Вне расписания

После разговора в кабинете директора прошло четыре дня. Четыре дня относительного затишья. Тэхен старался не попадаться Чонгуку на глаза без повода — не потому, что избегал, а потому, что боялся снова сорваться. Слова Чонгука «ты хотя бы честный» крутились в голове как заезженная пластинка. Он прокручивал их перед сном, в автобусе, на скучных лекциях. Пытался понять, было ли это комплиментом, насмешкой или просто констатацией факта. И боялся, что если подойдёт снова, то опять начнёт орать, ревновать и выставлять себя идиотом. Юнги, наблюдавший за его метаниями, в конце концов не выдержал. — Слушай, — сказал он в пятницу вечером, когда они сидели на полу в своей комнате и ели рамён из пластиковых контейнеров. — Ты либо иди и трахни его уже, либо забудь и живи дальше. Эта херня с «я смотрю на него издалека и страдаю» заебала. У меня от твоих вздохов скоро аллергия начнётся. Тэхен поперхнулся лапшой. — Что?! Я не собираюсь его... ты охуел, Мин?! — А что? — Юнги пожал плечами, ничуть не смутившись. — Ты по нему сохнешь уже два месяца. Он на тебя орёт, ты на него орёшь. Вся школа делает ставки, когда вы переспите. Я лично поставил двадцать тысяч на то, что это случится до фестиваля. Не подведи меня, Тэ. Тэхен застонал и уткнулся лбом в стол. — Ты невыносим. Я не сохну. Просто... он меня бесит. И одновременно... блядь, я не знаю. Когда он рядом, у меня внутри всё переворачивается. А когда его нет, я думаю, где он и что делает. Это нормально? — Это называется «влюбился по уши», — хмыкнул Юнги. — Замечательно, — Тэхен мрачно уставился в контейнер с лапшой. — Просто охуенно. Я влюбился в человека, который мечтает уехать из Сеула и забыть эту школу как страшный сон. — Ну, — Юнги потянулся за палочками, — может, он передумает. Если ты перестанешь орать на него при каждой встрече и попробуешь... не знаю... поговорить как человек? Тэхен хотел ответить, но его телефон завибрировал. Сообщение от одноклассника: «Тэхен-а, тут какой-то мужик у ворот школы о тебе спрашивает. Выглядит стрёмно». Кровь отлила от лица. Он знал, кто это. Знал, даже не читая описание. Потому что только один человек в этом городе мог «выглядеть стрёмно» и спрашивать о нём. — Тэ? — Юнги заметил, как изменилось его лицо. — Что там? — Ничего, — Тэхен отложил палочки и встал. — Мне надо... Забей.

***

Понедельник, четыре часа дня. Школьные ворота. Тэхен вышел из здания, накидывая пиджак на плечо. День был пасмурный, с низким небом и запахом приближающегося дождя. Он хотел побыстрее дойти до остановки, когда увидел его. Господин Ён стоял, прислонившись к столбу у ворот. Тот самый муж тёти. Красное лицо, мятый серый пиджак, из-под которого выглядывала несвежая рубашка. Волосы сальные, прилизанные набок. Глаза — маленькие, заплывшие, бегающие. От него за версту несло перегаром и дешёвым одеколоном, который, видимо, должен был этот перегар замаскировать, но только делал запах ещё более тошнотворным. Тэхен замер на ступеньках. Вокруг сновали ученики. Кто-то шёл на дополнительные занятия, кто-то — домой, кто-то — в клубы по интересам. Никто не обращал внимания на мужика у ворот. Мало ли, может, чей-то отец. — О, племянничек! — голос господина Ёна был громким, нарочито радостным, с хрипотцой заядлого курильщика. — А я уж думал, не дождусь. Ты чего трубки не берёшь? Тётя волнуется. Тэхен медленно спустился. Остановился в трёх метрах, засунув руки в карманы брюк, чтобы скрыть дрожь. — У меня нет тёти, — сказал он ровно. — И тебя я не знаю. Проваливай. Господин Ён усмехнулся, и от этой усмешки у Тэхена свело живот. Он помнил эту усмешку. Помнил, как она появлялась на этом лице за секунду до того, как кулак влетал ему в живот или по рёбрам. — Что ж ты такой грубый? — мужик отлепился от столба и шагнул ближе. — А я ведь по-хорошему пришёл. Поговорить. По-родственному. — Нам не о чем говорить. — Есть о чем. — Господин Ён понизил голос, и теперь в нём прорезалась угроза. — Код от ячейки, щенок. Твои родители оставили деньги на семью, а ты их присвоил. Тётя твоя ночами не спит, сердце болит, а ты гуляешь где-то с дружками. Нехорошо. Тэхен горько усмехнулся. — Деньги оставили мне на учёбу. Там написано: «Киму Тэхену, по достижении совершеннолетия». Вы хоть раз дали мне поесть, не попрекая куском? Хоть раз спросили, как у меня дела, а не где код? Лицо господина Ёна побагровело. — Ах ты неблагодарная тварь... — он шагнул вперёд и схватил Тэхена за ворот пиджака. Рывок — и Тэхен пошатнулся, чувствуя, как ткань впивается в шею. — Мы тебя приютили, кормили, одевали, а ты... — Кормили объедками, — процедил Тэхен, глядя ему прямо в глаза. — Одевали в обноски. И били, когда были не в настроении. Отпусти. — А то что? — господин Ён приблизил лицо, и Тэхен почувствовал его дыхание — кислое, тошнотворное. — Полицию вызовешь? Пожалуешься, что дядя воспитывает нерадивого племянника. Кто тебе поверит? Ты — никто. Сирота. А я — уважаемый человек. Тэхен сжал кулаки. Он знал, что если ударит — проиграет. Заявление, привод в участок, проблемы с аттестатом. Всё, о чём он мечтал — рухнет из-за этого ублюдка. — Отпусти, — повторил он. — Последний раз предупреждаю. — Или что? — господин Ён встряхнул его, и голова Тэхена мотнулась. — Что ты мне сделаешь, щенок? И в этот момент раздался голос. Спокойный, низкий, разрезающий воздух как лезвие. — Тэхен-а. Учитель Со тебя ищет. Срочно. Сказала, если не явишься через пять минут, поставит неуд в четверти. Чонгук стоял в двух шагах. Спортивная сумка на плече, волосы влажные после тренировки, лицо непроницаемое. Он не смотрел на господина Ёна. Он смотрел только на Тэхена. И в его взгляде был приказ: «Не спорь. Просто иди». Господин Ён медленно повернул голову. Оценил высокую, широкоплечую фигуру в спортивной форме. Парень выглядел так, будто мог сломать ему челюсть одним ударом и даже не запыхаться. — А ты кто такой? — буркнул мужик, ослабляя хватку. — Одноклассник, — ответил Чонгук, по-прежнему не глядя на него. — Тэхен, ты оглох? Тэхен вырвал ворот из ослабевших пальцев и сделал шаг назад. — Да, точно, — сказал он, пытаясь, чтобы голос звучал ровно. — Забыл совсем. У нас ещё с ней консультация перед экзаменом. — Консультация? — господин Ён прищурился. — Врёшь ведь. — Хотите проверить? — Чонгук наконец повернул голову и посмотрел на мужика. Просто посмотрел. Без агрессии, без угрозы. Но в этом взгляде было что-то такое, от чего господин Ён осёкся. — Учительская на втором этаже. Можете подняться с нами. Повисла пауза. Господин Ён переводил взгляд с Тэхена на Чонгука и обратно. Потом сплюнул на асфальт. — Ладно, иди, — бросил он Тэхену. — Но мы ещё поговорим. Я найду тебя. Не думай, что спрячешься. Он развернулся и, сунув руки в карманы, потопал прочь, к автобусной остановке. Воротник пиджака топорщился, походка была неровной — то ли от выпивки, то ли от возраста. Тэхен стоял, не двигаясь, пока фигура не скрылась за поворотом. Потом выдохнул — длинно, прерывисто, будто воздух выталкивали из лёгких порциями. — Спасибо, — сказал он, не поворачивая головы. — Учитель Со реально тебя искала, — Чонгук пожал плечами. — Я не врал. Ты опять не сдал эссе. Она рвёт и мечет. Тэхен нервно рассмеялся. — То есть ты не спасал меня, а просто передавал сообщение? — Я не спасаю людей, Ким. У меня времени нет. — Ага, конечно. — Тэхен наконец повернулся и посмотрел на него. — Ты появился ровно в тот момент, когда этот ублюдок схватил меня за грудки. И не смотрел на него, чтобы не провоцировать, но встал так, чтобы он видел тебя. Это называется «спасать», Чонгук. Можешь не отмазываться. Чонгук помолчал. Потом едва заметно дёрнул плечом. — Он тебя бил? — спросил он тихо. — Бывало. — Часто? — Достаточно, чтобы я свалил из того дома при первой возможности. Чонгук кивнул. Не сказал «мне жаль», не начал расспрашивать. Просто кивнул, принимая информацию как факт. И от этого Тэхену стало почему-то легче. Ему не нужна была жалость. Ему нужно было, чтобы кто-то просто... знал. И не делал из этого трагедию. — Ты как вообще? — спросил Чонгук после паузы. — Нормально. — Тэхен потёр шею, где воротник натёр кожу. — Привык уже. Он приходит раз в пару месяцев, пытается надавить. Раньше я боялся. Теперь просто... устал. — Если он ещё раз появится, — Чонгук говорил медленно, взвешивая слова, — скажи мне. Я не буду драться. Просто... постою рядом. Иногда этого достаточно. Тэхен уставился на него. — Ты серьёзно? — Я похож на шутника? — Ты похож на человека, которому на всех плевать. — На всех — да, — Чонгук встретил его взгляд. — А на тебя... почему-то нет. Сам не понимаю. Сердце Тэхена пропустило удар. Потом ещё один. Он открыл рот, чтобы что-то сказать — что угодно, лишь бы разрядить это внезапное, острое напряжение между ними, — но Чонгук уже развернулся и зашагал обратно к школе. — Поторопись, Тэхен! — бросил он через плечо. Тэхен остался стоять у ворот, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, тягучее, непривычное. Чонгук пришёл. Чонгук встал рядом. Чонгук сказал: «на тебя почему-то нет». Может, не всё потеряно.

***

Фестиваль старшей школы Синбанпо был событием, к которому готовились за месяц. Каждый класс выбирал тему, оформлял кабинет, шил костюмы, репетировал выступления. Родители, учителя, выпускники прошлых лет — все собирались в школьном дворе и коридорах, чтобы посмотреть, чем живёт новое поколение. Класс Тэхена выбрал тему «Дикий Запад». Почему — никто уже не помнил. Кажется, староста предложил, все поржали и согласились. Теперь кабинет 3-2 превратился в салун: искусственные кактусы по углам, плакаты с лошадьми, барная стойка из картона и надпись «WANTED» на двери. Тэхен стоял в импровизированной примерочной за сценой актового зала и смотрел на себя в зеркало. Костюм был... откровенным. Даже слишком. Кожаные штаны — чёрные, блестящие, обтягивающие так, что видна каждая мышца. Высокие сапоги на небольшом каблуке, от которых ноги казались бесконечными. Клетчатая рубашка, завязанная узлом на животе, открывающая полоску загорелой кожи. На голове — широкополая шляпа, которую он сдвинул на затылок, чтобы не падала на глаза. На бедре — кобура с игрушечным револьвером. На шее — красный платок, повязанный небрежно, одним концом свисающий на грудь. — Я выгляжу как шлюха из вестерна, — констатировал Тэхен, разглядывая своё отражение. — Ты выглядишь охуенно, — поправил Юнги, который сидел рядом на перевёрнутом ящике и лениво листал телефон. — Полшколы упадёт в обморок. Вторая половина захочет тебя трахнуть. Чонгук будет во второй половине, гарантирую. — Заткнись, — Тэхен швырнул в него шляпой. — Я не для него наряжался. — Ага, конечно. — Юнги поймал шляпу и водрузил её себе на голову. — Поэтому ты уже пятый раз спрашиваешь, во сколько у волейбольной команды перерыв между выступлениями. Тэхен промолчал. Потому что крыть было нечем. Фестиваль начался в десять утра. Коридоры наполнились людьми — учениками в костюмах, родителями с камерами, учителями, которые пытались делать вид, что им интересно. Пахло сладкой ватой, жареным рисом и хурмой — буфет работал на полную мощность. Из актового зала доносилась музыка: кто-то репетировал танец. Тэхен стоял у входа в свой «салун» и раздавал листовки. Его костюм производил именно тот эффект, на который он рассчитывал. Девушки визжали, просили сфотографироваться, хихикали, трогали револьвер. Парни свистели, хлопали по плечу, отпускали сальные шуточки. Тэхен отшучивался, позировал, стрелял из пальцев и подмигивал. Он был в своей стихии — в центре внимания, окружённый восхищёнными взглядами. Но мысли его были далеко. Где Чонгук? Почему не подходит? Он обещал, что его команда будет показывать показательную игру в три часа. Может, прийти самому? Но это будет выглядеть так, будто он специально... А он и хотел специально, блядь. — Тэхен-оппа! — Суён вынырнула из толпы, хватая его под локоть. — Сфоткаемся? Ты такой красивый в этом костюме! Тэхен натянул улыбку. После того случая в столовой он старался держаться от Суён подальше, но сейчас — фестиваль, все веселятся, не время для разборок. — Давай, — согласился он, и Суён тут же прижалась к его боку, вытягивая руку с телефоном для селфи. Щёлк. Ещё один. Она что-то щебетала, но Тэхен не слушал. Его взгляд скользил по толпе и вдруг зацепился за знакомую фигуру. Чонгук. Он стоял у противоположной стены, в стороне от толпы. Не в костюме — в обычной спортивной форме волейбольной команды: синие шорты, белая футболка с номером 7. Волосы собраны в маленький хвост на затылке, открывая лицо. И он смотрел. Прямо на Тэхена. Смотрел так, будто в коридоре больше никого не было. Тэхен забыл, как дышать. Взгляд Чонгука скользнул по его лицу, опустился на голый живот, на кожаные штаны, на сапоги. Вернулся к лицу. И в этом взгляде было что-то такое... голодное. Тёмное. Совсем не похожее на обычную пустоту или усталость. — Тэхен-оппа? — Суён дёрнула его за рукав. — Ты чего замер? — А? — Тэхен моргнул. — Ничего. Извини, мне надо... в туалет. Он высвободил локоть и, не оглядываясь, пошёл в сторону Чонгука. Но когда добрался до стены, того уже не было. Только толпа, смех, музыка. — Блядь, — выдохнул Тэхен, прислоняясь к стене. Этот взгляд. Он будет сниться ему ночью. Он уже снился.

***

Три часа дня. Спортзал. Показательная игра волейбольной команды была одним из главных событий фестиваля. Трибуны заполнились — ученики, родители, учителя. Кто-то развернул плакат «Чонгук-оппа, мы тебя любим!», написанный корявыми буквами явно первогодками. Тэхен пробрался в первый ряд. Юнги увязался за ним. — Хочу посмотреть, как ты будешь пускать слюни. — Я не буду пускать слюни, — огрызнулся Тэхен, но сам не мог отвести взгляд от разминающегося Чонгука. В форме для игры он выглядел... иначе. Собранно, хищно, смертельно сосредоточенно. Мышцы перекатывались под кожей при каждом движении. Он прыгал, отбивал мяч, переговаривался с капитаном, и всё это — с той же каменной серьёзностью, с какой делал всё в жизни. Игра началась. Чонгук был великолепен. Его подачи были как выстрелы — точные, мощные, неберущиеся. Он взлетал над сеткой и зависал в воздухе на бесконечную секунду, и весь зал замирал. А потом — удар, мяч вонзается в площадку соперника, и трибуны взрываются криками. Тэхен орал вместе со всеми. Он не заметил, как вскочил на ноги, как сжимал кулаки после каждого очка, как выкрикивал имя Чонгука. Юнги смотрел на него с выражением «я же говорил», но молчал. После игры — победа, разумеется, — Чонгук отошёл к скамейке, вытирая лицо полотенцем. И тут к нему подлетела стайка первогодок. Три девушки, все с бантиками, все краснеющие, все с подарками. — Чонгук-сонбэним! — пропищала самая смелая. — Вы были великолепны! Вот, это вам! Она протянула пакет с каким-то напитком и записку. Чонгук, всё ещё тяжело дыша, машинально взял и кивнул. Девушки, хихикая, убежали. Тэхен, который уже спускался с трибуны, чтобы подойти, замер. Смотрел, как Чонгук вертит в руках пакет, как записка выпадает, как он её поднимает. Внутри что-то щёлкнуло. Снова. Как тогда, в коридоре с Суён. Только теперь это была не просто ревность — это была ярость пополам с отчаянием. Потому что он, блядь, два месяца ходил вокруг этого человека, сходил с ума, не спал ночами, а какая-то малолетка с бантиками просто подошла и подарила ему напиток, и он взял, и даже не отказался, и... Тэхен рванул вперёд. — Чон Чонгук! Чонгук поднял голову. Увидел Тэхена — всё ещё в костюме ковбоя, раскрасневшегося, со сверкающими глазами, — и что-то дрогнуло в его лице. — Что опять? — спросил он устало. Тэхен подошёл вплотную. Схватил пакет с напитком и швырнул его обратно на скамейку. — Ещё раз увижу, что ты берёшь что-то у посторонних, — прошипел он, — я лично привяжу тебя к сетке и буду бить по тебе мячом, пока не сдохнешь. Ты понял? Вокруг засвистели. Команда заржала. Капитан Пак Джин крикнул: «Чонгук-а, твоя женушка пришла!» Чонгук медленно выпрямился. Посмотрел на Тэхена сверху вниз — мокрый, разгорячённый, пахнущий потом и адреналином. — Ты ебанулся, Ким? — спросил он тихо. — Возможно, — Тэхен не отступал. — Но ты мой. Мой личный геморрой, мой проект по литературе, мой... блядь, не знаю. Но не её. И не Суён. Ты — мой. Чонгук смотрел на него. Долго. Очень долго. Потом взял со скамейки свою спортивную сумку и закинул на плечо. — Пошли, — сказал он. — Куда? — Поговорим. Он развернулся и пошёл к выходу из спортзала. Тэхен, чувствуя, как колотится сердце, пошёл следом. За спиной улюлюкала команда и что-то кричал Юнги — кажется, «я выиграл двадцать тысяч!». Чонгук шёл быстро, не оглядываясь. Его спина — всё ещё мокрая после игры, футболка прилипла к лопаткам, обрисовывая рельеф мышц, — маячила впереди, и Тэхен следовал за ней, как привязанный. Коридоры фестиваля гудели где-то в стороне, но здесь, в крыле спортзала, было пусто и тихо. Только эхо их шагов — его сапоги на каблуке стучали по линолеуму, кроссовки Чонгука шаркали устало, по-спортивному. Подсобка находилась в самом конце, за душевыми. Чонгук толкнул дверь плечом — та поддалась с протяжным скрипом, — и вошёл первым. Тэхен шагнул следом, и дверь за ним закрылась, отрезая звуки фестиваля. Тишина. Только их дыхание. И низкое гудение лампы дневного света, которая висела под потолком на ржавой цепи и мигала с противным, едва уловимым жужжанием. Пахло резиной. Старыми матами, сложенными в углу и покрытыми слоем пыли. Кожей — от баскетбольных и волейбольных мячей, разложенных по стеллажам. Ещё пахло сыростью и чем-то железным — кажется, от ржавых труб вдоль стены. И потом. Чонгук пах потом после игры — резко, терпко, по-мужски, — и под этим запахом, если принюхаться, всё тот же дешёвый гель с хвоей. Тэхен стоял, прижавшись спиной к двери, и смотрел. Свет лампы был тусклым, желтоватым, он выхватывал из полумрака только центр комнаты, оставляя углы в тени. Чонгук оказался прямо в этом световом пятне — мокрые волосы, которые он распустил, и теперь они падали на лоб тёмными прядями; белая футболка с номером 7, прилипшая к груди так, что видно очертания грудных мышц; синие шорты, открывающие сильные, тренированные ноги. Он тяжело дышал — не от усталости, от чего-то другого. — Ты что, мать его, творишь? — голос Чонгука прозвучал низко, хрипло, с той самой вибрацией, от которой у Тэхена каждый раз подкашивались колени. — Сначала сцена у ворот с тем мужиком. Я списал это на нервы. Потом ты орёшь на меня из-за Суён. Я подумал — перебесишься. Теперь — из-за первогодок с напитком. Что тебе от меня нужно, Тэхен? Чего ты хочешь? Тэхен молчал. Слова застряли где-то в горле, перемешались с сердцем, которое колотилось так, что, казалось, его слышно во всей подсобке. Он смотрел на Чонгука — на его сжатые челюсти, на вздувшуюся вену на шее, на пальцы, сжимающиеся и разжимающиеся в кулаки, — и понимал: вот он момент истины. Сейчас или никогда. — Я не знаю, — выдохнул он, и голос дрогнул. — Я правда не знаю, чего хочу. Ты меня бесишь. Ты меня... блядь, Чонгук, ты меня... — Что? — Чонгук шагнул вперёд. Один шаг, но расстояние между ними сократилось до опасного минимума. — Договаривай. Тэхен поднял глаза. В тусклом свете они казались почти чёрными, огромными, полными того, что он так долго пытался спрятать даже от самого себя. — Ты мне нравишься, — сказал он. Тихо. Почти шёпотом. Но каждое слово упало в тишину подсобки как камень в воду. — Я думаю о тебе постоянно. Я смотрю на тебя на тренировках, я жду тебя в коридорах, я не могу уснуть, потому что вижу твоё лицо, когда закрываю глаза. Я бешусь, когда кто-то к тебе прикасается, когда кто-то смотрит на тебя, когда кто-то просто произносит твоё имя. Я не знаю, что это, Чонгук, если не симпатия. Но это сводит меня с ума. И я устал притворяться, что мне всё равно. Он замолчал. В подсобке стало так тихо, что он слышал, как где-то в трубах капает вода — размеренно, монотонно, кап-кап-кап. Чонгук смотрел на него. Не двигаясь. Не дыша, кажется. Его лицо было непроницаемым — та самая стена, которую Тэхен ненавидел и хотел разрушить. Но глаза... глаза выдавали. В них горело что-то тёмное, глубокое, опасное. Что-то, что он так долго прятал за пустотой и усталостью. — Ты хоть понимаешь, что ты делаешь со мной? — спросил он наконец. Голос стал ещё ниже, ещё хриплее, будто слова продирались через сжатое горло. — Я не могу сосредоточиться на тренировках. Я не могу спать. Я смотрю на мяч, а вижу твоё лицо. Я закрываю глаза, а слышу твой смех. Ты везде, Ким Тэхен. В моей голове, в моих мыслях, в моей... блядь, везде. Он шагнул ещё ближе. Теперь они стояли почти вплотную — Тэхен чувствовал жар, исходящий от его разгорячённого тела, чувствовал запах пота и хвои, и этот запах ударил в голову похлеще любого алкоголя. — Я пытался игнорировать, — продолжал Чонгук, и его рука поднялась, зависла в воздухе рядом с лицом Тэхена, не касаясь. — Пытался держаться подальше. Говорил себе: это просто одноклассник, просто надоедливый прилипала, просто ещё одна проблема, которую нужно пережить. Но ты... ты не даёшь. Ты лезешь, орёшь, ревнуешь, приходишь в этом... Он осёкся, и его взгляд медленно, очень медленно прошёлся по фигуре Тэхена. По кожаным штанам, обтягивающим бёдра. По голой полоске живота под завязанной узлом рубашке. По красному платку на шее. По сапогам на каблуке, которые делали его ноги бесконечными. — В этом костюме, — закончил он почти шёпотом. — И сводишь меня с ума. Тэхен забыл, как дышать. Забыл, как моргать. Он смотрел в глаза Чонгука и видел там всё — желание, страх, борьбу, капитуляцию. И это было так ошеломительно, так неожиданно, что у него подкосились колени. — Это не просто костюм, — прошептал он, и его губы дрогнули в слабой улыбке. — Я вообще-то ковбой. — Мне плевать, — Чонгук наклонился ближе, и его дыхание обожгло щёку Тэхена. — Я хочу его снять с тебя. Мир сузился до этой подсобки, до этого света, до этого момента. Тэхен поднял руку и положил ладонь на грудь Чонгука — туда, где под мокрой футболкой бешено колотилось сердце. Почувствовал, как оно бьётся о рёбра — сильно, часто, в унисон с его собственным. — Так сними, — сказал он. И Чонгук сорвался. Его руки легли на талию Тэхена — горячие, большие, с мозолями от постоянных тренировок, — и притянули ближе. Тэхен ахнул, когда их бёдра соприкоснулись, когда он почувствовал, насколько Чонгук возбуждён, насколько сильно это желание, которое он так долго прятал. А потом Чонгук наклонился и впился в его губы. Это не был нежный, робкий поцелуй. Это был поцелуй-голод. Поцелуй-жажда. Губы столкнулись жёстко, зубы стукнулись, и Тэхен почувствовал вкус — соль пота, что-то металлическое, кажется, Чонгук прикусил губу во время игры, и под всем этим — что-то тёплое, живое, настоящее. Чонгук целовал его так, будто хотел съесть, поглотить, присвоить. Его язык протолкнулся в рот Тэхена, исследуя, требуя, забирая. Тэхен застонал — громко, не сдерживаясь, — и запустил пальцы в волосы Чонгука. Они были мокрыми, прохладными на кончиках. Он сжал их в кулак, оттягивая голову Чонгука назад, чтобы получить больше доступа, чтобы углубить поцелуй, чтобы стать ещё ближе. Руки Чонгука скользнули под его рубашку — туда, где была завязана узлом ткань на животе. Горячие ладони легли на голую кожу, и Тэхен вздрогнул всем телом. Пальцы у Чонгука были грубыми, с жёсткими подушечками, и они прошлись по рёбрам, поднимаясь выше, оставляя за собой дорожку мурашек. Тэхен выгнулся навстречу, прижимаясь сильнее, и почувствовал, как Чонгук тихо, почти неслышно застонал ему в рот. — Тэхен... — выдохнул он, отрываясь от губ и прокладывая дорожку поцелуев по челюсти, по шее, туда, где бился пульс — быстро, лихорадочно. — Тэхен, блядь... — Что? — Тэхен запрокинул голову, подставляя шею, чувствуя, как губы Чонгука касаются кожи, как зубы прихватывают её, оставляя влажные, горячие следы. — Что, Чонгук? — Я не могу, — прошептал он, но при этом его руки продолжали гладить, сжимать, исследовать. Одна ладонь легла на поясницу Тэхена, притискивая его ещё ближе, другая скользнула вверх по спине, задирая рубашку. — Я не могу остановиться. — Не останавливайся, — Тэхен потянул его за волосы, заставляя снова поднять голову, и посмотрел в глаза. — Не смей останавливаться, Чон Чонгук. Я ждал этого два месяца. Я думал об этом каждую ночь. Я... Он осёкся, потому что Чонгук снова поцеловал его — на этот раз мягче, глубже, с какой-то отчаянной нежностью, от которой у Тэхена защипало в глазах. Их языки сплелись медленно, тягуче, изучающе. Чонгук целовал его так, будто пил — долго, жадно, не в силах оторваться. Рука Тэхена скользнула вниз по груди Чонгука, чувствуя под мокрой тканью рельеф мышц — грудных, пресса, — и опустилась ниже, к поясу его шорт. Пальцы зацепились за резинку, потянули вниз... И в этот момент Чонгук замер. Полностью. Абсолютно. Руки остановились, губы оторвались, дыхание сбилось. Он отстранился — всего на несколько сантиметров, но этого хватило, чтобы Тэхен почувствовал холод там, где только что было тепло его тела. — Нет, — сказал Чонгук. Тэхен моргнул. — Что? — Нет, Тэхен. — Чонгук убрал руки с его талии и сделал шаг назад. Выхватил себя из круга света, отступил в полумрак, к стеллажам с мячами. Его лицо теперь было в тени, только глаза блестели — влажные, растерянные, полные борьбы. Тэхен стоял, прижавшись к двери, всё ещё чувствуя на губах вкус его поцелуя, на коже — отпечатки его пальцев. Грудь вздымалась, сердце колотилось где-то в горле, а в голове была полная, звенящая пустота. — Почему? — спросил он, и голос прозвучал жалко, сломанно, совсем не так, как ему хотелось. — Ты же... ты же хочешь. Чонгук молчал. Он стоял, опираясь рукой о стеллаж, и смотрел в пол. Плечи его тяжело вздымались, пальцы сжимали край деревянной полки так, что побелели костяшки. Тэхен видел, как напряжена его челюсть, как ходят желваки под кожей. — Чонгук, — позвал он. — Ответь мне. Почему ты остановился? Чонгук поднял голову. Посмотрел на него — прямо, не отводя взгляда. И в его глазах было что-то такое, от чего у Тэхена перехватило дыхание. Не похоть. Не злость. Что-то большее. Что-то, чему он ещё не знал названия. — Потому что я не буду тебя трахать в подсобке, — сказал Чонгук. Медленно. Чётко. Каждое слово — как гвоздь. — Кого угодно, но не тебя. Тэхен замер. Слова ударили под дых — не грубостью, нет. Смыслом. Тем, что стояло за ними. «Кого угодно, но не тебя». Значит, он... значит, для него... — Ты... — начал Тэхен, но голос сорвался. — Ты не «кто угодно», — Чонгук выпрямился, отпустил стеллаж и сунул руки в карманы шорт, будто боялся, что они снова потянутся к Тэхену против его воли. — Ты... блядь, я не знаю, кто ты. Но не «кто угодно». И я не хочу, чтобы наш первый раз был в вонючей подсобке, на пыльных матах, пока за дверью орёт фестиваль и в любой момент может зайти уборщик. Ты заслуживаешь не этого. В подсобке повисла тишина. Только кап-кап-кап из труб. Только их дыхание — всё ещё частое, сбитое. Только гул фестиваля где-то далеко, за стенами. Тэхен медленно отлепился от двери. Сделал шаг к Чонгуку. Ещё один. Подошёл вплотную и положил ладонь на его щёку — туда, где всё ещё горел румянец, где кожа была горячей и влажной. — Чон Чонгук, — сказал он тихо, глядя ему в глаза. — Ты только что признался мне в чувствах? Чонгук смотрел на него, не двигаясь. Его глаза блестели в полумраке, и Тэхен видел, как в них борются страх и надежда, желание и осторожность. — Я не умею, — сказал Чонгук хрипло. — Я не умею быть с кем-то. Я всю жизнь один. Я не знаю, как это — когда кто-то рядом. Я могу всё испортить. — Я тоже не умею, — Тэхен улыбнулся — мягко, без обычной своей наглости. — Я всю жизнь притворяюсь, что у меня всё отлично, но внутри всегда была пустота. Я тоже могу всё испортить. Давай портить вместе? Чонгук фыркнул — почти смех, почти всхлип. — Ты идиот, Ким Тэхен. — Я знаю. Но теперь я твой идиот. Чонгук медленно поднял руку и накрыл ладонь Тэхена на своей щеке. Пальцы переплелись — грубые, с мозолями, и тонкие, с длинными пальцами пианиста. — Мой, — сказал он. Не спросил — подтвердил. — Твой, — эхом отозвался Тэхен. — А ты — мой. Чонгук кивнул. Потом наклонился и легко, почти невесомо коснулся губами его лба. Не поцелуй — обещание. — Пойдём отсюда, — сказал он, отстраняясь. — Фестиваль ещё идёт. А у тебя костюм ковбоя, который ты должен показать всем. Я хочу видеть, как они тебе завидуют. Тэхен рассмеялся — легко, свободно, впервые за долгое время по-настоящему. — Будешь ревновать? — Буду, — честно ответил Чонгук. — Но я потерплю. Потому что потом ты пойдёшь со мной. И мы... поговорим. Где-нибудь, где нет пыльных матов и запаха резины. — Договорились, — Тэхен поправил съехавшую шляпу, одёрнул рубашку и направился к двери. У порога обернулся. Они вышли из подсобки вместе. В коридоре их встретил Юнги — прислонившись к стене, с телефоном в руке и с выражением лица «я всё знаю, и мне нужны подробности». — Ну? — спросил он, окидывая взглядом их растрёпанный вид. — Двадцать тысяч мои или как? — Твои, — хором ответили они и переглянулись. Юнги хмыкнул, убирая телефон. — Пиздец вы красивая пара. Аж бесите, суки. И пошёл в сторону актового зала, насвистывая что-то себе под нос. Тэхен и Чонгук остались стоять в пустом коридоре, плечом к плечу, и впервые за всё время молчание между ними было не напряжённым, а... уютным. Правильным. Таким, каким оно должно быть. — Пойдём? — спросил Тэхен. — Пойдём, — ответил Чонгук. И они пошли — обратно в шум, в толпу, на фестиваль. Но теперь — вместе.