай. Но доказательств нет. И не будет. Они всё подчищают. А я подписываю. И вы подписываете. Все подписывают. (Свидетель падает на стул, закрывает лицо руками, плечи вздрагивают. Рыдает.) Оставьте меня. Я ничего больше не скажу. На этом допрос был прерван по просьбе свидетеля. Дальнейшие показания не зафиксированы. Подпись инспектора: Э. Розье. Подпись секретаря: (неразборчиво). Кассиопея перечитала последнюю страницу трижды. Бумага дрожала в её руках — от холода или от напряжения, она не понимала. Внутри всё застыло. Ярость. Холодная, тихая ярость, которая не кричит, а сжимает горло и заставляет дышать через раз. «Бред параноика», — подумала она. «Её слова — не доказательство. Она сама не знала, что говорит. Или знала, но боялась сказать прямо». Но от этого не было легче. Потому что в этом бреду, в этих рваных фразах, в этом страхе, который сквозил между строк, была своя правда. Мейнард боялась. И её страх был настоящим. Кассиопея сжала пергамент, комкая его, потом разгладила, провела пальцами по неровным краям. Медальон на её шее стал почти обжигающим — она чувствовала его тепло даже через ткань рубашки. Она коснулась его пальцами, и на секунду жар усилился, а потом отступил, став просто тёплым. «Она боялась, — подумала Кассиопея. — Боялась, но всё равно говорила. Потому что знала, что её тоже скоро устранят». Она перевела взгляд на подпись инспектора — Э. Розье. Дальний родственник. Мамина фамилия. Тот, кто проводил допрос и подписал протокол. Тот, кто, возможно, был частью того самого «Внутреннего круга», о котором бормотала Мейнард в своём бреду. «Почему он не задал прямых вопросов? Почему не дал ей договорить? Почему просто записал её сбивчивый бред и поставил подпись?» Кассиопея не знала ответа. Но где-то глубоко, там, куда она боялась заглядывать, зарождалось холодное, тяжёлое подозрение. Она посмотрела на спящего Арка. Его лицо было безмятежным, почти детским в лунном свете — тени от ресниц лежали на щеках, губы чуть приоткрыты, дыхание ровное. Он не знал. Не должен был знать. Не сейчас. Кассиопея спрятала пергаменты под подушку, погасила палочку и легла, уставившись в потолок. В комнате снова стало темно, только луна светила в окно, и тени от веток ползли по стенам, как длинные костлявые пальцы, которые тянулись к ней. «Мама не погибла случайно, — подумала она. — Её смерть скрыли. А может, и не только скрыли».

***

Стук колёс вырвал её из воспоминания. Кассиопея моргнула. В купе было по-прежнему серо и тихо — только мерный стук, только заснеженные поля за окном, только собственная тяжесть в груди. Она опустила голову, посмотрела на свои ладони, лежащие на коленях. Пальцы не дрожали. Медальон под мантией был горячим, но она привыкла к этому жару — он стал почти постоянным спутником последних дней. «Обратного пути нет» — подумала она. И почувствовала, как внутри всё сжимается — не от страха, от осознания. Голоса в коридоре стали громче. — …я же говорил, что она не доедет! — возмущался Арк. — Мы сидим в самом последнем вагоне. По-след-нем. Кому пришло в голову устроить тележку в начале поезда? — Тем, кто не хочет, чтобы ты съел все сладости до того, как они доедут до остальных, — усмехнулся Гарри. — Это дискриминация по вагонному признаку! Дверь купе отъехала в сторону, и в проёме показались оба — раскрасневшиеся, запыхавшиеся, с кульками в руках. Арк нёс три пакета, Гарри — два и коробку шоколадных лягушек. — Тележка так и не доехала, — объявил Арк, плюхаясь на сиденье напротив. — Пришлось идти искать. Представляешь? Мы прошли полпоезда, а она стояла в третьем вагоне от начала. Кто так делает? — Тот, кто знает, что ты всё равно найдёшь, — ответила Кассиопея. Голос её прозвучал ровно — слишком ровно. Она даже не узнала его. Арк на секунду замер, подозрительно вглядываясь в её лицо, но потом снова увлёкся разбором пакетов. — Я взял тебе «Кислые жуки», ты их любишь. И пирожок с яблоками. И… — Спасибо, — перебила она, забирая кульки. Пальцы сомкнулись на бумаге. Гарри сел рядом с Арком, положил коробку на стол и посмотрел на Кассиопею. В его зелёных глазах мелькнуло что-то — беспокойство, которое он пытался скрыть. — Ты как? — спросил он тихо, чтобы Арк не услышал. — Нормально, — ответила она, не глядя на него. Открыла пакет, достала «Кислых жуков», положила одного в рот. Кислота обожгла язык, но она не почувствовала вкуса. Только холод. — Ты бледная, — заметил Арк, наконец оторвавшись от своих сладостей. Он придвинулся ближе, заглянул ей в лицо. — Не выспалась? — Не очень, — признала она. — Всё время казалось, что кто-то ходит. — Это дом старый, — махнул рукой Арк. — Там вечно что-то скрипит. Я сам полночи не спал. Он не соврал — Кассиопея знала. Она слышала, как он ворочался. Гарри молчал. Он смотрел на неё, и в его взгляде было что-то, от чего Кассиопее захотелось отвернуться. Он видел больше, чем она хотела показывать. В купе вошла Лиана. Она была бледнее обычного — не так, как перед полнолунием, а как-то иначе, тревожно. Её пепельные волосы растрепались, а в глазах застыло что-то, что Кассиопея не могла прочитать. — Ты пропустила самое интересное, — сказал Арк, пододвигаясь, чтобы дать ей место. — Мы с Гарри прошли полпоезда в поисках тележки. — Успели? — Лиана села, поправила мантию. — Ещё спрашиваешь! Она улыбнулась — коротко, одними губами — и перевела взгляд на Кассиопею. Встретилась с ней глазами. И Кассиопея поняла: подруга чувствует. Всё. Напряжение, страх, эту тяжёлую, давящую тишину, которая поселилась внутри неё после той ночи. — Ты в порядке? — спросила Лиана, и вопрос прозвучал не как формальность, а как попытка заглянуть в душу. — Да, — ответила Кассиопея. — Просто устала. — Может, поспишь? — предложил Арк. — До Хогвартса ещё часа два. — Посплю, — кивнула она. Она не собиралась спать. Но если сказать «нет», они начнут задавать вопросы. А вопросы — это последнее, что ей нужно. Кассиопея откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза. Стук колёс снова стал громче, ритмичнее, и она позволила себе просто слушать — не думать, не анализировать, не вспоминать. — Она выглядит неважно, — услышала она шёпот Гарри. — Я вижу, — ответил Арк так же тихо. — Но она не скажет, если спросить. Ты же знаешь. — Может, ей просто нужно побыть одной? — это Лиана. — Может. — согласился Арк. Кассиопея не открывала глаз. Она чувствовала их взгляды — и благодарность за то, что они не лезут, и раздражение от того, что они видят слишком много. Внутри неё всё кипело, но снаружи — тишина. «Они не должны знать, — подумала она. — Пока не время. Я сама разберусь». Арк что-то сказал Гарри, и оба тихо засмеялись. Лиана взяла с подноса шоколадную лягушку и развернула её — карточка оказалась с Дамблдором. — Третий раз за поездку, — вздохнула она. — Это судьба, — усмехнулся Арк. — Директор следит за тобой. — Пусть лучше следит за твоими оценками по зельям. — Мои оценки — это уже не судьба, это трагедия. Кассиопея слушала их перепалку и чувствовала, как напряжение понемногу отпускает. Не исчезает — просто отступает, прячется глубже, давая ей передохнуть. Снег всё падал, укрывая поля белым покрывалом. Где-то там, впереди, уже ждал Хогвартс. И там, в школе, всё должно было стать на свои места. Или наоборот — разлететься вдребезги.

***

Большой зал встретил их привычным гулом — сотни голосов, звон посуды, хлопанье дверей. Потолок отражал серое январское небо, и снег, казалось, сыпался прямо на головы, но таял, не долетая до столов. Воздух пах жареным беконом, свежим хлебом и тыквенным соком. Кассиопея сидела за слизеринским столом, на самом краю, перед ней стояла чашка с чёрным кофе. Тарелка с яичницей, которую пододвинул к ней какой-то первокурсник, так и осталась нетронутой. Кассиопея смотрела на неё, но не видела. Она видела строки отчёта, которые врезались в память так же чётко, как если бы она всё ещё держала их в руках. «Внутренний круг… убийство… фальшивый отчёт… Э. Розье…» Она сделала глоток кофе. Горько. Обжигающе. Хорошо. Рядом с ней плюхнулся Арк. Он был свежим, выспавшимся, с розовыми щеками и растрёпанными волосами — зимняя причёска, как он называл её. В руках он держал тарелку, доверху нагруженную яичницей, беконом, жареными грибами и тостом с маслом. — Ну и ночка была, — сказал он, с аппетитом вгрызаясь в бекон. — В подземельях сыро, как в болоте. Я чуть не замёрз. — Могла бы наколдовать согревающие чары, — ответила Кассиопея, не поднимая глаз. — Я наколдовал. Они продержались полчаса. — Значит, плохо наколдовал. Арк хмыкнул, но обижаться не стал. Он всегда умел принимать её колкости как должное — и даже находить в них что-то своё. — Как тебе спалось? — спросил он, жуя. — Нормально. — Врёшь. Она промолчала. Арк вздохнул, отодвинул тарелку и повернулся к ней. — Касси, ты вчера в поезде была сама не своя. А сегодня… — Он оглядел её нетронутую тарелку, тёмные круги под глазами, бледность. — Ты ела вообще? — Кофе. — Кофе — это не еда. Он горький и противный. Я не понимаю, как ты его пьёшь и откуда вообще ты его достала в школе — Я тоже не понимаю, как ты можешь есть яичницу с грибами. Но не лезу. Арк фыркнул, но не сдавался. — Ладно. Может, расскажешь, что случилось? — Ничего не случилось, — отрезала Кассиопея. — Просто устала. Она сделала ещё глоток кофе, чувствуя, как его горечь обжигает горло. Арк смотрел на неё — пристально, как умел только он, когда пользовался их близнецовой связью. Она чувствовала его взгляд, почти физически ощущала, как он пытается заглянуть внутрь, прочитать то, что она скрывает. Но опыт в окклюменции и стены, которые она выстроила, не дали брату проникнуть в голову. — Ладно, — сказал Арк, и в его голосе прозвучала обида. — Не хочешь говорить — не говори. Но ты хотя бы поешь. Ты выглядишь как… как… — Как кто? — Как наша бабушка, когда она злится. Только моложе и без морщин. Кассиопея не удержалась — уголок её губ чуть дёрнулся. Арк заметил это и улыбнулся, довольный собой. — Видишь? Я могу быть смешным. — Можешь быть невыносимым, — поправила она. — Но сегодня ты невыносим в хорошем смысле. Она взяла ложку, зачерпнула немного яичницы, отправила в рот. Жевать не хотелось, но она заставила себя. Арк хотел спросить ещё что-то, но в этот момент к ним подошёл Монтегрю — позвать его на собрание команды. Арк вздохнул, поднялся, потрепал сестру по плечу. — Не сиди здесь одна. Завтрак только начался. — Я скоро уйду, — ответила Кассиопея. — У нас первая трансфигурация? —  Ты вообще не следишь за расписанием? — притворно возмутилась Блэк. —  Только когда там нет тренировок Арк хмыкнул, кивнул Монтегрю и, бросив на сестру последний обеспокоенный взгляд, ушёл. Кассиопея осталась одна. Она снова посмотрела на тарелку. Яичница остыла, бекон затвердел, и есть больше не хотелось. Она отодвинула тарелку, допила кофе, поднялась. Последующая неделя после возвращения в Хогвартс тянулась как затянувшаяся болезнь. Серое небо давило на замок, снег валил не переставая, в подземельях Слизерина, где всегда было сыро, чувствовалась какая-то особенная, промозглая тоска. Ученики бродили по коридорам вялые, профессора наседали с домашними заданиями, и только редкие первокурсники ещё смеялись, не понимая, что СОВ — это не страшилка, а реальность, которая наступит быстрее, чем они успеют выучить хотя бы одно защитное заклинание. Кассиопея держалась. Она ходила на занятия, отвечала на уроках, даже иногда улыбалась. Никто не мог сказать, что она запустила учёбу. Напротив, она стала заниматься даже усерднее, чем раньше. Эссе по зельям, доклады по трансфигурации, конспекты по истории магии — всё было сдано раньше сроков. Но друзья чувствовали отстранённость. Она была почти физической — как невидимая стена, которую Кассиопея выстроила вокруг себя и не пускала никого внутрь. В понедельник на зельях Снейп вызвал её к доске. Вопрос был сложным — на грани программы СОВ, с подвохом. Обычно Кассиопея отвечала на такие с лёгким азартом, с той едва заметной искрой в глазах, которую Снейп, кажется, ценил больше, чем правильные ответы. Сегодня она ответила безупречно. Чётко, сухо, без лишних слов, как заученный урок, который она повторяла в сотый раз. — Ферментация завершается при добавлении третьей порции сока алоэ, после чего зелье приобретает бледно-голубой оттенок. Отклонение от температуры на пять градусов приводит к помутнению, что требует повторной стабилизации с помощью серебряной ложки. Снейп смотрел на неё несколько долгих секунд. Его чёрные глаза, обычно такие же непроницаемые, как стены подземелий, на секунду задержались на её лице — оценивающе, почти беспокойно. Он заметил перемену. Кассиопея знала это. Но он ничего не сказал. Только кивнул: — Приемлемо. Она опустила глаза и вернулась к котлу. Рядом с ней Бриенна Эйвери тихо выдохнула — она не ожидала такого точного ответа. Но Кассиопея не чувствовала удовлетворения. Она чувствовала только пустоту. Во вторник после занятий Гарри догнал её на полпути к библиотеке. Он был взъерошенным, раскрасневшимся после полётов на метле, и в его зелёных глазах ещё горел спортивный азарт. Он не знал, что между ними повисла та самая тишина, которую Кассиопея не хотела нарушать. — Касси! — окликнул он, поравнявшись с ней. — Ты сегодня в Выручай-комнату? Мы давно не тренировались. Я выучил новую комбинацию, и… — Не сегодня, — перебила она, не сбавляя шага. Гарри на секунду растерялся. Он привык, что она хотя бы смотрит на него, когда отвечает. Сейчас она шла, глядя прямо перед собой, и в её профиле было что-то чужое, почти неприступное. — Тогда завтра? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. Кассиопея на секунду замерла, потом повернулась к нему. Её лицо было спокойным, почти безразличным, и она не смотрела ему в глаза — взгляд скользнул куда-то мимо, в сторону мутного окна, за которым сыпал снег. — Посмотрим. Она развернулась и пошла дальше, оставив его стоять в коридоре с палочкой в руке и словами, которые он так и не успел сказать. «Посмотрим», — повторил он про себя. Он знал это «посмотрим» уже давно — оно всегда означало «нет». Но сегодня в нём было что-то другое. Не усталость. Не желание отмахнуться. Что-то тяжёлое, почти отчаянное, чего Гарри не мог объяснить. Он сжал палочку и пошёл в другую сторону, чувствуя, как внутри закипает глухое, беспомощное раздражение. В среду Арк привёл её в Большой зал почти силком. Она отбивалась — не всерьёз, скорее по привычке, — но он не слушал. — Ты не ела нормально со вчерашнего дня, — сказал он, усаживая её на скамью рядом с собой. — Я буду следить. — Ты не моя нянька, — ответила Кассиопея, но спорить не стала. У неё не было сил спорить. Арк наложил ей в тарелку супа, положил кусок хлеба, отрезал пирога. Кассиопея ела молча, механически, не чувствуя вкуса. Жевать не хотелось, но она заставила себя — если она не будет есть, Арк начнёт задавать вопросы, а вопросы, опять таки, — это последнее, что ей нужно. Арк шутил, рассказывал о тренировке, о том, как Монтегрю снова упал с метлы, о том, как Флинт устроил им «адскую неделю» перед предстоящим матчем с Когтевраном. Он говорил быстро, сбивчиво, как будто боялся, что если замолчит, тишина станет невыносимой. Кассиопея сидела, уставившись в тарелку, и жевала. — Касси, — Арк замолчал на полуслове, — ты меня вообще слушаешь? — Слушаю, — ответила она, не поднимая глаз. — Тогда улыбнись. Она подняла голову, посмотрела на него. Её лицо не изменилось — ни тени улыбки, ни намёка на ту лёгкую насмешку, которая обычно светилась в её глазах, когда она дразнила брата. Только пустота. И ещё что-то — усталость, которую она не могла скрыть. — Я улыбнулась, — сказала она. Арк обиделся. Но сдержался. Только сжал кулаки под столом и отвернулся к своим сокомандникам, которые о чём-то спорили в конце стола. Кассиопея заметила это — и почувствовала укол совести. Короткий, почти незаметный. Он был. Она не стала ничего объяснять. Не могла. Как объяснить брату, что внутри неё живёт страх, который она носит с собой каждую минуту, каждую секунду, и что слова — слишком хрупкие, чтобы их выдержать? В четверг перед трансфигурацией Лиана поймала её за секунду до того, как Кассиопея собиралась ускользнуть в класс. Они встретились в коридоре — Лиана вышла из-за угла, и их взгляды пересеклись. Кассиопея на секунду замерла, потом сделала вид, что не заметила, и пошла дальше. Но Лиана не отставала. — Кассиопея Блэк.... Слизеринка остановилась, но не обернулась. Она смотрела прямо перед собой — на дверь класса, которая была уже так близко, и считала про себя. Один. Два. Три. Подруга явно была раздражена, а злилась она очень редкою — Что? — спросила она, и голос её прозвучал ровно, почти безжизненно. Лиана подошла ближе, заглянула ей в лицо. Её карие глаза, обычно тёплые и внимательные, сейчас были почти хищными и полны тревоги. Она чувствовала — Кассиопея знала это. Эмпатия подруги не обманывала. Лиана ощущала чужую боль почти физически, и сейчас эта боль, которую Кассиопея так старательно прятала, била по ней, как удар хлыста. — Что происходит? — тихо спросила Лиана, резко погасив воинственный настрой. — Ты уже неделю сама не своя. Ты не ешь, не спишь, не разговариваешь. Арк переживает, Гарри ходит сам не свой, и я… — Я ценю твою заботу, — перебила Кассиопея. Голос её был ровным, почти безжизненным. Она не смотрела на подругу. Не могла. Потому что знала: если она посмотрит в эти глаза, стена может рухнуть. — Но мне правда нужно побыть одной. Лиана замерла. Она смотрела на подругу, и в её взгляде было столько боли, столько желания помочь, что Кассиопея почти сдалась. Почти. Но стена была высокой, а слова — слишком тяжёлыми. Она не могла рассказать. Не сейчас. Не здесь. — Ладно, — тихо сказала Лиана. — Я не буду давить. Но ты знаешь, где меня найти. Она не сказала «я здесь для тебя» — это было бы слишком пафосно для их дружбы. Но Кассиопея услышала это в её голосе. Услышала и почувствовала, как внутри что-то кольнуло — не боль, благодарность. Которую она не могла выразить. Кассиопея кивнула и вошла в класс, оставив подругу в коридоре. Лиана смотрела ей вслед, и её руки дрожали — она чувствовала даже то, что Кассиопея не показывала. Тяжёлую, давящую тишину, которая поселилась внутри подруги после той ночи в доме Поттеров. И страх. Глухой, липкий страх, который Лиана не могла понять, но который передавался ей, как озноб. В пятницу у Слизерина был матч с Когтевраном. Кассиопея не хотела идти — не потому, что ей было лень или что она не любила квиддич. Просто трибуны, крики, чужие лица, которые то и дело оборачивались на неё, казались ей сейчас невыносимыми. Каждый взгляд, брошенный в её сторону, каждый шёпот за спиной — «это же Блэк…» — впивался под кожу, как заноза, которую нельзя вытащить. Но Арк смотрел на неё с такой надеждой, что она не смогла отказать. Он не просил — он просто ждал, и в этом ожидании было что-то почти детское, беззащитное. Кассиопея вздохнула и сказала: — Хорошо. Я приду. Она знала, что ему нужна её поддержка. Не слова — просто присутствие. Просто чтобы она была там, на трибунах, смотрела, как он летает, как он ловит снитч. Арк всегда был таким — ему не нужно было, чтобы она кричала его имя или махала флагами. Ему нужно было знать, что она рядом. И Кассиопея, несмотря на всю тяжесть, которая давила на плечи, не могла отказать ему в этом. Стадион гудел. Тысячи голосов сливались в единый, почти осязаемый гул, над полем кружились знамёна — синие и бронзовые, зелёные и серебряные. Кассиопея поднялась на трибуны Слизерина, чувствуя, как ступени дрожат под ногами от топота. Лиана шла следом, но Кассиопея не оборачивалась — она знала, что подруга смотрит на неё, знала, что та чувствует её напряжение. Но молчала. Это была та самая тишина, которую они обе научились ценить: когда слова не нужны, потому что всё и так понятно. Они заняли места у перил, откуда было видно всё поле. Внизу, на зелёном газоне, выстроились команды. Кассиопея увидела брата сразу — он стоял в первом ряду, в зелёно-серебряной форме, и его лицо было сосредоточенным, почти суровым. Арк не улыбался. Он был в своей стихии, но сегодня в его позе чувствовалось что-то другое — не привычная лёгкость, а тяжёлая, почти злая решимость. Он хотел победить. Не для факультета, не для команды. Для себя. Для того, чтобы забыться, раствориться в полёте, в скорости, в азарте. Кассиопея знала это чувство — сама иногда искала спасения в учёбе, в книгах, в зельях, которые варила до полуночи. Но Арк умел находить счастье в простых вещах. В квиддиче. В победе. В том, как ветер свистит в ушах, когда метла уходит в пике. Она завидовала ему. Тихо, сама себе не признаваясь. — Арк вчера до полуночи гонял на поле, — сказала Лиана, словно прочитав её мысли. — Флинт сказал, что если они проиграют, он устроит им... — Они не проиграют, — ответила Кассиопея, и голос её прозвучал ровно, без привычной насмешки, которая обычно сопровождала её комментарии о квиддиче. Лиана посмотрела на неё, но ничего не сказала. Только чуть заметно сжала её руку выше локтя — коротко, почти незаметно, и тут же отпустила. Кассиопея не отстранилась. Матч начался. Слизерин захватил инициативу с первых минут — охотники комбинировали, загонщики гоняли бладжеры, и Когтевран отбивался с трудом. Кассиопея смотрела на поле, но не видела игры. Она видела брата — как он кружит над схваткой, высматривая снитч, как его метла рассекает холодный воздух, как он сжимает зубы, когда снитч ускользает в последний момент. Он был красивым в полёте. Всегда был. Свободным. Счастливым. Таким, каким она себя не чувствовала уже очень давно. «Он научился жить дальше, — думала Кассиопея, провожая взглядом его стремительную фигуру. — Нашёл то, что держит его на плаву. Квиддич, команда, победы. А я… я застряла». Кассиопея отмахнулась от неприятных меслей, что лезли ей в голову в последние дни. На трибунах кричали. Кто-то хлопал её по плечу, кто-то что-то выкрикивал. Она стояла, вцепившись в перила, и чувствовала, как медальон под мантией нагревается — не от опасности, от напряжения. От того, что она не может выбросить из головы строки отчёта. От того, что Арк, её брат-близнец, летает над полем и улыбается, а она не может разделить его радость. Не умеет. Не позволяет себе. — Блэк! — заорал комментатор. — Арктурус Блэк видит снитч! Кассиопея выдохнула — так глубоко, что закружилась голова. Арк нёсся вниз, рука вытянута, пальцы вот-вот сомкнутся. Когтевранский ловец пытался его обогнать, но Арк был быстрее — он всегда был быстрее, когда дело касалось снитча. Его пальцы сомкнулись на золотом крылатом шаре, и трибуны Слизерина взорвались аплодисментами, криками, свистом. — Поймал! — заорал комментатор, и его голос потонул в реве толпы. — Слизерин выигрывает! Кассиопея смотрела, как брат кружит над полем, поднимая снитч над головой, как его сокомандники хлопают его по спине, как он улыбается — впервые за всю неделю по-настоящему, широко, беззаботно. Его глаза сияли, волосы растрепались, и он был похож на того мальчишку, который когда-то гонял на метле над садом поместья, не боясь упасть. И внутри неё что-то кольнуло. Не боль — сожаление. «Он не знает, — подумала Кассиопея. — Не знает про отчёт. Не знает, что мама… что её смерть… Он просто радуется. Так и должно быть.». Она попыталась улыбнуться — для него, для Лианы, для тех, кто смотрел на неё. Но улыбка вышла натянутой, чужой, и она быстро отвернулась, чтобы никто не заметил. После матча команда спустилась на поле, их окружили болельщики, кто-то хлопал Арка по плечу, кто-то кричал «Блэк, ты лучший!». Кассиопея видела, как брат оглядывается, ищет её глазами. Она поймала его взгляд и на секунду замерла. Он улыбнулся ей и от этой улыбки защипало в глазах. Ей захотелось спуститься, обнять его, сказать, как она гордится им. Но она не могла. Не сейчас. Кассиопея покачала головой, показывая, что не пойдёт с ними. Арк нахмурился, хотел что-то сказать, но его уже оттеснили сокомандники, увлекая в сторону подземелий, где обещали устроить праздник. Лиана, стоявшая рядом, коснулась её руки. — Ты не пойдёшь? — Нет, — ответила Кассиопея. — Я устала. Она не соврала. Усталость была не физической — той, от которой не помогают сон и еда. Она была внутри, в каждой клетке, в каждом вздохе. Кассиопея развернулась и пошла к выходу со стадиона, не оглядываясь. Слышала, как Лиана окликнула её, но не обернулась. Шла быстро, почти бегом, чтобы никто не догнал, чтобы никто не спросил, что случилось, почему она не радуется победе, почему у неё такое лицо, будто она проиграла, а не выиграла. Она шла по пустым коридорам, и шаги её гулко отдавались в тишине. Светильники мерцали тусклым голубым светом, и тени плясали на стенах, как живые. Кассиопея не знала, куда идёт — просто шла, куда вели ноги.

***  

Выручай-комната встретила её тишиной. На этот раз она превратилась в небольшой кабинет — с высокими стеллажами, заставленными книгами, и массивным дубовым столом, на котором стояла старинная лампа с зелёным абажуром. Свет от неё падал ровным, мягким кругом, оставляя углы комнаты в полумраке. Было тихо — только потрескивали дрова в маленьком камине, сложенном в дальней стене, да иногда шелестели страницы. Кассиопея сидела за столом уже второй час. Перед ней лежала раскрытая книга — «Хранители безмолвия: Отдел тайн в лицах XVII–XX веков». Та самая, из Запретной секции, которую Гарри стащил тогда, в ночной вылазке. Рядом с книгой теснились пергаменты — исписанные, исчёрканные, с пометками на полях. Перо валялось в стороне, чернильница почти опустела. Она устала. За эту неделю усталость накопилась в ней, как вода в плотине, которая вот-вот рухнет. Каждое утро было тяжелее предыдущего, каждое занятие требовало усилий, которых у неё почти не осталось. Она всё чаще наведывалась к домовикам за очередной порцией кофе, почти не ела, спала урывками с перерывами на пробуждения от очередного кошмара. И сейчас текст перед глазами начинал плыть: буквы то слипались, то расползались, как муравьи, и ей приходилось по нескольку раз перечитывать одну и ту же строчку. Она потёрла переносицу, откинулась на спинку стула и закрыла глаза. В темноте перед веками всё равно мелькали строчки — фамилии, даты, названия артефактов. Она не могла остановиться. Не могла забыть. Не могла просто взять и выбросить из головы то, что прочитала в отчёте Мейнард. «Внутренний круг… убийство… Правда ли это или работница уже бредила на старости лет... » Кассиопея открыла глаза и снова склонилась над книгой. Страница, на которой она остановилась, была посвящена роду Розье. Не тем Розье, которые были известны как тёмные маги или политики, — а той, дальней ветви, которая всегда оставалась в тени. Ветви, к которой принадлежала её мать. «Семейство Розье, — читала Кассиопея, — на протяжении нескольких столетий занимало ключевые посты в Отделе тайн, имея доступ к самым секретным архивам и исследованиям. Их влияние достигало пика в XVIII веке, когда они разработали особый способ сохранения магического сознания в артефактах — технологию, которая позволяла вещам становиться не просто инструментами, а магическим продолжением своих хозяев». Кассиопея перечитала этот абзац трижды. «Магическим продолжением своих хозяев» — что это значило? Она провела пальцем по строчкам. «Для создания таких артефактов требовалась часть магического ядра создателя — добровольное жертвование собственной силой, которая навсегда оставалась в предмете. Это делало артефакты Розье уникальными: они не просто хранили память или заклинания, они дышали, чувствовали, реагировали на эмоции владельца. По сути, они становились продолжением души своего создателя». Кассиопея замерла. «Продолжением души». Она вспомнила, как медальон иногда нагревался, когда она думала о матери. Как он пульсировал в такт сердцу, когда она читала отчёт Мейнард. Как он становился почти обжигающим, когда она злилась или боялась. Она всегда считала это просто игрой воображения — нервы, усталость, самообман. Но теперь… Она медленно поднесла руку к медальону. Металл был тёплым — не горячим, а тем самым привычным теплом, которое она почти перестала замечать. Но сейчас, когда она думала о том, что прочитала, тепло стало сильнее. Как будто медальон откликался на её мысли. Она вернулась к книге. «Однако создание таких артефактов требовало огромных затрат — не только магических, но и личных. Не каждый Розье соглашался пожертвовать частью себя, чтобы создать артефакт для Отдела тайн. По подсчётам исследователей, за всю историю рода было создано не более десятка подобных предметов. Большинство из них утеряны или хранятся в закрытых архивах Министерства». Кассиопея сжала медальон в кулаке. Но один из них, скорее всего, был здесь — на её шее. Мамин медальон. Тот самый, который Вальбурга передала ей у склепа.  «Если мама знала, что ей угрожает, почему не ушла? — думала Кассиопея. — Почему не рассказала отцу, семье? Почему оставила только этот медальон и ни слова?» Ответа не было. Книга молчала. Пергаменты молчали. Только медальон пульсировал теплом, как будто хотел сказать что-то, но не мог. Кассиопея перелистнула страницу. Дальше шли списки артефактов, созданных Розье, — но они были зашифрованы. Названия заменялись буквенно-цифровыми кодами, назначение описывалось общими фразами. «Хранилище памяти», «Фиксатор эмоционального следа», «Носитель сознания». Ни одного конкретного упоминания о том, как такие артефакты активировать. Ни одного намёка на то, как «разбудить» то, что внутри. «Это династийная тайна, — прочитала она в конце главы. — Розье никогда не раскрывали секретов создания и активации своих артефактов посторонним. Даже внутри рода эти знания передавались только избранным — чаще всего по наследству, от матери к дочери или от отца к сыну. Сегодня, когда ветвь Розье, связанная с Отделом тайн, практически угасла, секреты эти считаются утерянными». Кассиопея отложила книгу в сторону, но мысли не отпускали. «Медальон», — думала она, вертя его в пальцах. — «Мамин медальон. Который всегда был со мной. Который нагревался, когда я злилась, когда боялась, когда читала тот отчёт. Я чувствовала его, но не понимала. Принимала как должное. Как украшение. Как память». Она сжала его в кулаке, чувствуя, как металл нагревается — не обжигающе, а напоминающе. — Почему ты не сказала? — прошептала Кассиопея. — Почему не оставила инструкцию? Медальон молчал. Он не умел говорить. Или умел, но она не знала, как заставить его заговорить. Кассиопея откинулась на спинку стула, уставилась в потолок. В голове крутились вопросы, на которые не было ответов. «Вальбурга передала мне медальон у склепа. Не Арку. Мне. Почему?» Она задумалась. Бабушка никогда не была сентиментальной. Она не хранила детские рисунки, не пересматривала старые фотографии, не вздыхала над колыбельными. Для неё сентиментальность была слабостью, которую Блэки не могут себе позволить. «Чувства — роскошь для тех, у кого нет обязанностей», — говорила она. И если она передала медальон, значит, была причина. Не просто так. Не потому, что «это принадлежало твоей матери». Но какая? Они с Женевьевой не были близки. Вальбурга относилась к ней с холодным уважением — как к достойной невестке, не более. Они не сидели за чаем, не делились секретами. Женевьева не стала бы посвящать свекровь в свои планы — особенно если эти планы касались расследования. Значит, Вальбурга либо что-то знала, либо просто чувствовала. Но Блэки не полагаются на чувства. Блэки полагаются на факты. «Может быть, она знала больше, чем показывала? — подумала Кассиопея. — Может быть, мама всё-таки рассказала ей? Или Вальбурга сама догадалась?» Но тогда почему молчала? Почему не предупредила отца? Почему не подняла шум? Кассиопея покачала головой. Слишком много вопросов. Слишком мало ответов. Она снова взяла книгу, перелистнула на главу об активации артефактов — ту самую, которую откладывала до последнего, потому что считала, что секреты Розье не имеют отношения к ней. Потому что была уверена, что ответы — в архивах, в отчётах, в чужих словах, а не в том, что висело у неё на шее все эти годы. «Как я могла быть такой слепой?» — злость на себя поднялась в ней горячей волной. — «Вальбурга всегда говорила: «Ты смотришь на вещи поверхностно, Кассиопея. Видишь форму, но не суть. Это слабость, которую ты должна искоренить». Она вспомнила бабушкин голос — сухой, чеканный, без единой ноты сомнения. Вальбурга никогда не повышала тона. Её наказания были холодными, выверенными, как удары в дуэли. И её слова всегда попадали в цель — даже если Кассиопея не хотела их слышать. «И о людях ты судишь так же, — продолжала она мысленно цитировать бабушку. — По одежде, по манерам, по тому, что тебе выгодно. А подлинное — упускаешь. И однажды это тебя погубит». Кассиопея сжала зубы. Вальбурга оказалась права. Она смотрела на медальон и видела только память. Не видела ключ. Не видела артефакт. Не видела то, что мама пыталась ей передать. «А бабушка — видела?» Она не знала. Но теперь, когда она думала о Вальбурге, о её холодных глазах, о её твёрдой руке, которая протянула медальон у склепа, ей казалось, что в том жесте было что-то большее, чем просто следование последней воле. Вальбурга не была сентиментальной. Но она была Блэк. А Блэки хранят тайны. Блэки передают знания. Блэки не говорят лишнего, но всегда знают больше, чем показывают. «Что ты знала, бабушка? — подумала Кассиопея. — Что ты хотела мне сказать? И почему не сказала прямо?» Медальон нагрелся — сильнее, чем обычно. Кассиопея посмотрела на него, и вдруг ей показалось, что звёзды на гравировке мерцают. Не от света лампы — по-настоящему. Как будто внутри медальона что-то просыпалось. Она осторожно провела пальцем по созвездию. Звёзды были холодными — в отличие от металла. Но когда она коснулась самой яркой из них, медальон пульсировал — один раз, коротко, как удар сердца. Кассиопея замерла. «Это знак? Или мне кажется?» Она не знала. Но знала, что откладывать больше нельзя. Книга, которую она так долго не решалась открыть, лежала перед ней. И ответ — где-то там, на страницах, которые она пропустила. Потому что считала их неважными. Потому что искала правду в чужих показаниях, а не в том, что было у неё перед глазами. — Прости, мама, — прошептала она. — Я была слепа. Кассиопея снова взялась за книгу. Перечитала ту же главу — о династийных артефактах, о жертвенности магического ядра, о том, как Розье передавали секреты из поколения в поколение. Ни слова об активации. Ни одного намёка на то, как «разбудить» то, что хранится в медальоне. Только общие фразы, только история, только сухие факты, которые не приближали её к ответу. Она отложила книгу, потёрла переносицу. Глаза слипались, голова гудела, и перед глазами снова начали плыть строчки. Кассиопея тряхнула головой, прогоняя усталость. Она перелистнула страницу. Дальше шёл список литературы — скучный, сухой, полный ссылок на архивы, к которым у неё не было доступа. Она уже хотела закрыть книгу, когда услышала шаги. Дверь Выручай-комнаты отворилась без стука. Гарри вошёл не сразу — сначала замер на пороге, огляделся. Комната, словно почувствовав его настроение, не стала менять облик. Так и осталась тихим кабинетом с высокими стеллажами, массивным дубовым столом и зелёной лампой, которая отбрасывала на стены длинные, колеблющиеся тени. Камин догорал, и красноватые блики плясали на полу, смешиваясь с холодным светом лампы. Он был без мантии — только рубашка с закатанными рукавами и школьный галстук, ослабленный, съехавший набок. Он выглядел уставшим, но не сонным. В его зелёных глазах не было привычной мальчишеской беспечности — только холодная, тяжёлая решимость. Кассиопея не подняла головы. Она смотрела в книгу, хотя уже давно не читала, и надеялась, что он просто постоит, посмотрит и уйдёт. Но Гарри не уходил. — Я искал тебя, — сказал он, и голос его был ровным, но в этой ровности чувствовалось напряжение. — Ты весь день пропадаешь. — Я готовлюсь к СОВ, — ответила Кассиопея, не поднимая глаз. Голос прозвучал ровно, холодно — так, как она хотела. Гарри шагнул в комнату. Дверь за ним закрылась сама собой — бесшумно, но Кассиопее показалось, что этот звук отдался в груди тяжёлым ударом. — Ты готовишься к СОВ уже неделю, — сказал он, подходя ближе. — Арк говорит, ты даже с ним почти не разговариваешь. — Арк преувеличивает. — Арк сейчас в гостиной, — Гарри остановился напротив, за столом, но не сел. Стоял, глядя на неё сверху вниз, и в его голосе появилась новая нота — не обвинение, скорее констатация. — С командой. Празднует победу. Один. Кассиопея на секунду замерла, потом подняла голову. — Он не один. С ним команда. И толпа фанатов. Ты сам видел, сколько народу было на стадионе. — Тебя там нет, — Гарри сел напротив неё, положил руки на стол. Его пальцы были сжаты в кулаки, но он разжал их, заставил себя расслабиться. — А это важнее. Ты же знаешь. Она промолчала. Не потому, что нечего было сказать — потому что не хотела говорить. Слова застревали в горле, превращаясь в тот самый ком, который она научилась проглатывать много лет назад. «Важнее», — повторила она про себя. — «Почему? Почему это важнее?». — Что случилось? — спросил Гарри, и в его голосе не было привычной мальчишеской беспечности. Только вопрос. Только желание понять. — В поезде ты была сама не своя. Это из-за отца? Кассиопея медленно закрыла книгу, положила руки поверх обложки. Её пальцы были бледными, почти прозрачными в зелёном свете лампы. Ногти коротко острижены — чтобы не мешали варить зелья. На указательном — крошечное пятно от чернил, которое никак не оттиралось. — Поттер, — сказала она, и голос её прозвучал ровно, холодно, как ей и хотелось, — Я ценю твою заботу. Правда. Но у меня всё в порядке. — Ты всегда так говоришь, — голос Гарри стал напряжённым, почти резким. Он подался вперёд, и его тень упала на стол, накрыв её руки. — А потом оказывается, что ты не спала неделю, не ела, и в конце концов падаешь в обморок в какой-нибудь подворотне. — Это было другое. — А что сейчас? — Гарри не отступал. Его зелёные глаза впились в неё, и Кассиопея почувствовала, как внутри всё сжимается. — Ты опять закрываешься. Я думал, мы… — он запнулся, подбирая слова, и в его голосе впервые за весь разговор проскользнула неуверенность. — Что я могу тебе помочь. Она встала. Стул скрипнул по каменному полу, и звук этот показался ей оглушительным в тишине комнаты. Гарри тоже встал — рефлекторно, как будто боялся, что она уйдёт, если он останется сидеть. — Ты не можешь, — сказала Кассиопея, глядя на него сверху вниз. — Оставь меня в покое. — Ты невыносима, Кас… — начал он, и голос его сорвался. Она не дала ему договорить. — Я не просила тебя соваться, — перебила она, и каждое слово было ледяным, острым, как осколок стекла. — Не просила помогать, не просила жалеть, не просила быть моей нянькой. Ты сам напросился в помощники. Если тебе нужна благодарность — найди другую. Она сказала это и сразу почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Не раскаяние — слишком поздно для раскаяния. Просто осознание того, что мост, который они строили столько лет, только что рухнул. И она сама подожгла фитиль. Гарри замер. Смотрел на неё несколько секунд — долгих, тяжёлых, наполненных тем, что она не хотела видеть. Обида? Разочарование? Боль? Она не знала. И не хотела знать. Потому что если она позволит себе увидеть это, то сломается. Потом он поджал губы — так, что они стали тонкой, белой полоской — и развернулся. Не сказал ни слова. Не обернулся. Просто пошёл к выходу, и его шаги были тяжёлыми, почти гневными. Дверь хлопнула так сильно, что задребезжали стёкла в книжных стеллажах. Эхо прокатилось по комнате и затихло, оставив после себя только потрескивание дров в камине. Кассиопея осталась одна. Она стояла, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как внутри неё пустота сменяется облегчением, а облегчение — снова пустотой. Как маятник. Как качели, с которых она не может слезть. «Я не жалею», — сказала она скорее пытаясь убедить саму себя. — «Не жалею. Я должна была. Он не должен знать. Никто не должен». Она опустилась на стул, снова открыла книгу, но не читала. Смотрела на строчки, которые расплывались перед глазами, и думала о том, что Гарри сказал про Арка. «Её там нет. А это важнее». Она представила брата — в окружении сокомандников, с поднятой кружкой сливочного пива, с снитчем в руке, который он всё ещё сжимал после матча. Он улыбается — широко, беззаботно, как умеет только он. И на секунду ей показалось, что она видит его. Но в следующую секунду видение исчезло, оставив после себя только пустоту. Гостиная Слизерина встретила её полумраком и тишиной. Празднества давно затихли. Студенты разбрелись по спальням, и только угли догорали в огромном камине, отбрасывая на стены красноватые, умирающие блики. В воздухе ещё витал слабый запах сливочного пива и чего-то сладкого — остатки веселья, которое она проигнорировала. Кресла были пусты, диваны — тоже. Только в дальнем углу, у самого огня, сидел Арк. Кассиопея заметила его сразу, когда вошла, но сделала вид, что не увидела. Она хотела пройти мимо — быстро, бесшумно, как тень, — чтобы скользнуть в спальню и забыться в тяжёлом, беспокойном сне, который последние дни был её единственным спасением. Но Арк поднял голову. Он не окликнул её громко. Не позвал по имени. Просто посмотрел — и этого взгляда оказалось достаточно, чтобы Кассиопея остановилась. В его глазах не было ни злости, ни обиды. Только тихая, тяжёлая усталость. И ещё что-то, чего она не могла прочитать. — Садись, — сказал он. Не попросил — сказал. Кассиопея не двинулась с места. — Я устала, Арк. Может, завтра… — Садись, — повторил он уже жестче. Она подошла. Села в кресло напротив — не рядом, на расстоянии вытянутой руки. Арк смотрел на огонь, и его лицо в отблесках пламени казалось чужим, почти взрослым. Ни одной эмоции. Ни тени той беззаботной улыбки, которая обычно не сходила с его губ. Кассиопея ждала. Сердце заходилось в бешеном ритме, но она заставила себя не показывать этого. Она положила руки на колени — бледные, дрожащие, — и сжала их в замок, чтобы брат не заметил. Арк молчал. Смотрел на огонь, на угли, которые то вспыхивали, то гасли. Казалось, он изучает что-то в их танце — что-то, что она не видела. Или просто не хотел смотреть на неё. — Арк, — тихо сказала Кассиопея. — Что случилось? Он медленно перевёл на неё взгляд. В его серых глазах — таких же, как у неё, — не было привычного тепла. Только холод. И боль, которую он пытался скрыть. — Гарри рассказал мне, — сказал он, и каждое слово падало в тишину, как камень. — Про расследование. Про то, что ты всё это время работала над делом мамы. И скрывала от меня. Кассиопея замерла. Внутри всё оборвалось — не от страха, от осознания. Он знает. Теперь знает. И она не может ничего объяснить. Не может сказать, что хотела защитить. Не может сказать, что боялась. — Арк… — начала она. — Не надо, — перебил он, и в его голосе впервые проскользнуло что-то острое, почти злое. — Не надо оправданий. Я просто хочу понять. Почему? Он смотрел на неё в упор, и в этом взгляде было всё — обида, которую он копил все эти дни, боль, которую она причиняла ему своим молчанием, и отчаяние человека, который не знает, как пробиться сквозь стену, выстроенную тем, кого он любит больше всего на свете. Кассиопея опустила глаза. Не могла смотреть на него. Не могла вынести этого взгляда. — Я хотела сначала разобраться сама, — сказала она, и голос её прозвучал глухо, чужим. — Чтобы не тревожить тебя зря. Арк горько усмехнулся. — Не тревожить? — переспросил он, и в его голосе зазвучала горечь. — Касси, я не сплю по ночам. Потому что чувствую, что с тобой что-то не так. Ты думаешь, я не вижу? Ты думаешь, я не чувствую? — он коснулся рукой своей груди, туда, где билось его сердце. — Мы связаны, Касси. Ты моя вторая половина. И когда тебе больно — мне тоже. А ты делаешь вид, что всё в порядке. Он замолчал, сжал зубы. Его руки, лежащие на подлокотниках кресла, дрожали — крупной, едва заметной дрожью, которую она не сразу заметила. Он был сдержан. Очень сдержан. Но она чувствовала, что внутри него бушует буря. Такую же, как в ней самой. — Я не просила переживать, — тихо сказала Кассиопея, и это прозвучало жалко, даже для неё самой. Арк не ответил. Он смотрел на камин, и в его глазах отражалось пламя. — Я не лезу, — сказал он наконец, и голос его стал тише, почти шёпотом. — Я не лезу, Касси. Я просто хочу быть рядом. Потому что я твой брат. Потому что я тоже её потерял. И дядю Регулуса. И мне больно, когда ты закрываешься, как будто я чужой. — Я не считаю тебя чужим, — поспешно ответила Кассиопея, и в её голосе впервые за весь разговор проскользнуло что-то живое, не ледяное. — Просто… я боюсь. Боюсь, что не смогу ничего сказать, и ты разочаруешься. — Я не разочаруюсь, — сказал Арк, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на надежду. — Я просто буду рядом. Но ты должна позволить мне это. Кассиопея молчала. Смотрела в огонь, на угли, которые догорали, и чувствовала, как внутри неё что-то медленно, неохотно оттаивает. Но стена была высокой. Очень высокой. Арк ждал. Секунду. Другую. Третью. Потом он вздохнул — тяжело, протяжно, как человек, который понял, что не дождётся ответа. — Ладно, — сказал он, вставая. — Я не буду давить. Но знай: если ты решишь поговорить — я здесь. Не завтра, не через неделю. Всегда. Он сделал шаг к выходу, и в этот момент Кассиопея почувствовала, как внутри неё что-то оборвалось. Не сердце — что-то другое. Та самая стена, которую она строила так долго. — Арк, — позвала она, и голос её дрогнул. Он остановился, но не обернулся. — Что? Она хотела сказать что-то. Извиниться. Объяснить. Признать, что он прав. Но слова застряли в горле, превратившись в тот самый ком, который она не могла проглотить. — Ничего, — прошептала она. — Просто… спокойной ночи. Арк медленно повернулся. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени — он действительно не спал. И в его взгляде было что-то, чего она не видела никогда. Не обида. Не злость. Разочарование. — Знаешь, Касси, — сказал он тихо, почти шёпотом, и в его голосе впервые прорвалась боль, которую он так старательно прятал. — Почему-то ты слишком часто забываешь, что я тоже потерял семью. — голос его сорвался, но он справился. — А ты делаешь себя центром драмы. Думаешь только о своём горе. Не замечая, как трудно другим. Он говорил тихо, но каждое слово врезалось в тишину, как нож. — Ты думаешь, я не хочу знать правду? Думаешь, мне не больно от того, что ты закрываешься? — его голос дрожал, и Кассиопея увидела, как его глаза блестят — в них стояли слёзы, которые он не позволял себе пролить. — Я твой брат-близнец, Касси. Он замолчал. Его плечи дрожали, и он сжал кулаки, чтобы унять эту дрожь. — Прости, — прошептала Кассиопея, и это слово вырвалось из неё прежде, чем она успела его остановить. — Не надо, — Арк покачал головой. — Не надо извинений. Просто… подумай. Хотя бы раз подумай не о себе. Он развернулся и пошёл к выходу. Его шаги были тихими, почти бесшумными, но Кассиопее казалось, что они отдаются в груди, как удары. Дверь в спальню закрылась за ним, и она осталась одна. Она сидела в кресле и чувствовала, как внутри неё всё сжимается. Боль. Не её — его. Или всё-таки её. Она уже не понимала, где заканчивается одно и начинается другое. Угли потрескивали, рассыпаясь в пепел. Красноватые блики умирали на стенах, и гостиная погружалась в серый, зыбкий полумрак, в котором тени казались живыми — они тянулись к ней, обвивали плечи, шею, сжимали горло. Кассиопея смотрела на свои руки, лежащие на коленях. Они застыли — бледные, чужие, с тонкими голубыми венами, которые просвечивали сквозь кожу. На левой ладони, там, где ногти впивались в кожу, выступила тонкая полоска крови. Она не чувствовала боли. В груди была пустота.  Холодная, огромная как зал, в котором погасили все свечи, и ты стоишь один, и даже эхо молчит. Она не заметила, как это началось. Сначала ей показалось, что на ладонь упала капля воды — холодная, почти ледяная. Кассиопея машинально поднесла руку к лицу, чтобы вытереть, и только тогда поняла. Щёки были мокрыми. Она провела пальцами по лицу — от виска к подбородку, и пальцы стали влажными. Слёзы текли сами. Не те, которые можно сдержать, закусив губу или зажмурившись. Они лились не переставая — тихо, беззвучно, как вода из переполненной чаши. Кассиопея не понимала, что с ней происходит. Она не плакала. Блэки не плачут. Вальбурга выбила это из них ещё в детстве — «Слёзы — признак слабости. А Блэки не могут быть слабыми». Она научилась зажимать рот подушкой, когда хотелось кричать. Научилась смотреть в стену, когда внутри всё разрывалось. Научилась не плакать. Но сейчас слёзы текли сами, и она не могла их остановить. Горло сжалось — туго, до боли, до невозможности вдохнуть. Рыдания подступили к горлу, но не вырвались наружу. Они душили её изнутри, сжимали грудную клетку, заставляли дышать короткими, рваными глотками. Кассиопея прижала ладонь ко рту, чтобы заглушить звук — но звука не было. Только беззвучные судороги, только слёзы, которые текли по щекам, по подбородку, падали на колени, на руки, на медальон, который нагрелся так сильно, что металл, казалось, вот-вот расплавится. Она не знала, о ком плачет. О маме, которую потеряла слишком рано. Об отце, который не научился быть рядом. Об Арке, которого предала своим молчанием. О Гарри и Лиане, которых оттолкнула. О себе — той, которой больше нет. Или просто о том, что мир дал трещину, и эту трещину не заклеить. Кассиопея сжалась в кресле, поджав ноги, обхватив себя руками. Её плечи вздрагивали, но она не издала ни звука. Только слёзы — бесконечные, горячие, солёные — текли по лицу, и она не вытирала их. Не могла. Не было сил. Она сидела так долго. Минуту? Час? Она не знала. Время остановилось, растворилось в темноте, в тишине, в этом беззвучном, отчаянном плаче, которого она себе не разрешала столько лет. Где-то вдалеке часы пробили полночь. Кассиопея не услышала. Она смотрела на догорающие угли, на последние красные искры, которые умирали в пепле, и чувствовала, как внутри неё что-то медленно отпускает. Не стена — стена стояла по-прежнему. Но в ней появилась трещина. Маленькая. Едва заметная. Но живая. Слёзы закончились так же внезапно, как и начались. Кассиопея вытерла лицо рукавом, посмотрела на свои мокрые пальцы. Медальон остывал — становился просто тёплым, почти спокойным. Она не знала, что делать дальше. Но знала, что эту ночь она запомнит навсегда. Как и слова Арка: «Подумай. Хотя бы раз подумай не о себе».