Кассиопея - Ma petite étoile

 Арктур —  самая яркая звезда в созвездии Ботеса.

Одиночная звезда в созвездии Волопаса.

Арктур является самой яркой звездой в северном

небесном полушарии и четвёртой по яркости звездой

на ночном небе после Сириуса, Канопуса и Центавра.

Тренировка закончилась пару минут назад, но Арк всё ещё чувствовал, как воздух свистит в ушах, как метла дрожит под ним, грозясь выскользнуть из-под разгорячённых пальцев. Он стоял в центре поля, тяжело дыша, и смотрел, как команда уходит в сторону раздевалки. Зелёно-серебряные мантии мелькали в сумерках, чьи-то голоса смеялись — кто-то хлопнул Уоррингтона по спине, кто-то выругался, споткнувшись о порог. Арк не двинулся с места. Он должен был идти с ними. Должен был хлопнуть дверью, стянуть с себя форму, наскоро ополоснуться под ледяной водой и присоединиться к общему гомону — жаловаться на судей, обсуждать тактику, спорить о том, кто сегодня был лучшим. Обычно он любил это. Любил, когда после изнурительной гонки по полю можно было просто выдохнуть, откинуться на скамейку и слушать, как Монтегрю в сотый раз пересказывает свой неудачный обводной манёвр. Но сегодня он не мог. Сегодня внутри всё кипело, и если бы он сейчас оказался рядом с ними, он бы сорвался. Наорал на кого-нибудь. Или, что хуже, разрыдался бы прямо в раздевалке. Он представил себя — красного, мокрого, с трясущимися губами, — и его передёрнуло. Нет уж. Воспоминание о тренировке врезалось в сознание с новой силой. Арк сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Первый бладжер он пропустил специально — ему хотелось удара. Хотелось боли, которая отвлечёт от того, что творится в голове. Боул запустил снаряд так, что тот едва не снёс ему голову. Арк увернулся в последний момент — не потому, что был быстрым, а потому, что хотел почувствовать, как свистящий ветер обжигает щёку. Он рванул за снитчем, когда тот был на другом конце поля, и нёсся так, что метла жалобно скрипела. Монтегрю крикнул что-то сзади, но Арк не расслышал. Он видел только золотую искру, мелькающую в сером небе, и хотел поймать её. Не ради победы. Ради того, чтобы забыться. Он почти поймал. Пальцы сомкнулись в миллиметре от крыльев, но снитч ускользнул, метнувшись вниз, и Арк, не сбавляя скорости, рванул за ним. Земля приближалась слишком быстро. Он услышал чей-то испуганный крик — кажется, Флинта. И в последний момент выровнял метлу, так резко, что рукоять врезалась в рёбра. Боль была короткой, почти приятной. — Блэк, твою драконью бабку! Ты что творишь?! Убиться вздумал перед финальным матчем? — заорал Флинт, подлетев к нему. Его лицо под шлемом побагровело, глаза метали молнии. — Соберись, Блэк! Ты не новичок, чтобы выписывать такие кульбиты. Ещё раз такое увижу — сядешь на скамейку до конца сезона. Арк не ответил. Только кивнул, сжал зубы и отвернулся. Он знал, что Флинт прав. Но внутри него сидел зверь, который не слушал доводов рассудка. Зверь, которого он кормил обидами, страхами, той тяжёлой, липкой тишиной, что поселилась в груди после разговора с сестрой. После её слёз. Он тогда ушёл, хлопнув дверью, а потом долго стоял в коридоре, прижавшись лбом к холодной стене, и не мог выдохнуть. «Подумай не о себе» — это он сказал ей. А сам думал только о себе. О своей боли, о своей обиде, о том, что его не слышат. Но кто виноват, что он никогда не говорил? Кто виноват, что он прятал всё за дурацкими шутками, за маской весельчака, за бесконечным «я же Блэк, я справлюсь»? Теперь, стоя на пустом поле, он чувствовал, как маска трескается. Как острые осколки впиваются в лицо, и кровь течёт по щекам, и никто не видит. Потому что вокруг никого нет. Команда ушла. Стадион опустел. Только ветер гулял по трибунам, завывая в металлических конструкциях, да редкие снежинки падали на чёрную землю, смешанную со льдом. Арк посмотрел на свои руки — побелевшие от холода, с натёртыми мозолями на пальцах. Правая всё ещё сжимала метлу. Он разжал пальцы, и та с глухим стуком упала на землю. «Блэк, ты сегодня лучший!» — кричали ему с трибун после прошлого матча. Он тогда улыбнулся, помахал рукой, а внутри было пусто. Потому что он не чувствовал себя лучшим. Он чувствовал себя самозванцем. Мальчишкой, который умеет только летать и ловить снитч, а всё остальное у него не получается. Касси говорила, что он «вечно задирает нос», а сама не замечала, как он боится. Боится, что однажды маска упадёт, и все увидят, что под ней — «не Блэк». Не гордый, сильный, несгибаемый. А просто Арк. Который не знает, как попросить о помощи. Который кричит в пустоту, потому что не умеет говорить иначе. В прошлом году, после того как они проиграли Гриффиндору, он напился сливочным пивом в Выручай-комнате и разревелся. Лиана сидела рядом, молчала, гладила по спине. А он бормотал: «Я ничтожество. Я не ловец, я позор». А она сказала: «Ты лучший. Просто устал». И он поверил. Потому что ему хотелось верить. А сейчас он не мог. Не мог обманывать себя, что квиддич — это всё, что ему нужно. Он говорил себе это годами, прячась за снитчами, криками трибун и рукопожатиями команды. Но сегодня, когда Флинт отчитал его, когда он едва не разбился, он вдруг понял: квиддич не лечит. Он не заполняет пустоту. Он просто даёт передышку. А потом боль возвращается — всегда, неизбежно. Арк отошёл к краю поля, туда, где снег был глубже. Остановился, глядя на тёмное небо. Звёзд не было. Только серая, тяжёлая пелена, из которой сыпались редкие хлопья. Он зажмурился, потом открыл глаза и закричал. Крик вырвался из груди сам — не слова, не имя, просто звук, низкий, надрывный, который разрывал горло и затихал где-то в пустоте трибун. Арк кричал, пока не охрип, пока слёзы не выступили на глазах — не от боли, от бессилия. Потом он пнул снег. Ногой в кроссовке, не чувствуя холода. Снег разлетелся белой пылью, осел на штанах, на мантии. Он пнул снова, и снова, и снова, пока не начал задыхаться. Снег летел во все стороны, оставляя на поле тёмные проплешины, но Арк не останавливался. Он бил по снегу, будто это была сама боль, которую он вышвыривал из себя. Он остановился, только когда ноги онемели и дышать стало нечем. Упал прямо в снег, раскинув руки, и уставился в небо. Тишина навалилась на него, тяжёлая, как мокрая мантия. В ушах всё ещё звенело от крика, но внутри стало пусто. Не больно, не страшно — пусто. Как в комнате, из которой вынесли всю мебель. Он закрыл глаза, и перед внутренним взором встало лицо дяди Регулуса. Живое лицо, тёплое, с лёгкой усмешкой в уголках глаз, которую дядя прятал за серьёзностью. Арку было лет семь, когда Регулус впервые взял его на метлу. Не игрушечную — настоящую, взрослую. «Держись крепче», — сказал он, и Арк вцепился в рукав его мантии так, что побелели пальцы. Они летели низко, над самым садом, и ветер свистел в ушах, и Арк визжал от восторга и страха одновременно. А Регулус смеялся — тихо, сдержанно, но искренне. Потом, когда они приземлились, он сказал: «У тебя талант, Арк. Не зарывай его в землю. Летай. Летай, пока можешь». Арк не зарыл. Он летал. Летал так, что отец хвалил, а Касси закатывала глаза. Но он никогда не говорил дяде спасибо за то, что подарил ему эту любовь к полётам. А потом дяди не стало. Открыв глаза, Арк посмотрел на свои руки. Они дрожали — от холода или от воспоминаний, он не знал. Он вспомнил, как стоял у склепа, сжимая кулаки, и смотрел на два гроба. Мамин и дядин. Касси не плакала. Отец стоял с каменным лицом. А он, Арк, плакал навзрыд, без остановки. «Блэки не плачут», — говорила Вальбурга. А он плакал. И ему было стыдно. И до сих пор стыдно. «Я не Блэк», — думал он, глядя в пасмурное небо. — «Я никогда им не был. Блэки — это Вальбурга, которая смотрит сквозь тебя. Это Сириус, который бросает вызов всем и каждому. Это Касси, которая замораживает всё вокруг одним только взглядом. А я… я просто Арк. Который шутит, потому что не знает, как сказать правду. Который притворяется, что ему всё равно». Воспоминание о дяде пришло снова. Не навязчиво, не резко — как тёплая волна, накрывающая с головой. В библиотеке Блэк-минора он бывал редко она казалась ему слишком пугающей, старой, пыльной, с высокими стеллажами, которые уходили под самый потолок. Пахло здесь кожей, пергаментом и чем-то сладковатым — дядя приносил с собой мятные леденцы, которые тайком от Вальбурги давал ему и Касси. Арку тогда было девять и они с сестрой  в первые поссорились по-настоящему. Он уже не помнил, из-за чего — кажется, она назвала его безответственным, а он обозвал её «ледышкой». Касси ушла, хлопнув дверью, а он, злой и растерянный, забрёл в библиотеку и уткнулся носом в книжный шкаф, делая вид, что ищет что-то. Регулус нашёл его сам. Сел рядом, положил на колени старую книгу по квиддичу — потрёпанный фолиант с диаграммами полётов и тактическими схемами. «Смотри», — сказал он, водя пальцем по странице. — «Если ловец уходит в пике слишком рано, он проигрывает. Нужно ждать. Терпение — это тоже сила». Арк тогда не понял. Он хотел хватать снитч сразу, не думая. Ему было девять, и ему казалось, что ждать — значит проигрывать. — Дядя, а ты с папой… вы тоже ссоритесь? — спросил он тогда, глядя не на книгу, а на руки Регулуса — тонкие, с длинными пальцами, такими же, как у него самого. Регулус помолчал. Потом закрыл книгу и посмотрел на Арка. В его глазах было что-то, что мальчик не мог прочитать — не грусть, не боль, а что-то другое. Может быть, сожаление. Может быть, усталость. — Мы с Сириусом… почти не разговариваем, — сказал он тихо. — Он выбрал свою дорогу, я — свою. И эти дороги редко пересекаются. — Но вы же братья, — возразил Арк. — Братья должны быть вместе. Регулус усмехнулся — невесело, одними уголками губ. — Должны. Но не всегда получается так как мы хотим. Мы слишком разные. Он — громкий, шумный, всегда в центре внимания. Я — тихий. Он считал, что я прячусь за спиной родителей. Я думал, что он бросает вызов просто ради вызова. И мы оба молчали. Долгие годы. — А сейчас? — спросил Арк шёпотом, боясь спугнуть откровенность. Регулус положил руку ему на плечо. Ладонь была тёплой, успокаивающей. — А сейчас я понимаю: он мой брат. Даже когда мы не говорим, даже когда не видимся месяцами. Это не меняется. Знаешь, Арк, есть вещи, которые сильнее ссор. Сильнее обид. Кровь. Память. Любовь, в конце концов. — Но ты злишься на него? — не отставал Арк. — За то, что он ушёл? Регулус покачал головой. — Я злился. Раньше. А теперь… теперь я просто хочу, чтобы он знал: я здесь. Если понадоблюсь. Даже если он никогда не попросит о помощи. Арк тогда не до конца понял эти слова. Ему было девять, и мир казался чёрно-белым: друг — враг, прав — виноват. Но сейчас, спустя годы, лёжа на холодном снегу пустого стадиона, он вдруг ощутил их тяжесть. Регулус говорил о Сириусе. Но он говорил и о нём, об Арке. О том, что быть братом — значит быть рядом, даже когда тебя не замечают. Даже когда молчат. Даже когда внутри всё кипит от обиды. «А я, — подумал Арк, — я хватаю снитч слишком рано. Не умею ждать. И падаю». Он вспомнил, как тогда, в библиотеке, разозлился на Касси, а Регулус сказал: «Она твоя сестра. Она всегда будет твоей сестрой. Даже если сейчас вы ссоритесь. Это не меняет главного». — А если она никогда не поймёт? — спросил Арк. — Если всегда будет считать себя правой? Регулус посмотрел на него долгим взглядом. Потом сказал: — Тогда ты будешь тем, кто сделает шаг первым. Не потому, что ты слабее. А потому, что ты сильнее. Потому что ты умеешь ждать. Арк тогда не понял. Он не хотел ждать. Он хотел, чтобы Касси извинилась первой. И она извинилась — через два дня, когда они случайно столкнулись в коридоре и оба пробормотали «прости» одновременно. Они обнялись и больше не вспоминали ту ссору. А Регулус, глядя на них из-за угла, улыбнулся и ушёл, не сказав ни слова. Сейчас, вспоминая этот разговор, Арк почувствовал, как ком подступает к горлу. Регулус учил его не только квиддичу. Он учил его жить. Учил, что терпение — это не слабость. Что первый шаг — не признание поражения. Что брат — это навсегда, даже если между вами пропасть. Снег падал на лицо, таял на ресницах. Арк закрыл глаза и представил, что Регулус сидит рядом. Не в библиотеке, не за столом в Блэк-мэноре, а здесь в этой тишине. И говорит ему: «Ты справишься. Ты — Блэк. Но главное — ты мой племянник». И верит в это. Потому что он всегда верил. Даже когда Арк сам в себя не верил. Он открыл глаза. Никого. Только снег, только пустое поле, только тяжесть в груди, которая не становится легче. Но внутри, где-то глубоко, что-то сдвинулось. Не растаяло — слишком много льда наросло за эти годы. Но трещина появилась. Маленькая, едва заметная, но живая. «Я попробую» — подумал он. Он встал, отряхнул снег с куртки. Взял метлу, закинул на плечо и пошёл собирать бладжеры. Движения были уже не злыми — просто усталыми, механическими. Он поймал себя на этой мысли и горько усмехнулся. «Я попробую». Слишком часто он говорил эти слова в последнее время. Слишком часто — и ничего не делал. Обещал себе, что поговорит с Касси, — и молчал. Обещал, что подойдёт к Лиане, — и отступал в последний момент. «Я попробую» стало его мантрой, его оправданием, его способом не чувствовать себя трусом. Потому что если ты «пробуешь», то уже не просто боишься — ты делаешь шаг. Даже если этот шаг так и не случился. Арк поднял очередной квофл, отряхнул его от снега и с силой швырнул в сумку. Снаряд глухо стукнулся о кожу, и этот звук показался ему издевательским. «Попробую», — мысленно передразнил он себя. — «Ага. Как же. Ты даже сказать ей «привет» не можешь.». Он вспомнил, как сегодня утром сидел на подоконнике с Гарри. Тогда он тоже говорил себе: «Я попробую». Попробую не врать. Попробую сказать хоть что-то. Вот тогда и начался тот разговор. Тот самый, который он прокручивал в голове весь день, пытаясь понять, почему ему стало легче и тяжелее одновременно. Он застегнул сумку с мячами и сел на скамью, чувствуя, как усталость наваливается с новой силой. Не физическая — та, от которой не спасает сон. Та, которая живёт в груди и грызёт изнутри. Пустой коридор на третьем этаже пах пылью и старым камнем. Солнце едва пробивалось сквозь запотевшие окна, и в этом бледном, зимнем свете всё казалось каким-то ненастоящим — приглушённым, зыбким, как воспоминание. Арк сидел на широком подоконнике, поджав одну ногу, и грел ладони о кружку с тыквенным соком. Тот уже остыл, но он всё равно держал её, потому что не знал, куда деть руки. Рядом, привалившись плечом к стене, сидел Гарри. Он выглядел не лучше, чем чувствовал себя Арк, — может, даже хуже. Волосы торчали во все стороны, будто он провёл всю ночь, ворочаясь с боку на бок. Под глазами залегли тёмные круги, а взгляд был мутным, отсутствующим. Галстук съехал набок, манжеты мятые, и на воротнике рубашки темнело пятно — то ли от сока, то ли от слёз, Арк не стал вглядываться. Он и сам был не лучше: помятый, с красными глазами и тупой болью в висках, которая не проходила уже который час. — Ты выглядишь как тролль из серых болот, о которых рассказывал Бинс. — сказал Гарри, не глядя на него. — Взаимно, — ответил Арк, и они оба хмыкнули — невесело, одними уголками губ. Они сидели молча, слушая, как где-то внизу хлопают двери и звенит посуда — завтрак в Большом зале шёл полным ходом. Арк не хотел туда. Гарри, видимо, тоже. Потому что они сбежали сюда, в тишину, где никто не задаёт вопросов и не требует улыбаться. — Она меня отшила, — сказал наконец Гарри, и голос его был глухим, будто он не спал не одну ночь, а целую вечность. — Вчера в Выручай-комнате. Я пришёл, хотел поговорить, а она… даже смотреть на меня не стала. Арк промолчал. Он знал, что Гарри нужно выговориться, а не слушать советы. — Сначала я разозлился, — продолжал Гарри, вертя в руках пустую кружку. — Думал: ну как так? Я же стараюсь, лезу в это дурацкое расследование, помогаю, рискую, а она… «не просила». Я наговорил лишнего. Сказал, что она невыносима. Это было грубо. Но я правда устал, Арк. Она никогда не пускает внутрь. А я лезу, потому что… потому что не могу иначе. Он замолчал, сжал кружку так, что побелели пальцы. Арк смотрел на его профиль — острый, напряжённый, с дрожащей от едва сдерживаемых эмоций губой. И вдруг понял, что они с Гарри сейчас похожи. Оба жалкие, оба запутавшиеся, оба бьются в закрытую дверь, которую никто не открывает. — Помнишь, как мы вчетвером играли в прятки у вас в саду? — вдруг спросил Гарри, и в его голосе появилась та мягкая, почти детская нотка, которая заставила Арка на секунду забыть, где он. — Тогда всё было просто. Никаких расследований, никаких секретов, никаких сложностей... Только мы, метлы и пирожки, которые твоя мама пекла. — А ещё ты вечно падал с метлы, — усмехнулся Арк, и в этой усмешке не было привычной колкости. Только грусть. — Я ловил снитч у тебя под носом, а ты говорил, что я жульничаю. — Потому что ты жульничал, — парировал Гарри, и они оба устало усмехнулись, припираясь скорее уже по привычке. Смех затих так же быстро, как и начался. Гарри уставился в окно, на серое небо, и сказал: — Я, наверное, много раз задевал её. Не специально. Просто я не умею замечать чужие чувства. Думаю, что всё нормально, а она внутри кипит. И теперь я не знаю, как до неё достучаться. Каждый раз, когда пытаюсь, делаю только хуже. — Понимаю.— тихо сказал Арк. Гарри повернул к нему голову, и в его зелёных глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. — Ты никогда не говорил ей. — Не говорил. Боюсь. — Чего? — Что она не ответит. Или ответит, и я не буду знать, что делать. Мы слишком долго дружим, чтобы рисковать. Гарри кивнул, принимая это, и снова уставился в окно. Арк допил остывший сок, поставил кружку на подоконник. Тишина снова сомкнулась вокруг них, но теперь она не давила — просто была. — Знаешь, — сказал Арк, глядя на свои руки, — я всегда говорю в шутку: «Я же Блэк, я справлюсь». А на самом деле… я не чувствую себя Блэком.… а я даже не знаю, кто я. — Ты — друг, — сказал Гарри, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Этого достаточно. Арк хотел возразить, что «друг» — это не профессия и не призвание, что он хочет быть кем-то большим, но слова застряли в горле. Потому что в глубине души он знал: Гарри прав. Не в том, что это «достаточно», а в том, что для них, для этих двоих, сидящих сейчас на холодном подоконнике, дружба была единственным, что оставалось настоящим. — У вас с Лианой — другое, — вдруг сказал Гарри, и Арк напрягся. — Вам просто нужно поговорить. Арк промолчал, боясь поверить. А Гарри, словно прочитав его мысли, добавил: — Она рассталась с Ноттом. Ещё в поезде после Рождества. Ты не знал? Арк замер. Внутри что-то оборвалось, а потом забилось часто-часто, как пойманный снитч в кулаке. Он не знал. Никто ему не сказал. А она… она молчала. Или ждала, что он спросит? Или боялась так же, как он? — Не знал, — выдохнул он, и голос его сел. — Теперь знаешь, — Гарри пожал плечами, но в его глазах мелькнула тень зависти. Или грусти. Или того и другого вместе. — У вас всё проще. Поговорите — и всё наладится. А она...  — его голос на секунду сорвался. —  ...меня никогда не примет. Я не слепой. Арк не спорил. Он знал, что Гарри прав. Знал, что Кассиопея не готова. И, может быть, никогда не будет готова. Но сейчас, когда в голове пульсировала новость о расставании Лианы с Ноттом, он не мог думать ни о чём другом. Только о том, что она свободна. А он всё ещё трусит. — Ты идиот, — сказал Гарри, глядя на него с усмешкой. — Такой же, как я. — Знаю, поэтому мы и друзья. — ответил Арк. И они снова замолчали. Но в этой тишине уже не было безысходности. Было только обещание — то самое, которое он дал себе сегодня вечером. «Я попробую». Может, в этот раз получится. Он встрихнул головой, отгоняя воспоминания, и сделал шаг вперёд, к краю поля, где лежала его метла. Наклонился, поднял её, провёл пальцами по гладкой рукояти. Дерево было холодным, почти ледяным. Он закинул метлу на плечо и пошёл к выходу. «Подумай не о себе», — сказал он Касси. А сам думал. Всю дорогу до раздевалки, пока переодевался, пока складывал вещи в сумку. Он вернулся на поле. Сел на нижнюю скамью трибуны. Снег скрипел под ним, когда он откинулся назад и закрыл глаза. В голове проносились обрывки мыслей — о матери, о её тёплых руках, о том, как она смазывала зелёной мазью его разбитые коленки и просила быть осторожнее. А он смеялся и обещал, и снова падал. Потому что не умел быть осторожным. Потому что внутри него жил огонь, который требовал выхода. И только в полёте, только в погоне за снитчем этот огонь утихал. Отец не понимал этого. Он думал, что Арк просто любит квиддич. Но дело было не в любви. Дело было в свободе. Когда он летел, разгоняя метлу до предела, когда ветер свистел в ушах, а земля уходила из-под ног, он забывал, кто он. Забывал, что он — Блэк, которого хотят видеть сильным. Забывал, что он — брат, который должен поддерживать. Забывал, что он — друг, который обязан быть рядом. Он просто был. Существовал в этом бесконечном небе, где нет ни боли, ни страха, ни сожалений. А потом он приземлялся. И всё возвращалось. «Трус, — подумал он. — Ты трус, Арктурус. Боишься сказать Лиане, что чувствуешь. Боишься, что она не ответит. Или ответит, и ты не будешь знать, что делать. Боишься разрушить то, что есть. Но ты и так разрушаешь.» Он закрыл глаза и представил её. Лиану. Не ту, что сидела с ним в прошлом году, когда он плакал после проигрыша. И не ту, что улыбалась ему из-за когтевранского стола. А просто — такую, какая она есть. С пепельными волосами, которые вечно выбиваются из кос, с карими глазами, которые видят больше, чем он хотел бы показывать, с тихой, спокойной улыбкой, которая заставляла его сердце биться чаще. «Что ты делаешь со мной?» — подумал он, и в этом вопросе не было ни злости, ни обиды. Только недоумение. Как она умудрилась занять такое место в его жизни, что без неё всё теряет смысл? И почему он, который не боится летать на метле на бешеной скорости, боится сказать ей три слова? Он открыл глаза, посмотрел на пустое поле. Снег всё падал. Время тянулось медленно, как патока. Арк поднялся, чувствуя, как затекли ноги, и сделал несколько шагов к центру поля. Остановился. Вдохнул холодный воздух, полный снежной свежести и горечи. — Я попробую, — сказал он вслух. Голос прозвучал хрипло, неуверенно, но в этой неуверенности была решимость. — Сегодня. Обязательно. Он развернулся, собираясь идти к выходу, и замер. Она стояла у входа на стадион, в длинном пальто, пепельные волосы растрёпаны, щёки розовые от мороза. Она просто стояла и смотрела на него. Арк не знал, сколько она здесь простояла. Он не слышал её шагов. Не видел, как она подошла. А теперь смотрел на неё и не мог вымолвить ни слова. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Ладони вспотели. Он хотел сказать что-то — остроумное, лёгкое, как всегда, — но слова застряли в горле, превратившись в ком. — Я искала тебя, — сказала Лиана. Голос её был тихим, но в тишине стадиона он прозвучал отчётливо, как удар колокола. — Я… — Арк прочистил горло. — Я тут… инвентарь собирал. Она не стала спорить, просто опустилась рядом. Они сидели молча, глядя на пустое поле и на снег, который всё падал и падал. Снежинки таяли на волосах, на плечах, на сцепленных в замок пальцах Лианы, которые она грела своим дыханием. Арк смотрел на неё краем глаза, боясь повернуть голову — вдруг она исчезнет, как видение. — Ты не спросишь, почему я искала тебя? — нарушила тишину Лиана, не глядя на него. — Думал… — Арк прочистил горло. — Думал, сама скажешь. Она повернулась. Её карие глаза в полумраке казались почти чёрными, но в них горел тот самый тёплый свет, который он привык называть «просто Лиана». И только сейчас понял, что она никогда не была «просто». — Ты пропал на весь день. Не пришёл на завтрак, не был на трансфигурации. Гарри сказал, что ты на тренировке, но тренировка закончилась больше часа назад. Я волновалась. — Не стоило, — буркнул он, отводя взгляд. — Стоило, — отрезала она. — Если с тобой что-то происходит, я имею право знать. Арк молчал. Смотрел на снег, который таял, не долетая до земли. Чувствовал её пальцы на своём плече — лёгкие, тёплые, даже через толстую ткань мантии. И внутри закипало то, что он так долго прятал. — Касси… — начал он и запнулся. — Что Касси? — Мы… поругались. Сильно. Вчера вечером, после того как Гарри рассказал мне про расследование. Я накричал на неё. Лиана слушала, не перебивая, не убирая руки с его плеча. Она лежала тяжело и успокаивающе. — Она плакала, — продолжал Арк, и голос его дрожал. — Я не видел, чтобы Касси плакала. Никогда. Даже на похоронах. А тут… я ушёл, а она осталась. И я не знаю, что теперь делать. Как смотреть ей в глаза. — Ты боишься, что сказал правду, и эта правда её ранила? — тихо спросила Лиана. — Я боюсь, что правда была не о ней, а обо мне. Что я просто выплеснул свою боль, а она… она и так знала, что эгоистична. Не надо было ей этого говорить. — Может, и надо, — возразила Лиана. — Иногда, чтобы услышать друг друга, нужно сначала сделать больно. Но потом — обязательно поговорить. Не молчать. Арк поднял голову, посмотрел на неё. В её глазах не было осуждения, только спокойное, твёрдое понимание. — Ты всегда знаешь, что сказать. — выдохнул он. — Не всегда, — она убрала руку с плеча, и он почувствовал холод. — Тебе нужно выговориться, а не слушать советы. Он хотел возразить, но понял, что она права. И слова полились сами — о Касси, об отце, о Вальбурге, о том, как устал притворяться.. Лиана слушала. Не перебивала. Не лезла с утешениями. Только иногда кивала, сжимала его руку, когда голос срывался, и смотрела на него так, будто он был единственным человеком на свете. Он поднял глаза. Посмотрел на неё — на её бледное лицо, на пепельные волосы, на снежинки, запутавшиеся в ресницах. И вдруг понял, что не может отвести взгляд. Она была такой… правильной. Настоящей. Не такой, как он — вечно прячущийся за шутками. — Ты… — начал он и запнулся. — Ты… хороший друг, Лиана. Сказал и сразу почувствовал, как глупо это звучит. Слишком мало для того, что он хотел сказать на самом деле. Она приподняла бровь. В её глазах мелькнула искра — та самая, которую он знал с детства, когда они спорили. — Хороший друг? — переспросила она, и в голосе зазвучала едва заметная насмешка. — Ну спасибо, Арктурус Блэк, что понял это почти за пятнадцать лет дружбы. И рассмеялась. Тихо, негромко, но в этой тишине, под падающим снегом, её смех прозвучал как перелив колокольчиков, которые она так любила, — чистый, звонкий, невозможный. Арк замер. Смотрел на неё, и не мог пошевелиться. Её смех был таким… настоящим. Не наигранным, не вежливым, а тем самым, который она прятала ото всех, кроме самых близких. И сейчас, глядя на неё, на её раскрасневшиеся щёки, на смеющиеся глаза, на снежинки, которые таяли на губах, он вдруг понял, что пропал. Окончательно. Бесповоротно. Как тогда, в детстве, когда они гоняли на мётлах, и она улыбнулась ему, и он падал, потому что забывал смотреть вперёд. — Ты чего? — спросила Лиана, заметив его взгляд. — Ничего, — выдохнул он, с трудом выталкивая слова. — П-просто… ты красивая, когда смеёшься. Сказал — и сам испугался. Слишком откровенно. Слишком прямо. Но она не отвела взгляд. Только улыбнулась чуть шире, и в этой улыбке не было ни смущения, ни насмешки — только тепло. — Ты тоже, — сказала она. — Когда не притворяешься. Арк не знал, что ответить. Сердце колотилось где-то в горле, и он боялся, что если откроет рот, то скажет что-то, чего не сможет забрать назад. Но Лиана спасла его — сжала его руку, ту, что лежала между ними на скамье, и сказала: — Ты только посмотри на себя. Сидишь, снег на голове и такой серьёзный, будто я спросила тебя о происхождении рун. — А что, я могу? — ответил он машинально, не понимая, что говорит. Она снова улыбнулась, и эта улыбка была совсем другой — не насмешливой, не грустной. Простой. Настоящей. И в этой простоте было что-то, от чего у Арка перехватило дыхание. Он вдруг понял, что никогда раньше не смотрел на неё так. Не замечал, как её глаза темнеют, когда она злится. Как она покусывает губу, когда о чём-то задумалась. Как её пальцы — тонкие, с вечными следами от пера и чернил — лежат на его рукаве, сжимая ткань, будто боятся отпустить. «Когда ты успела стать такой?» — подумал он. И тут же сам себе ответил: «Она всегда была такой. Просто я не смотрел». — Арк? — Лиана наклонила голову, и снежинка упала ей на нос. — Ты где? — Здесь, — ответил он хрипло. — Я здесь. Она ждала. Не отводила взгляд. И в этом ожидании, в этой тишине, под падающим снегом, он вдруг понял, что больше не может молчать. Не может прятаться за шутками, за дурацким «я же Блэк», за маской весельчака, которая треснула и больше не склеивалась. — Л-лиана, — начал он, и голос его сел. — М? — Я… — Он сглотнул, чувствуя, как горло сжимается. — Я, наверное, должен перед тобой извиниться. За все эти годы. За то, чего не замечал. За то, что делал вид, будто ничего не чувствую. За то, что боялся. Ты… ты всегда была чем-то большим. Я просто не знал, как это назвать. И боялся. Боялся, что если скажу, то всё сломаю. Дружбу нашу. Всё. А ты… ты всё равно рядом. И я не понимаю. Чем я это заслужил? Я же не герой какой-то. Просто… просто дурак, который умеет только шутить глупые шутки и летать на метле. И ты… ты всё равно здесь. Лиана молчала. Её пальцы на его рукаве чуть сжались. — Я не умею говорить красиво, — продолжал он, глядя в снег, потому что боялся встретиться с ней глазами. — Я просто… я просто смешной глупый Арк, который всё время шумит, потому что боится, что если замолчит, то все увидят, какой он на самом деле. Но это не так. Мне не всё равно. Совсем не всё равно. — Арк… — тихо сказала она. — Нет, дай закончить, — выдохнул он, чувствуя, как дрожат губы. — Я был слишком глуп, чтобы понять. И слишком труслив, чтобы сказать. Прости меня, Лиана. Прости, что не говорил. Я не понимаю, чем заслужил, что ты здесь. Что ты вообще на меня смотришь. Но я… —  слова давались проще чем он мог себе представить. — Я люблю тебя. И больше не хочу молчать. Снег падал на его голову, таял, стекал по вискам, смешиваясь с потом и ещё чем-то солёным, что он не хотел проверять. Лиана не отвечала. Секунда. Другая. Третья. Арк уже мысленно проклинал себя за эту откровенность, когда она вдруг стёрла влагу со щеки и рассмеялась — снова, но уже иначе, словно что-то отпустила. С облегчением. С радостью. С той самой хрипотцой, от которой у него замирало сердце. — Наконец-то, — выдохнула она, прижимаясь лбом к его плечу. — Мерлин, Арк, я уже думала, что ты никогда не решишься. — Т-ты… ты знала? — выдавил он. — Догадывалась, — она подняла голову, и в её глазах плясали смешинки. — Последние пару месяцев так точно. Он хотел обидеться, но не смог. Потому что она смотрела на него так, будто он был единственным человеком на свете. И в этом взгляде не было ни капли сомнения. — Ты идиот, — сказала она. — Знаю, — прошептал он. — Но я тебя люблю, — добавила она, и его сердце пропустило удар. — Возможно дольше, чем могла себе представить. Арк смотрел на неё, не веря. Не мог поверить. Она — такая спокойная, такая выдержанная, такая правильная — говорит это ему, прямо сейчас, на пустом стадионе, под снегом, который всё падал и падал. — Ты не врёшь? — спросил он шёпотом. — Никогда не врала тебе, — ответила Лиана. — Даже когда ты этого не заслуживал. Он хотел сказать что-то ещё, но она его остановила. — Не надо. Всё, что нужно, ты уже сказал. И тогда он сделал то, что должен был сделать давно — обнял её. Притянул к себе, уткнулся носом в её макушку, чувствуя, как пахнет от неё мятой и снегом, и понял, что это — самый правильный момент в его жизни. — Прости, что так долго, — прошептал он в её волосы. — Прощаю, — ответила она, прижимаясь крепче. — Но если ещё раз назовёшь меня «хорошим другом», я лично прокляну твою метлу. Он рассмеялся — впервые за этот долгий, тяжёлый день — и не узнал собственного смеха. Свободного. Настоящего. — Обещаю, — сказал он. — Больше не буду. Они сидели обнявшись, не замечая холода, не замечая времени. Снег падал и таял, укрывая их белым, чистым покрывалом, и в этой тишине, в этом бесконечном падении было что-то правильное. Что-то, что наконец встало на свои места. Где-то вдалеке зажигались огни Хогвартса. Тёплые, золотистые, они мерцали в снежной мгле, обещая уют и покой. Арк закрыл глаза и подумал, что, наверное, это и есть счастье. Не снитч в руке, не победа, не крики трибун. Не овации в Большом зале и не похвала Флинта. Не метла, летящая на пределе, не ветер, свистящий в ушах. Счастье — это когда она сидит рядом, и её плечо касается твоего. Когда её пальцы переплетены с твоими, и ты не хочешь их разжимать. Когда она смеётся с тобой, и в этом смехе нет ни капли жалости, только тепло. Счастье — это когда ты можешь молчать, и это молчание не давит, а просто… есть. Когда не нужно притворяться, не нужно надевать маску, не нужно доказывать, кто ты. Потому что для неё ты — просто Арк. Со всеми твоими страхами, с твоей трусостью, с твоими дурацкими шутками, которые она терпит уже пятнадцать лет. Он посмотрел на неё. Лиана сидела, прикрыв глаза, снежинки таяли на её ресницах, и она улыбалась. И Арк подумал, что готов просидеть так вечность. В холоде, в снегу, на этой жёсткой скамье — лишь бы она была рядом. — Ты чего смотришь? — спросила она. — Запоминаю, — ответил он. — Что? — Что это такое — быть счастливым. Лиана открыла глаза, посмотрела на него, и в её взгляде было столько света, что Арк на секунду забыл, как дышать. — Дурак, — сказала она ласково. — Твой дурак, — ответил он, и это прозвучало как клятва. Лиана хмыкнула, откинула голову назад и посмотрела на снежное небо. — Ужас, как это пафосно звучит, — сказала она, и в голосе её звенела насмешка. — Прямо как в тех дешёвых романах, которые мама прячет под кроватью. — Эй! — возмутился Арк, но уголки его губ предательски дрогнули. — Я тут душу открываю, а ты… — А я просто констатирую факт, — перебила Лиана, поворачиваясь к нему. В её глазах плясали смешинки. — Ты, Арктурус Блэк, только что выдал самую романтичную чушь из всех, что я слышала. И это при том, что я слышала, как Нотт в библиотеке читал вслух сонеты. — Ты издеваешься? — спросил он хрипло. — Немного, — призналась Лиана. — Но это не значит, что я не рада. Она убрала руку, и Арк поймал себя на мысли, что хочет, чтобы она вернула её обратно. — Я тоже рад, — сказал он, чувствуя, как глупо это звучит после всего. — Я заметила, — она улыбнулась и снова положила голову ему на плечо. — А теперь помолчи. Давай просто посидим. — Хорошо, — выдохнул он. Снег всё падал, укрывая их белым, пушистым одеялом. Арк сидел, чувствуя, как её голова тяжелеет на плече, как дыхание становится ровным и спокойным, и боялся пошевелиться. Вдруг она исчезнет? Вдруг это сон? Но её пальцы — холодные, тонкие — лежали поверх его ладони, и это было реальнее всего на свете. — Знаешь, — сказал он тихо, боясь нарушить тишину, — а ведь я и правда никогда не пробовал просто сидеть. Вот так, просто в тишине, наслаждаясь моментом... — Попробуй, — так же тихо ответила Лиана, не открывая глаз. — Может, понравится. Арк усмехнулся и откинул голову назад, глядя на тёмное небо, с которого сыпались редкие хлопья. — Слушай, — начал он снова, — это правда, что Нотт… ну, читал сонеты? Лиана чуть приподняла голову и посмотрела на него с ленивым недоумением. — Ты сейчас ревнуешь? К Теодору? На пустом стадионе, в снегу, после того как я сказала, что люблю тебя? — Нет! — слишком быстро ответил Арк и тут же пожалел. — Просто интересно. — Можешь не интересоваться, — отрезала она и снова уткнулась носом в его плечо. — Он читал. Это было ужасно. Но он хотя бы не называл меня «хорошим другом». Арк фыркнул и хотел возразить, но передумал. Не сейчас. Не тогда, когда её дыхание щекотало шею, а снежинки таяли на волосах, превращаясь в крошечные капли, похожие на слёзы счастья. — Ладно, — сказал он. — Проехали. — Мудрое решение, — пробормотала Лиана, и Арк почувствовал, как её губы растягиваются в улыбку. Они сидели ещё долго, пока снег не перестал, Арк не знал, который час, и не хотел знать. Он просто сидел, сжимая её руку, и думал о том, что этот вечер он запомнит навсегда. Не потому, что признался в любви. А потому, что впервые в жизни не боялся быть собой. — Пойдём, — сказала наконец Лиана, отстраняясь и потягиваясь. — Замёрзнешь. — Не замёрзну, — ответил он, но всё равно встал, подхватывая метлу и сумку. Она взяла его за руку — просто, без лишних слов, и они пошли к выходу. Снег хрустел под ногами, где-то в замке уже зажигали свет, и Арк подумал, что жизнь, наверное, и состоит из таких вещей. Из холода, который согревает. Из молчания, которое говорит больше слов. Из человека рядом, с которым не страшно идти даже в темноту.