Кассиопея - Ma petite étoile

«Твой долг — не смотреть в прошлое.

Твой долг — идти вперёд и зажигать новые звёзды.»

 Антуан де Сент-Экзюпери, «Цитадель»

Кабинет Вальбурги Блэк на площади Гриммо встретил Сириуса запахом пыли, старых книг и воска. Чёрная мебель блестела в мерцании свечей — серебряные подсвечники отражали пламя, но не давали тепла. На стенах, в тяжёлых рамах, застыли портреты предков. Многие спали, некоторые косились на вошедшего с привычным осуждением. В углу, над камином, висел портрет Регулуса Блэка. Чёрная траурная лента, давно уже пожелтевшая по краям, была перетянута через раму — символ скорби, которая не кончалась. Портрет молчал. Регулус не говорил с матерью, он просто смотрел оттуда, из-за стекла, вечным немым укором. Вальбурга сидела за столом, прямая, как статуя. Чёрное платье, седые волосы, уложенные в безупречную причёску, — ни одной лишней детали. Перед ней лежали бумаги, которые она не перебирала, а просто держала перед собой, создавая видимость занятости. Сириус вошёл без стука. Он был в дорожной мантии, усталый, с красными глазами — несколько ночей без сна давали о себе знать. Папка с документами глухо стукнула о край стола. — То, что ты просила. Отчёты по имуществу. Можешь не благодарить. Вальбурга не подняла головы. Тишина затянулась. Сириус уже развернулся, чтобы уйти, когда её голос — ровный, без интонаций — остановил его. — Ты опоздал. — Я уже ухожу. — Сядь. — Я постою. Она подняла глаза. В их холодном блеске не было ни гнева, ни обиды — только привычная, ледяная уверенность. Сириус не двинулся с места. Вальбурга не настаивала, но её голос стал жёстче, как сталь, которую закалили слишком много раз. — Расследование смерти Женевьевы. Ты обещал правду. Я жду. — Когда будет результат — узнаешь. — Ты и до этого так говорил. — Вальбурга на секунду отвела взгляд к портрету младшего сына. — А потом Регулус погиб, и ты даже не пришёл на похороны вовремя. Сириус сжал челюсть. Не оправдался. Не сказал, что был в рейде, что не успел, что винит себя. Только молчал, чувствуя, как старый шрам под рёбрами начинает ныть. Вальбурга переложила бумаги. Жест был машинальным, почти нервным, но голос оставался спокойным. — Твои дети проигнорировали моё приглашение на Рождество. Кассиопея даже не ответила на сову. — А ты удивлена? — Сириус усмехнулся — коротко, без веселья. — Может, она просто не хотела слушать, как ты учишь её жизни. — Я видела одного такого, как она. — Вальбурга наконец посмотрела на него в упор. — Холодный, отстранённый, который думал, что его боль — единственная в мире. Она вылитая ты в её возрасте. Сириус резко выпрямился. Его лицо, ещё минуту назад усталое и безразличное, застыло. — Ты не знаешь Кассиопею. Ты видела её два раза в год на семейных обедах. И то она молчала, потому что боялась сказать лишнее. — Боялась? — Вальбурга чуть приподняла бровь. — Или презирала? Как ты когда-то. Сириус шагнул ближе к столу, и его голос стал тише, но острее. — И кого ты винишь? Ты была такой матерью, что я сбежал в шестнадцать. А с Регулусом... — он кивнул на портрет, — ты сделала из него послушную куклу, которая не смела пикнуть. А теперь он висит на стене с лентой. Хороша бабушка — ни разу не спросила у внуков, что им нужно, только требовала «достойного поведения». Ты вообще не в том положении, чтобы учить меня, как растить детей. Он замолчал, тяжело дыша. Вальбурга не повысила голоса. На её губах замерла лёгкая, почти незаметная усмешка — не радость, не насмешка, а скорее подтверждение собственной правоты. — Ты закончил? Сириус сжал кулаки, но промолчал. Она подождала секунду, потом продолжила — ровно, как читала лекцию: — Твои обиды для меня не имеют значения. Речь не обо мне. Речь о твоей дочери. Ты в детстве был таким же. Твои «выходки», твоё презрение к правилам, твоя манера делать больно тем, кто тебя любит, — ты ненавидел всех вокруг. Отца, меня, Регулуса. Видишь закономерность? — Не тебе говорить о ненависти. — Сириус сдерживался, но голос дрогнул. — Ты сама нас воспитывала на окриках и наказаниях. Ты никогда не спрашивала, что мы чувствуем. Только требовала: «Блэки не плачут, Блэки не жалуются, Блэки не показывают слабость». И теперь ты удивляешься, что Кассиопея закрылась? Я стал тем, кто я есть — твоими трудами. Вальбурга чуть наклонила голову. В её глазах мелькнуло что-то, похожее на удовлетворение — будто он подтвердил то, что она и так знала. — Как же ты похож на отца. — Она произнесла это почти ласково, но ласка была мёртвой. — Такой же гордый, такой же несчастный, такой же неспособный признать, что проблема в тебе. Хорош отец, которого ненавидит его же дочь. Так что не смей мерить меня своей мерой. У тебя самого руки по локоть в крови. Мы оба чудовищны. Но я хотя бы это признаю. Сириус побледнел. Открыл рот, чтобы ответить, но не нашёл слов. Вальбурга встала из-за стола — плавно, как тень. Она обошла его, не касаясь, и остановилась у портрета Регулуса. Её пальцы, сухие и холодные, поправили траурную ленту — ритуальный жест, который она повторяла, наверное, тысячи раз. — Знаешь, когда ты женился на Женевьеве, я была рада. — она говорила, не глядя на сына. — Благородная семья, хорошая кровь. Я думала: если не он, так хотя бы его дети вырастут настоящими Блэками. А что в итоге? Твоя дочь смеет игнорировать письма от главы рода. Не ставит ни во что мои слова. Она уже давно в брачном возрасте, а ведёт себя как... — Довольно. — голос Сириуса прозвучал глухо, но в нём зазвенела угроза. Он сделал шаг к матери, и Вальбурга наконец повернулась. Теперь они стояли лицом к лицу — сын, который когда-то сбежал из этого дома, и мать, которая так и не простила ему свободы. — Держись от моих детей подальше, — сказал Сириус тихо, но каждый звук падал, как удар хлыста. Вальбурга рассмеялась — сухо, глухо, безжизненно. — Об этом стоило думать два года назад, когда они вернулись на площадь Гриммо. Ты сам привёз их в этот дом. Сам позволил Вальбурге Блэк смотреть на твоих детей. Нечего теперь пенять. Сириус дёрнулся, но сдержался. Вальбурга снова повернулась к портрету. Её пальцы легли на раму — нежно, будто она просила у мёртвого сына поддержки. — Регулус был слабым. — Её голос дрогнул впервые за весь разговор, но только на секунду. — Он не умел бороться. Слушал меня, боялся... А ты был сильным. Ты сбежал, выжил, создал семью. Она замолчала. Сириусу на миг показалось, что сейчас она скажет: «Жаль, что ты не умер вместо него». Она не сказала. Только отмахнулась от мысли, будто отгоняла муху. — Ты видишь, куда это ведёт? — Вальбурга обернулась, и в её глазах блеснуло что-то, чего Сириус не видел никогда. Не слёзы — нет, что-то похожее на усталость, на настоящую, глубокую боль, которую она прятала десятилетиями. — Регулус ждал тебя до самой смерти. Он верил, что ты вернёшься, что вы помиритесь, что ты снова станешь его братом. А ты даже не пришёл попрощаться. Сириус смотрел на портрет. На молодого Регулуса, который улыбался оттуда, из-за стекла, и эта улыбка теперь казалась насмешкой. Он вдруг вспомнил, как брат в детстве тянул его за рукав: «Сириус, не уходи. Сириус, почитай мне. Сириус, ты обещал». И он отмахивался, потому что был старше, потому что хотел свободы, потому что считал Регулуса частью той клетки, которую ненавидел. Впервые за долгие годы маска холодности на его лице треснула. Мелькнула боль — острая, как лезвие. Вальбурга заметила. Не сказала ни слова. Просто отвернулась к окну, за которым чернела ночь. Сириус перевёл дыхание. Горло сдавило, но он не подал виду. — Ты сказала всё, что хотела? — Да. Он развернулся и пошёл к двери. Каждый шаг давался тяжело — будто пол был выложен не паркетом, а раскалёнными углями. У порога он остановился, не оборачиваясь. — Ты тоже не лучше, матушка. Ты потеряла обоих сыновей — один ушёл, другой умер. И ты так и не поняла, почему. Она не ответила. Сириус вышел, и дверь закрылась с глухим, окончательным стуком. В кабинете снова стало тихо. Вальбурга стояла у портрета, прямая, как стрела. Её рука всё ещё лежала на раме, пальцы чуть заметно дрожали. Портрет Регулуса молчал — вечный немой укор, который она несла в себе каждый день. Свечи догорали. Тени плясали по стенам. Где-то внизу хлопнула входная дверь — Сириус ушёл, не прощаясь. В груди всё ещё клокотало — злость, обида, вина, всё то, что Вальбурга умела вытаскивать на свет одним только своим голосом. Он сжал кулаки, разжал. Сделал шаг, второй. Пальцы сами нащупали в кармане мантии палочку. Давление трансгрессии сжало тело, вывернуло наизнанку, и через секунду он уже стоял в мраморном холле Министерства магии. Здесь было пусто. Только золотые статуи у фонтана магического братства тускло поблёскивали в свете ночных светильников, и эхо его шагов разносилось под высокими сводами, как удары метронома. Приёмная перед его кабинетом была пуста. Секретарша давно ушла домой — на столе остались аккуратно сложенные пергаменты и остывшая чашка чая, которую она, вероятно, заботливо оставила для начальника. Сириус стряхнул пальто, бросил его на спинку стула, даже не повесив, и толкнул дверь. Кабинет встретил его полумраком и запахом дыма — камин догорал, угли едва тлели, отбрасывая на стены красноватые, умирающие блики. Сириус не зажигал свет. Он прошёл к столу, опустился в кресло и уставился в одну точку. Беспорядок на столе был привычным. Горы отчётов — о рейдах, о задержаниях, о передвижениях тёмных магов, — высились неровными стопками, перетянутыми бечёвкой. Сверху лежала папка с грифом «Совершенно секретно», которую он так и не открыл. Рядом — несколько номеров «Ежедневного пророка», на одном из которых его собственное лицо смотрело с первой полосы, но он даже не помнил, о чём там писали. Чернильница пересохла, перья валялись вперемешку с какими-то квитками, а на самом краю стояла фотография в простой деревянной рамке. Женевьева улыбалась. Дети — ещё маленькие, смеющиеся — сидели у неё на коленях. Арк, кажется, пытался вырваться, а Кассиопея смотрела в камеру своими серьёзными, слишком взрослыми для её возраста глазами. Сириус взял рамку в руки. Пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от того, что Вальбурга всё-таки достала его. Она всегда умела. Даже спустя столько лет. Он поставил фотографию на место, повернул к себе — так, чтобы видеть, когда поднимет голову. Потом потянулся к отчётам. Нужно было работать. Всегда нужно было работать. Первый отчёт — об очередном налёте на контрабандистов в Ливерпуле. Сухой, казённый язык, перечисление улик, показания свидетелей. Сириус пробежал глазами первые строки, но слова не складывались в предложения. Он перечитал абзац трижды — и не запомнил ни слова. Отложил. Взял следующий — о незаконной продаже тёмных артефактов. Тоже не то. Мысли упрямо возвращались к площади Гриммо, к портрету Регулуса, к материнскому: «Он верил, что ты вернёшься». Сириус откинулся на спинку кресла, потёр переносицу. В кабинете было тихо — только потрескивали угли в камине да где-то за стеной мерно гудели вентиляционные чары. Он закрыл глаза, и перед внутренним взором встало лицо Кассиопеи. Не то, которое он видел на Рождество — отстранённое, вежливое, чужое. А то, из детства, когда она бежала к нему с криком «Папа!» и обнимала за ноги, даже не боялась, что он в тяжёлых сапогах. Когда она смеялась — по-настоящему, не этой своей ледяной улыбкой. Когда она была просто его девочкой. А теперь она не отвечала на совы. Или отвечала, но сухо, односложно, как чужому. А он не знал, как пробить эту стену. Не умел. Никогда не умел. Хлопанье крыльев за окном заставило его вздрогнуть. Сова — небольшая, чёрная, с умными жёлтыми глазами — сидела на подоконнике и требовательно стучала клювом в стекло. Сириус встал, открыл створку. Птица влетела, шумно взмахнула крыльями и уселась прямо на стопку отчётов, смахнув хвостом верхний пергамент. Сириус не выругался — только снял с её лапки конверт. Бумага была плотной, дорогой, но без герба. Почерк — аккуратный, каллиграфический, с лёгким наклоном. Женский. Он узнал его сразу, хотя не видел уже много месяцев. Сердце пропустило удар. Сириус разорвал конверт. Развернул пергамент. Строки поплыли перед глазами, но он заставил себя читать. «Отец, мне нужно тебе кое-что рассказать. Встретимся у Визжащей хижины в Хогсмиде. В субботу в два часа. Кассиопея» Отец. Не «Сириус». Отец. Он перечитал письмо трижды. Четвёртый раз — просто чтобы убедиться, что не ослышался, что слово «отец» действительно там, выведено уверенными, чёткими буквами. Сова, исполнив свою миссию, нетерпеливо переступила с лапы на лапу, но Сириус не замечал её. Он смотрел на пергамент, и внутри него — там, где последние годы было только пусто и холодно — что-то дрогнуло. Суббота. Послезавтра. В два часа. Он поднял голову, взглянул на календарь, висящий на стене. Потом на часы. Потом снова на письмо. Руки всё ещё дрожали, но теперь это была не усталость и не злость. — Передай, что я буду, — сказал он сове, прикрепляя небольшую записку. Птица моргнула, склонила голову набок, потом взлетела и исчезла в ночном окне. Сириус остался один. Он сидел, сжимая в пальцах письмо, и смотрел на семейную фотографию. Женевьева улыбалась. Дети смеялись. А он вдруг почувствовал, что, может быть, ещё не всё потеряно. Может быть, есть шанс. Один. Маленький. Но он есть. Он отложил отчёты — все, до единого. Завтра. Или послезавтра. Сейчас это не имело значения. Сейчас имело значение только одно: его дочь позвала его. Сириус поднялся, подошёл к окну. Ночной Лондон расстилался перед ним — чёрный, в огнях, бесконечный. Где-то там, в Хогвартсе, Кассиопея, наверное, не спала. Тоже думала. Тоже боялась. Он прижал письмо к груди, туда, где под мантией билось сердце.

***

Январский снег скрипел под ногами, когда Кассиопея сворачивала с тропинки к покосившейся хижине. Ветер дул с озера, ледяной, колючий, он забирался под мантию, пробирался сквозь шарф, заставлял щуриться. Деревья вокруг стояли голые, чёрные, их ветви тянулись к серому небу, как пальцы утопленников. Хогсмид в этот час казался вымершим — редкие студенты осмеливались выйти на прогулку в такую погоду студентов, прохожих почти не было, только где-то вдалеке дымилась труба «Трёх мётел», да каркали вороны над кладбищем. Кассиопея подошла к хижине, остановилась. Доски, когда-то крашенные, облупились, окна заколочены, и только покосившееся крыльцо напоминало о том, что когда-то здесь кто-то жил. Она прислонилась спиной к холодной стене, закуталась плотнее и уставилась на дорогу, по которой должен был прийти отец. Она пришла раньше. Нарочно. Чтобы побыть одной, собраться с мыслями, которых, впрочем, почти не осталось. Последние дни превратились в одну долгую, тягучую пустоту без снов, без криков, без слёз. После той ночи в астрономической башне она словно выгорела изнутри. Восстанавливающие зелья, которыми мадам Помфри пичкала её несколько дней, помогли телу, но не душе. Душа отдыхала. Или просто замерла, ожидая, когда её снова начнут мучить. Кассиопея выглядела усталой — это мягко сказано. Под глазами залегли, уже привычные, синие тени, щёки ввалились, губы потрескались от ветра. Мантия болталась на ней, как на вешалке — за последние недели она потеряла несколько фунтов и теперь казалась почти прозрачной, хрупкой, словно её можно было сломать одним неосторожным движением. Но глаза были спокойными.В них не было ни страха, ни надежды, ни отчаяния. Только тишина. «Мама умерла», — снова повторяла она про себя, и мысль уже не резала, не жгла, не заставляла сжимать кулаки. Она умерла. И я ничего не могу с этим сделать. Она повторяла это себе уже в сотый раз. И теперь просто ждала. Хлопок аппарации разорвал тишину. Кассиопея подняла голову. Метрах в двадцати, за голыми кустами, материализовалась высокая фигура в чёрной дорожной мантии. Сириус. Он стоял секунду, оглядываясь, потом заметил её и медленно пошёл вперёд. Снег хрустел под его сапогами, и каждый шаг отдавался в груди Кассиопеи глухим, ровным стуком. Они не виделись с Рождества. Он выглядел не многим лучше дочери под глазами залегли такие же тени, на лбу прорезались новые морщины. Волосы, и так в вечном беспорядки, сейчас были ещё больше взлохмачены январским ветром, и от этого лицо казалось ещё более измождённым. Он держался прямо, но Кассиопея видела, как дрожат его пальцы, сжимающие край мантии. Он остановился в двух шагах. Молчал. Смотрел на неё — на бледную, осунувшуюся и не знал, с чего начать. Кассиопея заговорила первой. Голос её был тихим, ровным, почти безжизненным — не от безразличия, а от той особенной усталости, когда слова уже не требуют усилий. — Я узнала, что произошло с мамой, — сказала она. — Не всё, но главное. И я хочу, чтобы ты знал. Сириус не перебил. Кивнул, и Кассиопея начала рассказывать. Она говорила спокойно, без надрыва, почти буднично — как пересказывают прочитанную книгу или сданный экзамен. Об активации медальона, о боли, которая выворачивала наизнанку, о воспоминаниях, которые хлынули потоком. О лаборатории — холодной, стерильной, с пульсирующими рунами на стенах. О маме — не той, что пекла самое вкусное печенье в мире, а другой — властной, холодной, одержимой работой. О Регулусе, который сначала уговаривал её остановиться, а потом помогал прятать доказательства. Об Эдгаре Розье, который ворвался в лабораторию с отрядом и назвал её предательницей. О том, как мама активировала артефакт, зная, что это смерть. О том, как Регулус бросился к ней — не спасаться, а накрыть собой. — И они оба погибли, — закончила Кассиопея. Голос её дрогнул только в самом конце, но она быстро взяла себя в руки. — Не несчастный случай. Выбор. Сириус слушал, не двигаясь. Его лицо побелело ещё больше. Он смотрел куда-то мимо неё, на заколоченные окна хижины, и Кассиопея видела, как ходит желвак на его скуле. Он сдерживался. Из последних сил. — Ты не должна была через это проходить одна, — сказал он наконец. Голос его был глухим, хриплым, будто он не спал несколько ночей подряд. — Я была не одна, — соврала Кассиопея. — Теперь я передаю это тебе. Она поднесла руки к шее, расстегнула цепочку. Медальон — холодный, тяжёлый, но уже не пульсирующий тем живым теплом, к которому она привыкла — скользнул в ладонь. Она протянула его отцу. — Он не должен был попасть ко мне, — тихо проговорила она. —  Здесь всё. Воспоминания. Доказательства. Дальше — твоя очередь. Сириус взял медальон. Сжал его в кулаке так, что побелели пальцы. Кассиопея смотрела на его руку — большую, сильную, с въевшейся в кожу магией, — и чувствовала, как с плеч медленно спадает груз. Тот самый, который она тащила годами. — Моя борьба ничего не изменит, — продолжила она, и голос её стал твёрже. — Я не верну маму. Я не накажу виновных. Теперь это полностью твоя работа. А я… я хочу просто жить. Сириус поднял на неё глаза. В его взгляде смешались боль, гордость и надежда. Он сделал шаг ближе осторожно, будто боялся спугнуть. — Касси, — голос его был низким, хриплым, — ты… как ты? Вопрос повис в воздухе, и Кассиопея почувствовала, как внутри неё что-то сжалось. Не от боли — от неловкости. От неумения отвечать на такие вопросы. Она опустила глаза, посмотрела на свои руки — бледные, с обломанными ногтями, ещё хранящие следы той ночи. — Я в порядке, — ответила она, и это было почти правдой. — Не похоже, — Сириус не отступал. — Ты выглядишь так, будто не спала неделю. И не ела, наверное, столько же. Кассиопея подняла голову. В его глазах была тревога, не за расследование, не за правду, а за неё. — Я справлюсь, — сказала она. — Просто… не сейчас. — Не сейчас — что? — осторожно уточнил он. — Не сейчас говорить об этом, — Кассиопея выдержала его взгляд, но в её голосе не было прежнего льда. Только усталость и странная, почти взрослая мягкость. — Я не закрываюсь, пап. Правда. Я просто… ещё не готова. Всё это слишком свежо. Я отдала тебе медальон, я рассказала, что знаю. Этого достаточно на сегодня. Сириус смотрел на неё долгих несколько секунд. Потом кивнул — неохотно, но с каким-то новым, непривычным для него пониманием. — Ладно, — сказал он. — Я не буду давить. Но если ты когда-нибудь захочешь… — Я знаю, — перебила она мягко, без раздражения. — Ты будешь рядом. Я помню. Сириус сжал медальон в ладони, чувствуя, как холодный металл нагревается от его тепла. Он посмотрел на дочь — на её бледное, осунувшееся лицо, на тени под глазами, на то, как она кутается в мантию, будто пытается спрятаться от всего мира. И вдруг понял, что не может просто так отпустить её. Не сейчас. Не после всего. — Касси, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я хочу, чтобы ты знала. Я добьюсь правды. Чего бы мне это ни стоило. Этих ублюдков… кто причастен… они ответят. Я обещаю. Он говорил горячо, с той самой блэковской одержимостью, которая когда-то заставляла его бросаться в самые опасные рейды, не думая о последствиях. В его глазах горел тот же огонь, который Кассиопея видела у матери в воспоминаниях — когда та склонялась над артефактом, одержимая идеей докопаться до истины. Она вздрогнула. — Нет, — сказала она тихо, но твёрдо. Сириус замер. Не понял. — Что — нет? — Не надо «чего бы мне это ни стоило», — Кассиопея подняла на него глаза. В них не было ни страха, ни упрёка — только холодная, выстраданная ясность. — Просто доведи это дело до конца. Без геройства. Без жертв. Сириус нахмурился, хотел возразить, но она продолжила, и голос её стал жёстче: — Мы уже слишком много заплатили. Мама и дядя Регулус своими жизнями. Мы этими тремя годами, которые потратили на горе, вместо того чтобы просто жить. Не надо добавлять к этому списку ещё и себя. Она замолчала. Сириус смотрел на неё, и в его глазах медленно гас тот опасный огонь, сменяясь  удивлением, может быть, или неловкой благодарностью. — Ты… — начал он и запнулся. — Ты правда так думаешь? — Я не думаю, — ответила Кассиопея. — Я знаю. Нам нужен отец, живой. Не герой на щите, а просто… отец. Она не договорила. Горло сдавило, и она замолчала, отвернувшись к заснеженному полю. Сириус шагнул к ней. Не обнял — они оба ещё не умели вот так, просто, без повода. Но встал рядом, плечом к плечу, и сказал тихо: — Хорошо. Я просто доведу это дело до конца. Без лишних подвигов. Обещаю. Кассиопея кивнула, не глядя на него. — Тогда иди, — сказала она. — Работай. — А ты? — А я пойду жить. Как и обещала. Кассиопея кивнула, не глядя на него. Развернулась и сделала шаг. — Касси, — окликнул он. Она остановилась, но не обернулась. — Ты… очень изменилась. Повзрослела. Пауза. Снег скрипел под её ногами. — Я рада, что ты это заметил, — ответила она тихо и пошла дальше, не оглядываясь. Сириус смотрел ей вслед, сжимая в руке медальон, и думал о том, что, может быть, ещё не всё потеряно. Им ещё предстояло научиться говорить — не кричать, не молчать, не бросать фразы как заклинания, а просто говорить, слушать, слышать. Им ещё предстояло научиться быть семьёй — не той, что на старой фотографии, где все улыбаются, потому что фотограф попросил, а настоящей, где можно ошибаться, опаздывать, спорить — и всё равно возвращаться друг к другу. Сириус сунул медальон во внутренний карман мантии и исчез в громком хлопке трансгрессии . В Министерстве его ждали отчёты, папки, обещания, которые нужно было выполнять. А Кассиопея шла по заснеженной тропинке обратно в Хогвартс, и в её груди медленно, как после долгой болезни, зарождалось что-то, что она почти забыла. Спокойствие.

***

После занятий по древним рунам класс опустел быстро — студенты разбежались кто в библиотеку, кто в гостиные, кто на ужин. Кассиопея не торопилась. Она сидела на своём месте, перебирая пергаменты, хотя давно уже ничего не искала. Просто ждала. Когда последняя тень скрылась за дверью, она поднялась и подошла к окну, где у самого стекла Лиана раскладывала деревянные таблички, помогая профессору Бабблинг. Подруга даже не обернулась. Её пепельные волосы рассыпались по плечам, пальцы нервно перебирали край пергамента, но глаза смотрели куда-то вдаль, на темнеющее небо. В классе было тихо — только ветер гулял за окном да где-то в коридоре хлопнула дверь. Кассиопея стала рядом. — Ты была права, — сказала она. Голос её был тихим, но твёрдым. — Я дура. Прости. Лиана замерла. Её пальцы перестали комкать пергамент, но она не поворачивалась. Спина оставалась прямой, напряжённой — будто она ждала удара, а не извинений. — Я знаю, что «прости» мало, — продолжила Кассиопея. — Я закрылась. От всех. От тебя — особенно. Ты всё это время чувствовала, что со мной что-то не так, а я делала вид, что всё в порядке. Или что ты выдумываешь. Или что это не твоё дело. А это было твоё дело. Потому что ты моя подруга. И потому что… — она запнулась, подбирая слова, — потому что я заставляла тебя читать мою боль. Каждый день. И не говорила спасибо, не просила прощения, не пыталась стать лучше. Лиана медленно повернулась. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени — Кассиопея вдруг остро осознала, что подруга выглядит почти так же измученно, как она сама. В карих глазах блестели слёзы, которые она сдерживала. — Ты… — голос Лианы дрогнул, и она замолчала, будто боялась, что если скажет хоть слово, то не сможет остановиться. — Я знаю, — сказала Кассиопея. — Я знаю, как ты переживала. Я чувствовала это — даже сквозь свою тупую стену. Ты не спала по ночам, потому что мне снились кошмары. Ты вздрагивала, когда я вздрагивала. Ты носила мою боль, как свою, а я даже не поблагодарила. Просто принимала как должное. Это… это ужасно с моей стороны. Лиана выдохнула — так глубоко, будто задерживала дыхание весь этот разговор. Слёзы покатились по щекам, и она не вытирала их. Только смотрела на подругу, и в её взгляде не было обиды. Только облегчение. — Я боялась, — сказала она наконец. — Я боялась, что ты никогда не вернёшься. Не в смысле — уйдёшь из Хогвартса или что-то такое. А что ты останешься там, внутри, где я не смогу тебя достать. Что ты будешь умирать по кусочкам, а я буду стоять рядом и ничего не смогу сделать. Она замолчала, вытерла щёки тыльной стороной ладони. — Я чувствовала каждую твою слезу, Касси. Даже когда ты не плакала. Я чувствовала, как ты задыхаешься от этой… этой тяжести. И я ничего не могла. Только сидеть и смотреть. — Прости, — повторила Кассиопея, и в голосе её впервые за долгое время проступило что-то живое, не ледяное. — Прости, что заставляла тебя это чувствовать. Прости, что… что я вообще такая. Лиана смотрела на неё несколько долгих секунд. Потом уголки её губ дрогнули, и на лице расцвела та самая тёплая, мягкая улыбка, которую Кассиопея так любила и так редко видела в последнее время. — Ты идиотка, Блэк, — сказала Лиана. — Но я тебя прощаю. Они обнялись. Неловко, порывисто, как в детстве, когда ссоры забывались так же быстро, как и начинались. Кассиопея чувствовала, как плечи подруги вздрагивают, как её пальцы вцепляются в ткань мантии. — Не смей больше так делать, — прошептала Лиана ей в плечо. — Никогда. Слышишь? — Слышу, — ответила Кассиопея. — Обещаю. Они отстранились. Лиана вытерла слёзы, шмыгнула носом и посмотрела на подругу с той самой хитринкой, которую Кассиопея знала с первого курса. — А теперь иди к брату, — сказала она. — И если ты не придёшь сегодня, я лично притащу тебя за шиворот. Кассиопея усмехнулась — впервые за долгие недели. — Иду, — сказала она. — Спасибо, Лиана. За всё. — Не благодари. Просто будь. Мы по тебе скучали. Кассиопея поднялась, поправила мантию и направилась к выходу.  Она знала где искать брата. В те дни, когда всё внутри неё замерло в ожидании, Арк пропадал на тренировках. Она вышла на стадион, когда солнце уже клонилось к закату. Январское небо было низким, серым, с редкими просветами, из которых сыпался мелкий, колючий снег. Трибуны пустовали, только на поле, над зелёным газоном, мелькали зелёно-серебряные фигуры. Кассиопея поднялась на самый верх, туда, где ветер был особенно силён, села на холодную скамью и укуталась в мантию. Она смотрела, как Арк кружит над полем. Он был красивым в полёте — всегда был. Лёгким, стремительным, почти неуловимым. Метла слушалась его, как продолжение тела, и в каждом вираже чувствовалась та самая свобода, которой ей так не хватало последние годы. Сегодня он летал особенно яростно — бросался за снитчем, даже когда тот был на другом конце поля, выписывал мёртвые петли, от которых у Флинта, наверное, сердце уходило в пятки. Но Кассиопея видела другое: он не злился. Не выплёскивал боль. Он просто… жил. В движении, в скорости, в ветре, который свистел в ушах. Она заметила, как после удачного перехвата Арк бросил быстрый взгляд на трибуны — туда, где обычно сидела Лиана. Но Лианы там не было. Она ждала Кассиопею в замке. Арк отвернулся и снова рванул вперёд, но в его полёте появилось что-то… другое. Время тянулось медленно. Кассиопея замёрзла ещё полчаса назад, но не уходила. Смотрела, как Арк гоняет снитч, как спорит с Флинтом у края поля, как пьёт воду из фляжки, запрокинув голову. Она не звала его. Не махала. Просто сидела и ждала. Тренировка закончилась, когда стемнело окончательно. Команда потянулась к выходу, кто-то смеялся, кто-то ругался на холод. Арк не торопился. Он стоял у края поля, перекинув метлу через плечо, и смотрел на трибуны. Кассиопея не пошевелилась, она просто смотрела на брата. Арк бросил метлу. Небрежно, прямо на снег, и зашагал к трибунам. Сапоги хлюпали по мокрому газону, мантия развевалась на ветру, но он не замечал холода. Поднялся по ступеням — быстро, почти бегом. Остановился в двух шагах. — Ты чего здесь сидишь? — спросил он. Голос был хриплым после тренировки, но в нём не было злости. Только недоумение. — Замёрзнешь ведь. — Ждала тебя, — ответила Кассиопея просто. Арк посмотрел на неё долгим взглядом. Потом сел рядом, даже не стряхнув снег со скамьи. Они сидели молча, глядя на пустое поле, на тёмное небо, на редкие снежинки, которые таяли, не долетая до земли. — Я дура, — сказала Кассиопея. — Знаю, — ответил Арк. Он не стал спрашивать, зачем она пришла. Не стал требовать объяснений. Просто взял её за руку — так же, как в детстве, когда они боялись темноты и шли в спальню вместе, держась за пальцы. Её рука была ледяной. Его — горячей, шершавой, с мозолями от метлы. — Ты на меня злишься? — спросила Кассиопея. — Злился, — Арк пожал плечами. — Перестал. Когда Снейп рассказал, что ты натворила. Он сказал, ты чуть не умерла. — Просто устала. — возразила она.   — Дура. — повторил он, но в голосе не было злости. Кассиопея сжала его руку. — Прости. — Ты уже извинилась. — Извинюсь ещё раз, если надо. — Не надо, — Арк повернулся к ней. В его глазах блестели слёзы, но он сдерживался. — Просто не делай так больше. Обещай. — Обещаю, — сказала Кассиопея. — Я больше не буду искать правду. Я передала всё отцу. Он обещал закончить. Арк кивнул, выдохнул — тяжело, протяжно, будто сбрасывал с плеч невидимый груз. — Тогда идём, — сказал он, поднимаясь. — Ты замёрзла, я голодный. Лиана, наверное, уже обыскалась. — Она знает, где я, — ответила Кассиопея, но тоже встала. Они спустились с трибун, и Арк, не говоря ни слова, накинул ей на плечи свою мантию — запасную, которую всегда брал с собой на тренировки. Кассиопея не отказалась. Шли молча, но молчание было не тяжёлым, а тем самым, домашним, которое они потеряли несколько месяцев назад. Снег скрипел под ногами, где-то в замке зажигались огни, и в этом было что-то правильное. — Арк, — сказала Кассиопея, когда они уже подходили к входу. — М? — Ты сегодня классно летал. Он улыбнулся с привычным самодовольством. — Знаю. Я всегда классно летаю. Она толкнула его в плечо, и они вошли в замок, оставляя за спиной холод, снег и всё, что было до. В коридорах было тихо — только редкие первокурсники пробегали мимо, таща тяжёлые сумки, да портреты перешёптывались, провожая их любопытными взглядами. — Мы теперь в двух шагах от кубка. Когда в следующем матче порвём Когтевран, то всё. Сезон наш. — Прямо порвёте? — Кассиопея приподняла бровь, но в голосе не было привычной насмешки. — Без вариантов. — Арк расправил плечи. — У них ловец расторопный как соплохвост. А у нас я. И Флинт в последней игре так разошёлся, что Уоррингтон предложил поставить его на охотника вместо Пьюси. Представляешь? — Флинта — в охотники? — Кассиопея усмехнулась. — Он же ворота ногами ломает, а не мяч забрасывает. — Зато эффектно. — Арк хмыкнул. — Короче, Когтевран даже не пискнет. Мы их сделаем. Они свернули в боковой коридор, где было совсем пусто. Светильники горели тускло, и тени плясали на стенах, как живые. — Ладно, — Кассиопея поправила сползающую с плеч мантию брата, — Надеюсь, ты не опоздаешь на ужин. А то Лиана, наверное, уже обыскалась. Арк бросил на неё быстрый взгляд, но ничего не сказал. Только ускорил шаг, будто боялся, что она заметит что-то лишнее. — Она, кстати, должна была захватить что-то с ужина, — сказал он как бы между делом. — Мы договорились встретиться после тренировки. У неё история магии, у меня… — он замялся, — ну, у меня тоже история магии. — Ты спишь на истории магии, — заметила Кассиопея. — А я решил подтянуть. СОВ на носу. Она посмотрела на него. Арк смотрел прямо перед собой, но уши его предательски покраснели. — И ты позвал Лиану, потому что она отлично знает предмет, — кивнула Кассиопея. — Именно. — И она согласилась. — А почему бы и нет? — Не знаю, — Кассиопея притворно задумалась. — Может, потому что ты в прошлом семестре назвал историю магии «скучным трепом про мёртвых гоблинов»? Арк промолчал. Кассиопея усмехнулась — коротко, тепло. — Ладно, не буду пытать. Надеюсь, она принесла пирожков. А то ты голодный, как дракон. — Она принесёт, — сказал Арк, и в его голосе прозвучала такая уверенность, что Кассиопея не удержалась. — Ты прямо светишься, когда о ней говоришь. Заметно. Арк скосил на неё взгляд. Помолчал секунду, потом выдохнул — шумно, обречённо, будто решился на что-то. — Ладно. Мы теперь… в общем, мы вместе. Я и Лиана. Кассиопея не удивилась. Она знала, но услышать от самого Арка, увидеть, как он мнётся и краснеет, как прячет глаза, было… приятно. — Я рада, — сказала она просто. — Вы друг друга стоите. Арк удивлённо поднял бровь. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Он с облегчением выдохнул, и Кассиопея вдруг поняла, как сильно он боялся её реакции. Её одобрения. Её «да» или «нет». — Только мне жаль Лиану, — добавила она, не скрывая усмешки. — Чего это? — Ей теперь придётся терпеть такого придурка, как ты на постоянной основе. У неё невероятное терпение. Арк открыл было рот, чтобы возмутиться, но потом рассмеялся — громко, искренне, так, что эхо разнеслось по коридору. — Ты невыносима. — Я старшая сестра. Это моя работа. Они вышли в главный коридор, где было светлее и людно — кто-то тащил стопки книг, кто-то спешил в Большой зал, перекрикиваясь через головы. Арк на секунду задержался, оглянулся на сестру. — Ты со мной? — спросил он. — Лиана будет рада. — Наблюдать, как вы милуетесь, как пара голубков? — Кассиопея скрестила руки на груди и притворно поморщилась. — Ни в этой жизни. Арк фыркнул, но уши его снова предательски покраснели. — Мы не милуемся, — возразил он, но прозвучало это неубедительно. — Мы просто… занимаемся историей магии. — Ага. Историей магии. — Кассиопея приподняла бровь. — С пирожками и держанием за руки под столом? — Никто ни за что не держится! — Арк возмутился, но тут же сбавил тон, заметив её усмешку. — Ладно. Иногда. Но это не считается. — Считается, — отрезала Кассиопея. — Иди уже. А то она заждалась. И не забудь сказать спасибо за пирожки. Арк хотел огрызнуться, но передумал. Вместо этого он шагнул к ней и быстро, по-мальчишески чмокнул в макушку — совсем как в детстве, когда они мирились после ссор. — Ты тоже идиотка, — сказал он. — Но я тебя люблю. — Взаимно, — ответила Кассиопея, пряча улыбку. — А теперь вали. А то опоздаешь на свой «урок истории». Арк рассмеялся, развернулся и почти бегом бросился к боковому проходу, ведущему к Выручай-комнате. Его шаги затихли за поворотом, и Кассиопея осталась одна посреди шумного коридора. — Голубки, — повторила она тихо, покачав головой, и в голосе её не было ни злости, ни зависти. Только теплота и что-то похожее на грусть — светлую, почти радостную. Как когда смотришь на старые фотографии и понимаешь, что время идёт, но это не страшно. Она поправила сползающую мантию, зачем-то одёрнула рукав и медленно пошла в противоположную сторону — туда, где ждали тишина и её собственные мысли. Студенты обтекали её, кто-то здоровался, кто-то бросал любопытные взгляды, но Кассиопея не замечала никого. Она думала о том, что сегодняшний день, кажется, удался. Несмотря на холод, на усталость, на тяжесть, которая всё ещё давила на плечи — но уже не так сильно. «Они справятся», — подумала она. — «Мы все справимся.» Где-то вдалеке хлопнула дверь, послышался смех, и этот звук показался ей самым лучшим, что она слышала за последние недели. Жизнь продолжалась.