Вне расписания

После той сцены в коридоре, когда Чонгук впервые сорвался и высказал Тэхену всё, что копилось неделями, что-то неуловимо изменилось. Нет, они не стали друзьями. Не начали мило беседовать на переменах или делиться едой в столовой. Но Тэхен перестал писать идиотские записки. Перестал «случайно» задевать плечом. Перестал провоцировать. Вместо этого он начал... наблюдать. Исподтишка. На уроках, когда Чонгук смотрел в окно, Тэхен смотрел на его затылок. В столовой, когда Чонгук сидел один за дальним столом и ковырялся в подносе с самым дешёвым супом, Тэхен ловил себя на том, что не может отвести взгляд. На тренировках — он нашёл предлог заходить в спортзал за «забытой вещью» и замирал у двери, глядя, как Чонгук взлетает над сеткой. Юнги это бесило. — Ты как сталкер, честное слово, — ворчал он, когда Тэхен в очередной раз подвисал, глядя куда-то в сторону волейбольной площадки. — Подойди и поговори с ним. Как нормальный человек. — О чём? — Тэхен горько усмехнулся. — «Привет, я тот мудак, который разбил пробирки и доводил тебя две недели, давай дружить»? — Ну, для начала неплохо. Лучше, чем пялиться на него как на витрину с пирожными. Тэхен не отвечал. Он не знал, как подступиться. После того, что Чонгук сказал ему тогда — про деньги, про работу, про то, что он не ест, — внутри поселилось липкое, гадкое чувство вины. И ещё что-то. Тёплое, ноющее, непривычное. Ему хотелось... что? Защитить? Помочь? Просто быть рядом? Он сам не понимал. А потом госпожа Ён, учительница литературы, которая вела потоковое занятие у класса Тэхена и Чонгука — сухопарая женщина с вечно поджатыми губами и пучком седых волос на затылке, — объявила о совместном проекте. — В этом семестре мы изучаем корейскую поэзию начала двадцатого века, — произнесла она, расхаживая между рядами и постукивая указкой по ладони. — Ким Соволь, Ли Юкса, Юн Донджу. Чтобы вы не просто зазубрили даты и строфы, а прочувствовали материал, вы будете работать в парах. Анализ двух стихотворений, письменный доклад на десять страниц и устная презентация. Оценка идёт в аттестат. Класс загудел. Кто-то радовался, что попадёт в пару с другом, кто-то стонал, предвкушая мучения. Тэхен крутил ручку между пальцами и думал о том, что поэзия — это, конечно, пиздец как скучно, но, может, ему повезёт и он попадёт к кому-нибудь, кто сделает всё за него. — Пары я назначила сама, — продолжила госпожа Ён, и в её голосе появился какой-то садистский оттенок. — Чтобы вы учились работать с разными людьми. Итак... Она начала зачитывать список. Тэхен слушал вполуха, пока не услышал: — ...Ким Тэхен и Чон Чонгук. Ручка выпала из пальцев и покатилась по парте. Тэхен медленно поднял голову и встретился взглядом с Чонгуком. Тот сидел через три ряда, у окна, и смотрел на учительницу с таким выражением лица, будто она только что предложила ему съесть живую жабу. — Госпожа Ён, — голос Чонгука прозвучал ровно, но Тэхен уловил в нём напряжение. — Можно поменяться? Я могу работать один. — Нет, Чонгук-сси, — отрезала учительница. — Это парный проект. Вы оба достаточно взрослые люди, чтобы преодолеть... личные разногласия. Работайте. Тэхен услышал, как за его спиной кто-то прыснул. По классу прокатилась волна смешков и перешёптываний. Их шипперили уже давно — школьное радио работало без выходных, — и теперь вся параллель будет следить за этим проектом как за дорамой. После урока Тэхен догнал Чонгука в коридоре. — Эй! — окликнул он, чуть запыхавшись. — Чонгук! Стой! Чонгук остановился, но не обернулся. Только плечи напряглись. Тэхен обошёл его и встал лицом к лицу. — Слушай, — начал он, засовывая руки в карманы брюк, чтобы скрыть дрожь. — Я знаю, что ты не в восторге. Я тоже не в восторге. Но оценка идёт в аттестат, и мне она, блядь, нужна. Давай просто сделаем эту херню и разбежимся. Я не буду тебя доставать. Честно. Чонгук молчал. Смотрел куда-то поверх плеча Тэхена, на стену с объявлениями. Челюсти сжаты, желваки ходят. — Библиотека, — сказал он наконец. — Сегодня в шесть. Не опаздывай. И ушёл. Тэхен выдохнул. Ну, хотя бы не послал.

***

В шесть вечера библиотека была почти пуста. Горели только лампы над дальними столами, создавая островки жёлтого света в полумраке. Пахло старой бумагой, пылью и чем-то сладковатым — кажется, засохшим клеем. За окнами моросил дождь, стучал по карнизу монотонно и убаюкивающе. Чонгук уже сидел за столом в углу. Перед ним лежал ноутбук — старенький, с потёртой крышкой, — и раскрытый томик Ким Соволя. Он что-то печатал, не поднимая головы. Тэхен плюхнулся на стул напротив, бросил сумку на пол и выдохнул: — Ну, с чего начнём? — С того, что ты прочитаешь стихотворения, — Чонгук подвинул к нему книгу. — «Цветы азалии» и «Зов матери». Я уже сделал черновик анализа второго. Первое — твоё. Тэхен взял книгу. Полистал, нашёл нужную страницу. Пробежал глазами по строчкам. — «Когда ты устанешь от меня и захочешь уйти, я отпущу тебя без единого слова», — прочитал он вслух и фыркнул. — Серьёзно? Чувака бросают, а он такой: «Ну ладно, иди, а я тут цветочки посажу». Это же пиздец какой-то. Где гордость? Где «пошёл нахуй, козёл»? Чонгук поднял на него глаза. Впервые за вечер посмотрел прямо. — Ты вообще понимаешь, о чём стихотворение? — спросил он тихо. — О том, что баба уходит, а мужик ноет, — пожал плечами Тэхен. — Нет. Оно о принятии. О том, что любовь — это не собственность. Что если человек хочет уйти, ты не имеешь права его держать. Ты можешь только... отпустить. И пожелать счастья. Даже если тебе больно. Тэхен замолчал. Посмотрел на Чонгука внимательнее. Тот говорил без пафоса, без учительских интонаций, но в голосе было что-то... личное. Как будто он знал, о чём говорит. — Ты прям проникся, — пробормотал Тэхен, отводя взгляд. — У меня мать ушла, — сказал Чонгук ровно. — Когда мне было пятнадцать. Нашла себе мужика и ушла. Я не стал её держать. В библиотеке стало очень тихо. Только дождь стучал по стеклу. Тэхен не знал, куда деть руки. Он крутил страницу книги, не читая, и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Ему хотелось сказать... что? «Мне жаль»? «Я понимаю»? Но он не понимал. Его родителей не стало не по их воле — авария, мгновенная смерть, никакого выбора. А тут... мать сама ушла. Оставила. Это было по-другому. И, наверное, гораздо больнее. — Мои родители разбились на трассе, — сказал Тэхен, глядя в стол. — Мне было двенадцать. Я жил с тётей, но... это неважно. Я просто... я знаю, каково это — быть одному. Чонгук ничего не ответил. Но когда Тэхен поднял глаза, он увидел, что взгляд Чонгука изменился. Ушла стена. Ушла пустота. Там было что-то другое — усталое понимание. Как будто они оба смотрели на одну и ту же боль, только с разных сторон. — Давай работать, — сказал Чонгук и отвернулся к ноутбуку. Они просидели до девяти. Тэхен читал стихи вслух — у него оказался красивый, низкий голос, который странно подходил для меланхоличных строф Соволя. Чонгук печатал, иногда поправлял формулировки, иногда спорил. К концу вечера они написали три страницы и почти не ругались. Когда выходили из библиотеки, дождь кончился. Воздух был влажным и свежим, пахло мокрым асфальтом и осенью. — Слушай, — Тэхен остановился на крыльце. — Ты... в порядке? Ну, с деньгами и всё такое? Чонгук замер, накидывая капюшон толстовки. — Это не твоё дело, Ким. — Я просто... если тебе нужна помощь, я могу... — Мне не нужна твоя помощь, — отрезал Чонгук. — У меня всё под контролем. — Ну да, конечно, — Тэхен хмыкнул. — Поэтому ты ешь один суп в столовой и ходишь в одной и той же рубашке четвёртый день подряд. Пиздец контроль. Чонгук резко развернулся. Глаза сверкнули в свете фонаря. — Ты следишь за мной? — Я не слежу! — Тэхен вскинул руки. — Просто... замечаю. Трудно не заметить, когда ты единственный, кто сидит один и жрёт воду с капустой! — Это не твоё собачье дело, Ким! — Чонгук шагнул ближе. — Что ты вообще от меня хочешь? Две недели доводил, теперь пытаешься в друзья набиться? Определись уже! — Я не знаю, чего я хочу! — выкрикнул Тэхен. — Я вообще ничего не понимаю, блядь! Ты меня бесишь! И одновременно... а, пошёл ты! Он развернулся и зашагал прочь, пиная лужи. Сердце колотилось как бешеное. Он ненавидел это чувство — когда не можешь объяснить даже самому себе, что творится внутри. Чонгук смотрел ему вслед, не двигаясь. Что-то дрогнуло в его лице — на секунду, не больше. Потом он развернулся и пошёл в другую сторону, к автобусной остановке.

***

После того вечера в библиотеке между ними установилось хрупкое перемирие. Они встречались ещё три раза для работы над проектом. Тэхен приносил кофе — два стакана, хотя Чонгук каждый раз бурчал, что не просил. Они спорили о метафорах, смеялись над особенно пафосными строфами, и однажды Тэхен даже рассмешил Чонгука — тот не засмеялся, нет, но уголки губ дрогнули, и глаза потеплели. Тэхен посчитал это личной победой. А потом появилась Суён. Хан Суён училась в классе Тэхена. Хорошенькая, с длинными волосами, которые она вечно поправляла накручивая на палец, и с привычкой хихикать над каждой мелочью. Тэхен никогда не обращал на неё особого внимания — она была частью «свиты», одной из тех, кто крутился вокруг, смеялся его шуткам и периодически пытался пригласить его куда-нибудь. Он отшучивался и забывал. Но в последнюю неделю Суён вдруг сменила вектор. Сначала Тэхен заметил её у спортзала. Она стояла с подружками и смотрела на тренировку — точнее, на Чонгука. Тэхен прошёл мимо, сделал вид, что не заметил. Потом она оказалась в столовой за соседним столом, когда Чонгук обедал. Потом — в коридоре, «случайно» роняющая учебники прямо перед ним. Чонгук реагировал... никак. Поднимал учебники, кивал на благодарности и шёл дальше. Суён щебетала что-то ему в спину, он не оборачивался. Тэхен наблюдал за этим из-за угла и чувствовал странное удовлетворение. Ну да, попробуй, подкати к этой ледяной глыбе. Удачи, блядь. Но в четверг всё пошло по пизде. Тэхен шёл по коридору после урока истории, когда увидел их. Вернее, сначала он услышал голос учителя Хвана — пожилого мужчины с одышкой, который преподавал историю Кореи и вечно путал имена учеников. — Чонгук-сси, будьте добры, отнесите Хан Суён в медпункт. Она подвернула ногу, идти не может. Тэхен замер. Чонгук стоял рядом с учителем, и на его лице было написано такое отвращение ко всему происходящему, что Тэхен почти порадовался. Почти. Потому что в следующую секунду Чонгук, скрипнув зубами, наклонился и подхватил Суён на руки. А она... она обвила его шею руками. Прижалась. Уткнулась лицом куда-то в район ключицы и что-то прошептала — Тэхен не слышал что, но видел, как её губы почти касаются кожи Чонгука. Внутри что-то взорвалось. Тэхен стоял у шкафчиков, вцепившись пальцами в дверцу так, что костяшки побелели, и смотрел, как Чонгук несёт эту девицу по коридору. Её волосы рассыпались по его плечу. Её руки сжимались на его шее. Её нога — «подвёрнутая», ага, конечно, — безвольно болталась, но Тэхен готов был поклясться, что она специально прижималась сильнее. Чонгук прошёл мимо, даже не заметив Тэхена. Его лицо было каменным, челюсти сжаты, взгляд направлен строго вперёд. Он нёс Суён как мешок с картошкой — с той же степенью энтузиазма. Но Тэхену было плевать на энтузиазм. Он видел только одно: другой человек прикасается к Чонгуку. Обнимает его. Дышит им. Какого хера? Весь оставшийся день Тэхен был сам не свой. На уроках не слушал, рисовал в тетради какие-то каракули и грыз колпачок ручки. Юнги, встретив его на перемене, сразу почуял неладное. — Кто сдох? — спросил он, приваливаясь к подоконнику рядом. — Никто, — буркнул Тэхен. — Тогда почему у тебя лицо, будто ты съел лимон и запил уксусом? — Отъебись, Мин. Юнги вздохнул, достал из кармана чупа-чупс и сунул в рот. — Это из-за Чонгука? Тэхен дёрнулся. — С чего ты взял? — С того, что ты пялишься на него уже месяц, а сегодня он пронёс Суён через полшколы, и теперь ты ходишь как в воду опущенный. Всё логично. — Я не... блядь. — Тэхен стукнул кулаком по подоконнику. — Она специально это делает. Я точно знаю. Она его клеит. — И? — Юнги пожал плечами. — Тебе-то что? Вы с Чонгуком не встречаетесь. Ты ему даже не друг. Ты ему — надоедливый одноклассник с паралели, который разбил пробирки и пишет тупые записки. С чего тебя это бесит? Тэхен открыл рот и закрыл. Потому что ответа не было. Точнее, был, но он не хотел его признавать. Даже себе. — Просто бесит, — выдавил он наконец. — Ага, — Юнги хмыкнул. — «Просто бесит». Ну-ну.

***

На следующий день Тэхен решил, что будет вести себя как обычно. Он не станет реагировать. Чонгук — свободный человек, пусть делает что хочет. Носит там кого-то на руках, общается с кем угодно — какое ему дело? Никакого. Вообще. С этой мыслью он отправился в столовую. Обед был в разгаре. Гул голосов, звон подносов, запах кимчи-ччиге и жареного риса. Тэхен взял свой поднос и уже шёл к привычному столу, где обычно сидел с Юнги и парой приятелей, когда услышал голос Суён. Она стояла в очереди за напитками, повёрнутая к нему спиной, и щебетала с двумя подружками — Минджи и Ынчжи, кажется. Тэхен не специально подслушивал, просто они стояли прямо перед ним. — Господи, этот Чонгук... — протянула Суён, и в её голосе было столько приторного восторга, что у Тэхена свело скулы. — Я не могу. Гуки такой сильный. Такой красивый. Вы бы чувствовали эти мышцы, когда он меня нёс... Просто камень. Подружки захихикали. — И что, он правда сам предложил? — спросила Минджи. — Ну, учитель попросил, но он же мог отказаться! — Суён фыркнула. — А он согласился. Значит, я ему небезразлична. Он просто стеснительный. Весь такой серьёзный, молчаливый... Это так сексуально, девочки, вы не понимаете. Тэхен сжал поднос так, что побелели пальцы. — А этот Ким... — продолжила Суён, и Тэхен замер. — Вы бы видели его лицо, когда Чонгук-оппа меня нёс. Он стоял у шкафчиков и смотрел так, будто я у него из семьи мужа увела. Это же полный пипец. Я думала, он лопнет от злости. Подружки снова захихикали. Кто-то из них сказал: — Ну, они же вроде как... ну, их шипперят. — Да кому нужен этот Тэхен? — Суён махнула рукой. — Он только и умеет, что кривляться и внимание привлекать. А Чонгук-оппа — настоящий мужчина. И он мой. Мне плевать на этого Тэхена. Пусть бесится сколько влезет. В голове у Тэхена что-то щёлкнуло. Он не помнил, как поставил поднос на ближайший стол. Не помнил, как вышел из столовой. Просто в какой-то момент он уже шёл по коридору, ничего не видя перед собой, и в висках стучало: «Мне плевать на этого Тэхена. Он мой. Он мой. Он мой». Кровь кипела. В ушах шумело. Он не понимал, что именно чувствует — злость, обиду, ревность? — но это чувство было таким сильным, что его тошнило. Он хотел... что? Вернуться и вылить на Суён поднос с супом? Развернуть её к себе и сказать, что Чонгук даже не смотрит в её сторону? Заорать на весь мир, что Чонгук... что? Что — мой? Тэхен врезался в кого-то на полной скорости. Удар был такой, что он отлетел на шаг назад и чуть не упал. — Смотри, куда прёшь, блядь! — рявкнул он, поднимая глаза. Перед ним стоял Чонгук. Собственной персоной. С мокрыми после тренировки волосами, в расстёгнутой толстовке поверх школьной рубашки, со спортивной сумкой на плече. И смотрел на Тэхена с привычным уже выражением усталого недоумения. — Это ты в меня врезался, — сказал он ровно. Тэхена прорвало. — Ах, это я врезался?! — он шагнул вперёд, тыкая пальцем в грудь Чонгука. — А ты, значит, ни при чём?! Ходишь тут, весь такой невинный, девиц на руках таскаешь, а я, значит, сам виноват?! Чонгук нахмурился. — Каких девиц? Ты о чём вообще? — О Суён! — выкрикнул Тэхен. — Ты вчера тащил её через всю школу, как принцессу, а она теперь рассказывает всем, что ты «её оппа» и что ты «её мужчина»! Ты в курсе вообще?! Вокруг начали собираться люди. Кто-то остановился, кто-то достал телефон. Школьное сарафанное радио включилось на полную мощность. Чонгук поморщился. — Меня учитель попросил, Тэхен. Она подвернула ногу, я отнёс её в медпункт и ушёл. Всё. — Всё?! — Тэхен всплеснул руками. — Для тебя, может, и всё, а она теперь трубит на всю школу, что ты её парень! Ты хоть понимаешь, как это выглядит?! — А тебе какое дело, как это выглядит? — Чонгук прищурился. — Ты что, мой адвокат? Моя мамочка? Кто ты мне такой, чтобы предъявлять? Тэхен замер. Рот открылся, но слова не шли. Потому что Чонгук был прав. Кто он такой? Никто. Просто одноклассник. Просто надоедливый прилипала, который разбил пробирки и теперь пытается лезть в чужую жизнь. Но сдаваться он не собирался. — Я тебе никто, — сказал он, и голос дрогнул. — Но я, блядь, устал. Устал смотреть, как ты ходишь с этим вечно уставшим лицом, как экономишь на еде, как пашешь на работе, как таскаешь чужих девиц, потому что не умеешь говорить «нет»! Меня тошнит от этого, Чонгук! Тошнит! — Так не смотри! — рявкнул Чонгук, делая шаг навстречу. — Кто тебя просит?! Кто тебя заставляет?! Живи своей жизнью, Ким Тэхен, и оставь меня в покое! Я не просил тебя лезть в мои дела, не просил твоей жалости и уж точно не просил твоей ревности! — Я не ревную! — заорал Тэхен. — Да ты весь зелёный от ревности! — Чонгук ткнул пальцем в его сторону. — Ты думаешь, я слепой?! Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на меня?! Как ходишь за мной?! Как бесишься из-за каждой девчонки, которая ко мне подходит?! Тэхен задохнулся. Кровь отлила от лица, потом прилила обратно, и щёки загорели. Он хотел возразить, хотел закричать, что это неправда, но слова застряли в горле. Потому что это была правда. Чистая, неприкрытая, унизительная правда. — Ты... — начал он, но его перебили. — Что здесь происходит?! Учитель Со — та самая, что вела химию, — стояла в конце коридора, уперев руки в бока. Рядом с ней, как назло, возвышался директор Сон, лысый и краснолицый, с выражением вселенской усталости на лице. — Опять вы двое, — простонал директор. — В мой кабинет. Оба. Живо. Кабинет директора был обставлен с претензией на солидность: дубовый стол, кожаное кресло, шкафы с папками, на стене — портрет какого-то важного старика в очках. Пахло старой бумагой и кофе. На столе стояла кружка с надписью «Лучший директор» — подарок от выпускников трёхлетней давности. Чонгук и Тэхен сидели на стульях перед столом. Между ними — метр расстояния и атмосфера такая накалённая, что, казалось, воздух вот-вот заискрит. Оба смотрели в разные стороны. Чонгук — в окно, Тэхен — в пол. Директор Сон устало массировал переносицу. — Дети мои, — начал он, и в его голосе было столько обречённости, будто он репетировал эту речь годами. — Я работаю в этой школе двадцать три года. Я видел всё. Драки, кражи, поджоги в туалете, любовные треугольники с участием учителей. Но вы двое... вы двое — это что-то новое. Он сделал паузу, ожидая реакции. Реакции не было. — Вы срываете уроки, — продолжил он, загибая пальцы. — Вы устраиваете скандалы в коридорах. Вы доводите учителей до нервного тика. Вас сводят, над вами смеются, из-за вас делают ставки на школьном подпольном тотализаторе. Вы в курсе, что на вас ставят деньги? Что есть пул на тему «когда они подерутся по-настоящему»? Тэхен хмыкнул. Чонгук даже бровью не повёл. — Мне всё равно, кто что ставит, — сказал он ровно. — А зря! — директор хлопнул ладонью по столу. — Потому что ваше поведение влияет на репутацию школы! У нас через месяц фестиваль, придут родители, придут спонсоры, придут журналисты из местной газеты. И что они увидят? Двух выпускников, которые грызутся как собаки посреди коридора! — Я не грызся, — подал голос Тэхен. — Я просто... высказывал мнение. — Высказывал мнение? — директор аж задохнулся. — Вы орали на всю школу! Я слышал вас с первого этажа! «Я не ревную!» — передразнил он высоким голосом. — Да вся школа теперь знает, что вы ревнуете, Тэхен-сси! Тэхен побагровел и уставился в пол с удвоенной силой. — Это личное, — буркнул он. — В школе нет ничего личного! — отрезал директор. — В школе всё общее. Общие знания, общие проблемы и общие скандалы. И вы двое — моя главная проблема в этом семестре. Он вздохнул, откинулся в кресле и посмотрел на них поверх очков. — Я мог бы вызвать ваших родителей. Но, насколько мне известно, у вас обоих... сложная ситуация. Чонгук напрягся. Тэхен сжал кулаки на коленях. — Чонгук-сси, ваша мать живёт отдельно и не отвечает на звонки из школы уже два года. Тэхен-сси, ваша тётя... скажем так, мы в курсе, что вы больше не проживаете с ней. Поэтому я не буду вызывать родителей. Я просто спрошу: вы можете закончить этот год без скандалов? Хотя бы до фестиваля? Хотя бы до выпускных экзаменов? Молчание. — Чонгук-сси? — Я не начинал, — сказал Чонгук, не поворачивая головы. — Я просто хочу спокойно доучиться и уехать. — Тэхен-сси? Тэхен молчал. Он смотрел на свои руки и думал о том, что Чонгук сказал: «уехать». Уехать. Исчезнуть из его жизни так же внезапно, как появился. — Я постараюсь, — выдавил он наконец. Директор кивнул. — Вот и славно. А теперь — оба свободны. И пожалуйста... — он снял очки и протёр их платком. — Пожалуйста, дайте мне прожить этот год спокойно. У меня давление. Они вышли в коридор. Дверь за ними закрылась с мягким щелчком. Тэхен прислонился к стене и закрыл глаза. — Уехать? — переспросил он тихо. — Ты правда собираешься уехать? Чонгук стоял рядом, засунув руки в карманы. — А что мне здесь делать? У меня никого нет. Окончу школу, поступлю в универ по спортивной стипендии, свалю из Сеула. Может, в Пусан. Может, вообще за границу, если получится. — У тебя... — Тэхен осёкся. «У тебя есть я», — хотел сказать он, но не смог. Не имел права. — У тебя волейбол, — закончил он неловко. — Волейбол везде есть, — Чонгук пожал плечами. Они стояли в пустом коридоре. Где-то вдалеке звенел звонок на урок. Пахло хлоркой и школьными обедами. Свет лился из высоких окон, рисовал на полу жёлтые квадраты. — Чонгук, — позвал Тэхен. — М? — Я не ревновал. Правда. Просто... она сказала, что ты её. А ты... ты не её. И не мой. Ты вообще ничей. И это... бесит. Чонгук повернул голову и посмотрел на него. Долго. Внимательно. Так, что у Тэхена пересохло во рту. — Ты странный, Ким Тэхен, — сказал он наконец. — Я знаю, — выдохнул Тэхен. — И надоедливый. — Знаю. — И слишком громкий. — И это тоже знаю. Чонгук помолчал. Потом уголок его губ дрогнул — едва заметно, почти неуловимо. — Но ты хотя бы честный. Это уже что-то. Он оттолкнулся от стены и пошёл по коридору, не оборачиваясь. Тэхен смотрел ему вслед, и внутри что-то теплилось — крошечное, хрупкое, но живое.