Вне расписания

Фестиваль закончился в десятом часу. Небо над Сеулом затянуло тучами, и воздух стал влажным, тяжёлым, пахнущим приближающимся дождём. Тэхен и Чонгук вышли из школьных ворот вместе — впервые за всё время не случайно, не параллельно, а именно вместе, плечом к плечу. На Тэхене всё ещё был костюм ковбоя, поверх которого он накинул лёгкую джинсовую куртку, не спасавшую от ветра, но добавлявшую образу небрежного шика. Чонгук переоделся после игры в толстовку и спортивные штаны, но волосы остались влажными — он только сполоснул их в душе, не удосужившись высушить. Они стояли у ворот, глядя на пустеющую парковку. Родители разбирали учеников, кто-то смеялся, кто-то фотографировался на память. В воздухе ещё витал запах сладкой ваты и жареного риса. Где-то вдалеке хлопнула дверца машины. — Ну, — Тэхен пихнул носком сапога камешек, и тот покатился по асфальту, подпрыгивая на трещинах. — И что теперь? Разойдёмся по домам, сделаем вид, что ничего не было? Чонгук молчал, глядя куда-то в сторону автобусной остановки. Его профиль в свете фонаря был резким, словно вырезанным из камня: прямой нос, острый подбородок, сжатые губы. Тэхен уже начал привыкать к этому молчанию — оно не было враждебным, просто Чонгук всегда долго подбирал слова, взвешивал их, будто боялся сказать что-то лишнее. — Поехали ко мне, — сказал он наконец. Тэхен моргнул. — Что? — Ко мне. Поехали. — Чонгук повернулся и посмотрел на него. В тёмных глазах отражался жёлтый свет фонаря, и в них больше не было пустоты. Там было что-то другое — осторожное, но настойчивое. — Я не отказываюсь от своих слов, нам действительно стоит поговорить. У Тэхена пересохло во рту. Он облизнул губы и почувствовал, как сердце снова пускается в галоп — быстрее, чем после той пробежки на физкультуре, когда учитель заставил их наматывать круги по стадиону. — Ты зовёшь меня к себе? — переспросил он, и голос прозвучал глупо, по-детски, но ему было плевать. — Прямо сейчас? — А что, есть другие планы? — Чонгук приподнял бровь. — Юнги подождёт. Ты ему напиши, что у будешь у меня, он поймёт. — Он-то поймёт, — пробормотал Тэхен, уже доставая телефон. — Он, блядь, слишком хорошо всё понимает. Чонгук хмыкнул — почти смех, почти одобрение, — и развернулся в сторону остановки. — Автобус через семь минут. Идём. Тэхен набрал Юнги короткое: «Буду у Чонгука. Не теряй», — и сунул телефон в карман куртки. Юнги ответил почти мгновенно: «Надеюсь, у него есть презервативы. Если нет — беги в аптеку, я серьёзно». Тэхен фыркнул и покосился на Чонгука, который шагал чуть впереди. Тот не видел сообщения, и слава богу. Автобус пришёл полупустой. Они сели на заднее сиденье, и Тэхен прижался плечом к плечу Чонгука — не специально, просто сиденья были узкие, а Чонгук занимал много места. От него пахло гелем для душа из школьной раздевалки — что-то дешёвое, цитрусовое, — и под этим запахом всё ещё угадывался тот самый хвойный гель, который Тэхен уже ненавидел и любил одновременно. За окном проплывали вечерние улицы. Сначала — респектабельные районы вокруг школы, широкие проспекты, кафе с неоновыми вывесками. Потом — переход на кольцевую, серые многоэтажки, рынок, закрытые ларьки. Потом — Силлим-дон. Узкие улочки, старые дома, облупившаяся краска на фасадах. Тэхен смотрел на этот пейзаж и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Не от брезгливости — от понимания. Вот где живёт Чонгук. Вот что он видит каждый день. Вот почему у него такие тени под глазами и такие сжатые челюсти. Они вышли на остановке у круглосуточного магазина GS25 — того самого, где работал Чонгук. Продавщица за кассой, женщина лет пятидесяти с уставшим лицом, махнула Чонгуку рукой. Он кивнул в ответ. — Твоя сменщица? — спросил Тэхен. — Ага. Тётушка Ким. Она тут уже лет десять работает. Иногда оставляет мне просроченный кимпаб, если я прихожу поздно. Тэхен ничего не сказал, только сжал кулаки в карманах. Просроченный кимпаб. Господи боже. Дом Чонгука оказался старым кирпичным строением в глубине двора. Четыре этажа, облупившаяся штукатурка, провода, свисающие с крыши как спагетти. Подъезд пах сыростью, жареным чесноком и чем-то кислым — кажется, мусоропроводом. Лампочка на первом этаже мигала, создавая стробоскопический эффект. Чонгук шёл впереди, перепрыгивая через ступеньку, привычно огибая трещины в полу. — Здесь не очень, — сказал он, не оборачиваясь. — Мне плевать, — отозвался Тэхен. — Я живу с Юнги в комнате, где обои отклеиваются, а душ включается через раз. Меня это не пугает, а уж тем более не отталкивает. Чонгук хмыкнул и остановился у двери в конце коридора на втором этаже. Достал ключи — связку из трёх штук, одна с брелоком в виде волейбольного мяча, — и отпер замок. Дверь открылась с протяжным скрипом. — Заходи. Тэхен шагнул внутрь. Квартира была крошечной. Прихожая, совмещённая с кухней, и одна комната. Всё вместе — метров двадцать, не больше. Но чисто. Удивительно чисто. Пол выметен, посуда вымыта и составлена в сушилку, на маленьком столе — ноутбук и стопка учебников. Узкое окно под потолком выходило на парковку, и сквозь него пробивался свет уличного фонаря, рисуя на полу жёлтые полосы. Пахло стиральным порошком, хвоей — да, вот откуда этот запах, гель для душа стоял на краю раковины, — и чем-то ещё, едва уловимым. Наверное, одиночеством. — Вот, — Чонгук скинул кроссовки и прошёл в комнату, включая торшер в углу. Свет стал мягче, теплее. — Ванная — дверь слева. Если хочешь пить — там вода в графине, но она из-под крана, так что... Он не договорил. Потому что Тэхен, едва перешагнув порог комнаты, налетел на него как фурия. Джинсовая куртка упала на пол, даже не успев коснуться вешалки. Тэхен вжал Чонгука в стену — в ту самую, с трещиной от угла к центру, — и впился в его губы. Жадно. Голодно. Без предисловий. Руки обхватили его шею, пальцы зарылись во влажные волосы, сминая, путая, притягивая ближе. Чонгук охнул от неожиданности, но уже через секунду ответил — с той же яростью, с тем же голодом. Его руки легли на талию Тэхена, сжали, притиснули к себе так, что между их телами не осталось воздуха. Губы столкнулись жёстко, зубы стукнулись, и Тэхен почувствовал вкус — мятная жвачка, что-то ещё, тёплое, живое, настоящее. Чонгук целовал его глубоко, мокро, проталкивая язык в рот, исследуя, забирая, требуя. — Тэхен, — выдохнул он, отрываясь на секунду. — Ты... — Заткнись, — Тэхен снова притянул его, кусая нижнюю губу, зализывая укус, чувствуя, как Чонгук стонет ему в рот — низко, вибрирующе, так, что дрожь пробегает по всему телу. — Я ждал всю дорогу в автобусе, весь фестиваль. Заткнись и целуй меня. Поговорим позже. Чонгук заткнулся. Он перехватил инициативу, разворачивая их и вжимая Тэхена в стену теперь уже сам. Его руки скользнули под рубашку — ту самую, клетчатую, завязанную узлом на животе, — и легли на голую кожу. Горячие ладони прошлись по рёбрам, поднимаясь выше, и Тэхен выгнулся навстречу, запрокидывая голову, ударяясь затылком о стену. Чонгук воспользовался этим, припадая губами к его шее — туда, где бешено бился пульс, где кожа была тонкой и чувствительной. — Твою мать, — прошептал Тэхен, чувствуя, как его зубы прихватывают кожу, как язык проходится по месту укуса, успокаивая. — Чонгук... — М-м? — тот не отрывался, прокладывая дорожку из поцелуев и лёгких укусов вниз, к ключицам, к краю рубашки. — Я хочу тебя, — выдохнул Тэхен. — Прямо сейчас. Здесь. На этой стене, на кровати, на полу — мне плевать. Просто... возьми меня. Чонгук отстранился и посмотрел на него. Глаза у него были тёмные, расширенные, с тонким ободком радужки вокруг зрачка. Губы припухшие, влажные. Дыхание сбитое, частое. Он был прекрасен. До боли. До дрожи. — Ты уверен? — спросил он хрипло. — Я не хочу, чтобы ты потом жалел. Тэхен фыркнул и рванул узел на своей рубашке. Ткань распалась, открывая грудь, живот, рёбра. Он стянул её с плеч и отбросил в сторону. — Я жалею только о том, что не сделал этого раньше, — сказал он, глядя Чонгуку прямо в глаза. — Ты меня хочешь, я тебя хочу. Всё остальное — детали. Чонгук смотрел на него — на обнажённый торс, на гладкую загорелую кожу, на острые ключицы, на плоский живот с едва заметной полоской мышц, — и в его взгляде было что-то такое, от чего Тэхену стало жарко. Не похоть. Не просто желание. Что-то большее. Словно он смотрел на что-то невероятно ценное, что боялся разбить. — Ты красивый, — сказал он тихо. — Я не говорил этого раньше. Но ты... очень красивый, Тэхен. Тэхен моргнул. Щёки вспыхнули — он чувствовал, как они горят, и ненавидел себя за это. Ким Тэхен не краснеет. Ким Тэхен не смущается. Но сейчас, под этим взглядом, под этими словами, он превратился в растерянного подростка, который впервые слышит комплимент от того, кто действительно важен. — Заткнись и поцелуй меня, — повторил он, потому что не знал, что ещё сказать. Чонгук усмехнулся — уголками губ, почти незаметно, — и поцеловал. На этот раз медленнее. Глубже. Его руки легли на обнажённые плечи Тэхена, погладили, сжали, спустились ниже — по лопаткам, по позвоночнику, к пояснице. Тэхен таял под этими прикосновениями, чувствуя, как мозолистые пальцы оставляют на коже электрические разряды. Он потянул толстовку Чонгука вверх, и тот помог её снять, на секунду оторвавшись от поцелуя. Толстовка полетела на пол. За ней — футболка. Тэхен замер, глядя на открывшееся тело. Чонгук был... боже. Широкие плечи, рельефные грудные мышцы, пресс, который проступал даже без напряжения — четыре кубика, может, шесть, Тэхен не считал, он просто смотрел. На боку — старый шрам, тонкий, белёсый. На предплечьях — вздутые вены, уходящие под кожу синими дорожками. Кожа смуглая, гладкая, с россыпью родинок на ключицах. Тэхену захотелось коснуться каждой. — Нравится? — спросил Чонгук, и в его голосе была лёгкая, почти незаметная неуверенность. — Ахуеть, — выдохнул Тэхен. — Просто... ахуеть. Ты вообще в зеркало смотришься? Ты же как греческий бог. Я не знаю. У меня слов нет. Чонгук фыркнул и притянул его обратно, вжимая в стену уже обнажённой грудью к обнажённой груди. Тэхен ахнул от ощущения — горячая кожа, чужое сердцебиение, запах хвои и мужского тела, — и снова впился в его губы. Они целовались долго, жадно, исследуя друг друга. Руки блуждали по телам, запоминая изгибы, впадины, выступы. Чонгук спустился губами ниже — к шее, к ключицам, к груди, — и Тэхен застонал, когда его язык коснулся соска. Горячо. Влажно. Он обвёл его по кругу, прихватил зубами, потянул — и Тэхен выгнулся, вцепляясь пальцами в его плечи. — Бля... — он не узнавал свой голос — низкий, с хрипотцой, полный желания. Чонгук продолжил, переключившись на второй сосок, уделяя ему столько же внимания. Его руки в это время расстёгивали кожаные штаны Тэхена — неловко, потому что пуговицы были тугие, а пальцы дрожали. Наконец они поддались, и Чонгук потянул штаны вниз вместе с бельём. Тэхен перешагнул через них, оставшись полностью обнажённым. Только сапоги. Чёртовы ковбойские сапоги на каблуке, которые он забыл снять. Чонгук отстранился и посмотрел на него. Долго. Внимательно. От мокрых волос, прилипших ко лбу, до острых коленок и этих дурацких сапог. — Ты в сапогах, — сказал он. — Я в сапогах, — согласился Тэхен. — Ковбой же. Чонгук усмехнулся — на этот раз по-настоящему, широко, с ямочкой на щеке, которую Тэхен никогда раньше не видел, — и опустился на колени. Прямо перед ним. Взялся за один сапог, потянул. Тэхен опёрся рукой о его плечо, чтобы не упасть. Сапог соскользнул с глухим стуком. Второй — следом. Теперь они оба были обнажены. Чонгук поднялся — медленно, глядя на Тэхена снизу вверх, и от этого взгляда у того перехватило дыхание. В глазах Чонгука горело что-то первобытное, голодное, тёмное. Он хотел его. Сильно. До дрожи. Тэхен видел это по его телу — по напряжённым мышцам, по сжатым кулакам, по тому, как вздымалась его грудь. — Кровать, — сказал Чонгук хрипло. — Я хочу тебя на кровати. Не у стены. Не в подсобке. На кровати. Тэхен кивнул, не в силах говорить. Они переместились на матрас — тот самый, на полу, застеленный серым пледом. Чонгук опустил Тэхена на спину и навис сверху, опираясь на локти. Их лица были в нескольких сантиметрах друг от друга. Тэхен видел каждую ресничку, каждую пору, каждую капельку пота на виске Чонгука. И вдруг он остановился. Замер. Посмотрел на Чонгука долгим, изучающим взглядом. — Что? — спросил Чонгук, нахмурившись. — Ты уже спал с парнями? — вопрос вырвался раньше, чем Тэхен успел его обдумать. Он сам не знал, зачем спросил. Наверное, хотелось знать. Хотелось понимать, с кем он сейчас. Чонгук моргнул. Вопрос явно застал его врасплох, но он не отвёл взгляд. — Пару раз, — ответил он ровно. — А с девушками? — С двумя. Тэхен сглотнул. Внутри что-то ёкнуло — не ревность, нет. Скорее, осознание. Чонгук был не девственником. Он знал, что делал. Это успокаивало. И одновременно заводило ещё сильнее. — И с кем больше понравилось? — не унимался Тэхен. Чонгук посмотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то — искра, усмешка, нежность пополам с желанием. — С тобой, — сказал он. И поцеловал. Тэхен не успел ответить — губы Чонгука накрыли его рот, и все мысли вылетели из головы. Этот поцелуй был другим — не жадным, не голодным, а... утверждающим. Словно Чонгук ставил печать. Его рука скользнула вниз, по животу Тэхена, к бёдрам. Пальцы обхватили член — Тэхен застонал в поцелуй, чувствуя, как грубая ладонь сжимается вокруг него, как большой палец проходится по головке, размазывая выступившую смазку. Чонгук двигал рукой медленно, ритмично, и Тэхен выгибался навстречу, вцепляясь в его плечи, оставляя на коже красные полумесяцы от ногтей. — Чонгук... — простонал он, отрываясь от поцелуя. — Я... я хочу больше. Я хочу тебя внутри. Чонгук замер. Посмотрел на него — проверяя, убеждаясь, что это не просто слова под влиянием момента. — Ты уверен? — спросил он снова. — Если ты передумаешь, скажи. Я остановлюсь. — Я не передумаю, — Тэхен притянул его за шею и поцеловал — коротко, жёстко. — Трахни меня уже, Чон Чонгук. Прямо сейчас. Хорош пиздеть. — Какая же ты всё-таки язва, Ким Тэхен. Чонгук выдохнул и потянулся к комоду. Выдвинул верхний ящик, порылся в нём и достал тюбик смазки и упаковку презервативов. Тэхен усмехнулся. — Подготовился? — Всегда, — коротко ответил Чонгук, возвращаясь к нему. — На всякий случай. Жизнь — непредсказуемая штука. — Ага, особенно когда в неё врывается Ким Тэхен в кожаных штанах. Чонгук фыркнул и снова поцеловал его — мягче, нежнее, но с тем же голодом. Потом отстранился и открыл тюбик. Прозрачный гель с лёгким сладковатым запахом вытек на его пальцы. Он растёр его, согревая, и посмотрел на Тэхена. — Раздвинь ноги. Тэхен подчинился, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он лежал на спине, глядя в потолок с трещиной, и ждал. Чонгук устроился между его бёдер, и Тэхен почувствовал прохладное прикосновение смазанных пальцев к анусу. Вздрогнул. — Расслабься, — прошептал Чонгук, поглаживая круговыми движениями, не проникая внутрь. — Я буду аккуратен. Если будет больно — скажи. — Я не стеклянный, — буркнул Тэхен, но тут же закусил губу, потому что первый палец начал входить. Это было... странно. Давление, растяжение, лёгкое жжение. Тэхен зажмурился, стараясь дышать ровно. Палец Чонгука двигался медленно, осторожно, проталкиваясь глубже, и Тэхен чувствовал каждую фалангу, каждый сустав. Было неприятно. Немного щипало. Он сжал плед в кулаке и заставил себя расслабиться. — Нормально? — спросил Чонгук, замирая. — Нормально, — выдохнул Тэхен. — Продолжай. Чонгук продолжил. Медленные, осторожные движения — внутрь, наружу, внутрь, наружу. Смазка облегчала скольжение, и постепенно неприятные ощущения начали отступать. На смену им пришло что-то другое — странное, тянущее, но не болезненное. Тэхен прислушался к своим ощущениям и понял, что боль ушла. Осталось только давление и... что-то ещё. Что-то, что заставляло его бёдра подрагивать. Второй палец вошёл труднее. Растяжение усилилось, и Тэхен зашипел сквозь зубы. Чонгук замер, давая привыкнуть, поглаживая свободной рукой его бедро — успокаивающе, нежно. Постепенно мышцы расслабились, и пальцы задвигались снова. И вот тогда Тэхена накрыло. Чонгук изогнул пальцы внутри, нащупывая что-то, и вдруг Тэхен вскрикнул. Не от боли — от острого, прострелившего всё тело удовольствия. Перед глазами вспыхнули звёзды, спина выгнулась дугой, и он сам не заметил, как начал насаживаться на пальцы, требуя больше, глубже, сильнее. — Вот так, — выдохнул Чонгук, и в его голосе была тёмная, удовлетворённая хрипотца. — Хороший мальчик. Он добавил третий палец, и Тэхен застонал в голос. Теперь это было не просто приятно — это было охуенно. Его тело горело, плавилось, требовало. Он двигал бёдрами навстречу, насаживаясь глубже, чувствуя, как пальцы Чонгука растягивают его, готовят, заставляют сходить с ума. — Хватит, — простонал он, хватая Чонгука за запястье. — Я готов. Чонгук вытащил пальцы, и Тэхен заскулил от внезапной пустоты. Он смотрел, как Чонгук разрывает упаковку презерватива, как раскатывает его по своему члену — тёмному от прилившей крови, с выступающими венами, большому, — и у него пересохло во рту. Чонгук снова смазал себя и навис над ним. — Перевернись на живот, — сказал он низко. — Я хочу тебя сзади. Тэхен подчинился, чувствуя, как дрожат колени. Встал на четвереньки, упираясь локтями в подушку, и выгнул спину. Поза была откровенной, уязвимой, и от этого ещё более возбуждающей. Он чувствовал себя открытым, доступным, полностью отданным во власть Чонгука. Чонгук пристроился сзади. Одна рука легла на задницу Тэхена, сжимая, вторая направляла член. Тэхен почувствовал прикосновение головки к входу — горячее, твёрдое, — и затаил дыхание. — Дыши, — прошептал Чонгук. — И расслабься. Он начал входить. Медленно. Неумолимо. Тэхен застонал, чувствуя, как его растягивает изнутри — сильнее, чем пальцами, полнее, глубже. Это было на грани боли и удовольствия, и он цеплялся за подушку, кусал губы, пытаясь привыкнуть. Чонгук замер, давая ему время, и Тэхен чувствовал, как его член пульсирует внутри — живой, горячий, настоящий. — Двигайся, — выдохнул он наконец. — Давай. Чонгук начал двигаться. Первые толчки были медленными, размеренными — он входил до конца и выходил почти полностью, давая Тэхену прочувствовать каждое движение. Тэхен стонал в подушку, сжимая её зубами, и его тело постепенно привыкало, принимало, требовало больше. Чонгук ускорился. Его бёдра вбивались в ягодицы Тэхена с влажными шлепками, и звук этот был непристойным, громким, животным. Тэхен уже не сдерживался — он стонал, вскрикивал, матерился сквозь зубы, подаваясь назад навстречу каждому толчку. — Сильнее, — простонал он. — Блядь, Чонгук, сильнее! Чонгук зарычал — низко, утробно, — и ускорился ещё. Его пальцы впивались в бёдра Тэхена, оставляя синяки, и Тэхен знал, что завтра будет смотреть на них в зеркале и улыбаться. Каждый толчок задевал ту самую точку внутри, и перед глазами вспыхивали звёзды, и мир сужался до этой кровати, до этого тела позади, до этого ритма. — Тэхен... — голос Чонгука был хриплым, срывающимся. — Ты... такой узкий... такой горячий... блядь... — Ещё, — требовал Тэхен. — Ещё, ещё, ещё... Чонгук трахал его жёстко, глубоко, без остатка. Кровать скрипела, ударяясь спинкой о стену. Тэхен надеялся, что соседи не вызовут полицию. Или вызывали — плевать. Пусть слышат. Пусть знают. Чон Чонгук трахает его, и это лучшее, что случалось с ним в жизни. А потом Тэхен вдруг остановился. Вывернулся, сбрасывая Чонгука с себя, и тот замер, глядя на него расширенными, пьяными от желания глазами. — Что? Что случилось? Тэхен развернулся и толкнул его в грудь, заставляя лечь на спину. Чонгук упал на подушку, глядя снизу вверх с недоумением и возбуждением пополам. Тэхен перекинул ногу через его бёдра и сел сверху, упираясь ладонями в его грудь. — Я же всё-таки ковбой, — сказал он, и его губы растянулись в дерзкой, порочной улыбке. — А ковбои не лежат на спине, Чонгук-и. Ковбои объезжают. Чонгук смотрел на него — на раскрасневшиеся щёки, на припухшие губы, на блестящие глаза, — и в его взгляде было столько желания, что Тэхену стало жарко. — Объезжай, — сказал он хрипло. Тэхен приподнялся, направляя его член в себя, и медленно опустился. Глаза Чонгука закатились, из горла вырвался низкий, гортанный стон. Тэхен замер на секунду, привыкая к ощущению — в этой позе Чонгук входил ещё глубже, заполняя его полностью, до предела, — а потом начал двигаться. Медленно. Тягуче. Поднимаясь почти до конца и опускаясь обратно, насаживаясь до самого основания. Чонгук сжимал его бёдра, помогая, но не перехватывая контроль. Он смотрел на Тэхена снизу вверх — на то, как двигается его тело, как блестит от пота кожа, как вздымается грудь, — и в его глазах было что-то близкое к благоговению. — Ты... невероятный, — выдохнул он. — Блядь, Тэхен... ты невероятный. Тэхен ускорился. Теперь он скакал на нём по-настоящему — быстро, резко, вколачиваясь в его бёдра с громкими шлепками. Его член тёрся о живот Чонгука, оставляя влажные следы смазки. Он запрокинул голову, застонал в потолок, чувствуя, как напряжение скручивается внизу живота — туго, горячо, невыносимо. — Чонгук... — простонал он. — Я сейчас... я... — Давай, — Чонгук схватил его за член и начал двигать рукой в такт его движениям. — Кончай для меня, Тэхен. И Тэхен кончил. С громким, протяжным стоном, выгибаясь дугой, чувствуя, как сперма выплёскивается на живот Чонгука, на его грудь, на его руку. Мир взорвался белым, рассыпался на осколки и собрался заново. Он рухнул на грудь Чонгука, тяжело дыша, и почувствовал, как тот делает последние несколько резких толчков снизу, а потом замирает, содрогаясь всем телом, и стонет ему в макушку — низко, хрипло, с каким-то отчаянным облегчением. Они лежали так несколько минут. Тэхен — распластанный на груди Чонгука, чувствуя, как его сердце колотится под щекой. Чонгук — обнимающий его одной рукой, второй лениво поглаживающий по спине. В комнате пахло сексом, потом и хвоей. Окно запотело изнутри. Где-то на улице проехала машина, и свет фар пробежал по потолку жёлтой полосой. Чонгук первым нарушил молчание. — Останешься? Тэхен приподнял голову и посмотрел на него. Лицо Чонгука было расслабленным, уставшим, но в глазах теплилось что-то осторожное, почти робкое. Он спрашивал не просто «останешься на ночь». Он спрашивал «останешься в моей жизни». — Останусь, — ответил он, даже не раздумывая. Чонгук выдохнул — едва заметно, но Тэхен почувствовал, как расслабились его плечи. — Только у меня холодильник пустой, — сказал он. — Есть только яйца и кимчи. И соевая паста. Тэхен фыркнул и уткнулся носом в его ключицу. — Я закажу доставку. Чонгук напрягся. — Не надо, я схожу в магазин позже. Тут круглосуточный за углом, я... — Чонгук. — Тэхен приподнялся на локте и посмотрел на него серьёзно. — Заткнись. Я закажу жареную курицу с пивом или с колой, если ты не пьёшь. И мы будем лежать в твоей кровати, есть курицу, смотреть что-нибудь на твоём ноутбуке и никуда не спешить, потому что завтра суббота. Потому что я хочу провести с тобой всю ночь и весь день. И потому что мне плевать, пустой у тебя холодильник или полный. Я не с твоим холодильником трахаюсь, Чон Чонгук. И не с ним буду делить этой ночью постель. Чонгук смотрел на него долго. Что-то менялось в его лице — медленно, неуловимо. Словно лёд таял. Словно стена, которую он строил годами, дала ещё одну трещину. — Ты странный, Ким Тэхен, — сказал он наконец. — Ты уже говорил это. — И надоедливый. — И это говорил. — И слишком громкий. — А это я знаю без тебя. Чонгук усмехнулся и притянул его обратно, укладывая к себе на грудь. Тэхен прижался щекой к его сердцу и закрыл глаза. — Заказывай свою курицу, ковбой, — сказал Чонгук тихо. — Только без пива. У меня завтра тренировка. — А у меня завтра ты, — пробормотал Тэхен, уже доставая телефон. — И это гораздо важнее. Чонгук ничего не ответил, только пальцы, поглаживающие его спину, стали мягче, нежнее. И Тэхен, заказывая двойную порцию жареной курицы с соусом яннём и две колы, чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, огромное, пугающее. Кажется, это называлось счастьем.