Цивилизованный нейтралитет
20 апреля 2026 г., 16:41
Утро вторглось в спальню робкими лучами солнца, путаясь в разметавшихся по подушке темных волосах. Хината открыла глаза и несколько долгих секунд просто смотрела в потолок, пытаясь отделить реальность от сна. Вчерашний вечер казался миражом.
Она села на краю кровати, зябко поведя плечами, и потянулась за привычной формой. Натягивая на стройные ноги высокие чулки, Хината раз за разом прокручивала в голове сцену на кухне. Знакомый терпкий аромат жасмина. Его темный, нечитаемый взгляд поверх фарфоровой пиалы. И то звенящее, оглушительное молчание, которое повисло между ними, когда чай закончился. Тишина стала настолько плотной и невыносимо неловкой, что Хината не выдержала.
Пробормотав сбивчивое, нелепое оправдание о том, что ей пора спать, она буквально сбежала наверх, оставив на столе невымытые чашки. Она, наследница клана Хьюга, сбежала как испуганная девчонка.
И если всё это было правдой... сегодня вечером они будут ужинать вместе.
От этой мысли пальцы Хинаты дрогнули. Внутри всё сжалось от паники. Ужинать вместе? О чем им говорить? Они прожили в браке два года, но оставались абсолютно чужими людьми. У них не было ни общих воспоминаний, ни общих интересов. Она даже понятия не имела о его вкусах, чтобы приготовить что-то подходящее. Вдруг он вообще не ест то, что она обычно готовит?
Пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, она заставила себя мыслить рационально. Чего она ожидала? Сначала его поведение казалось ей пугающе непредсказуемым, но сейчас пазл сошелся. Она сама попросила его остаться в деревне на этот месяц. Он согласился. Это его дом. Вполне естественно, что теперь он будет появляться здесь чаще, не ночевать же ему на улице. Он просто... решил вести себя как хозяин дома. Ничего больше.
Немного успокоившись этим логичным объяснением, Хината глубоко вздохнула, поправила сиреневую блузу и вышла из спальни.
Она бесшумно спустилась по лестнице, намереваясь быстро приготовить себе завтрак и уйти на тренировку. Но стоило ей переступить порог кухни, как все логические доводы мгновенно испарились из головы, а щеки окатило жарким, пунцовым румянцем. Взгляд её тут же заметался, отчаянно ища, за что зацепиться, лишь бы не смотреть прямо.
Саске был там.
Он стоял, небрежно оперевшись бедром о край столешницы, и держал в уцелевшей правой руке дымящуюся кружку. На нем были только свободные, низко сидящие на бедрах черные домашние штаны.
Его широкая, бледная грудь мерно вздымалась. Влажные черные волосы в беспорядке липли к шее и лицу, выдавая то, что он только что вышел из душа. Но больше всего взгляд Хинаты, против её воли, притягивало левое плечо. Место, где отсутствовала рука, было аккуратно и туго перебинтовано. Белизна свежих бинтов резко контрастировала с его кожей. В этом было что-то невероятно интимное, уязвимое и до одури настоящее. Саске, которого весь мир привык видеть как непобедимого полубога, стоял на её кухне полуобнаженным, домашним и обезоруживающе близким.
Хината замерла столбом, не в силах сделать ни вдоха, ни шага.
— Доброе утро, — его низкий, чуть хрипловатый голос нарушил тишину первым. В нем не было ни капли смущения, словно они каждое утро проводили именно так.
Хината судорожно сглотнула, чувствуя, как горят щеки.
— Д-доброе... — еле слышно выдавила она, опустив глаза на его босые ступни.
Саске сделал небольшой глоток из кружки, его кадык медленно дернулся. Он наблюдал за тем, как она краснеет, и в его черных глазах скользнуло что-то неуловимое, но очень внимательное.
— Будешь кофе? — спокойно спросил он, кивнув в сторону турки, стоящей на плите. Дом уже был наполнен густым, бодрящим ароматом свежесваренных зерен, смешанным с запахом влажной кожи и терпкого мыла. Её мыла.
Хината кивнула просто на автомате, словно кукла. Она редко пила кофе по утрам, предпочитая зеленый чай, но сейчас её мозг отказывался функционировать. Ей отчаянно нужно было время, чтобы прийти в себя, спрятать глаза и унять предательскую дрожь в коленях.
Саске отставил свою кружку, достал с полки чистую чашку — ловко и привычно действуя одной рукой — налил ей кофе и поставил на край стола.
Уголок губ юноши едва заметно дрогнул, когда он увидел, как отчаянно она избегает смотреть на его обнаженный торс. Тишину кухни нарушил его спокойный, низкий голос:
— Не думал, что ты просыпаешься так рано.
Хината судорожно вздохнула, заставляя себя поднять глаза хотя бы до уровня его ключиц.
— Я... — её голос предательски дрогнул, и она откашлялась, чтобы звучать увереннее. — Пару раз в неделю я тренируюсь на седьмом полигоне за деревней. Стараюсь уходить пораньше, пока место не заняли команды генинов.
Услышав это, Саске замолчал. Он чуть склонил голову набок, и его тяжелый, пронзительный взгляд медленно скользнул по ней сверху вниз. Он изучал её рабочую форму: плотно облегающие ноги шорты, светло-лавандовый стеганый жилет с высоким воротом. Под этим откровенным, почти осязаемым взглядом черных глаз Хината почувствовала себя так, словно на ней вообще не было одежды. Воздух на кухне внезапно стал слишком густым и горячим. Ей захотелось сжаться, закрыться руками, спрятаться от этого сканирующего внимания.
Она нервно переступила с ноги на ногу.
— Что-то... не так? — еле слышно выдавила она, чувствуя, как краска заливает не только щеки, но и шею.
Саске не ответил. Он плавно отставил кружку на стол.
— Подожди здесь, — бросил он и, развернувшись, бесшумно вышел из кухни.
Хината осталась стоять посреди комнаты, не смея даже пошевелиться. Сердце колотилось о ребра. Зачем он ушел? Что он задумал? Ей казалось, что она не выдержит больше ни минуты в этом напряжении, но ослушаться его короткого приказа она не смогла.
Спустя минуту послышались его шаги. Саске вернулся. Хината бросила робкий взгляд на его руки и замерла: в его длинных пальцах была зажата гладкая, переливающаяся в утреннем свете шелковая лента молочного цвета.
Он не стал ничего объяснять. Саске просто подошел к ней и шагнул за спину, оказываясь пугающе, невыносимо близко.
Хината перестала дышать. От него исходил жар недавно принятого душа, смешанный с терпким запахом её мыла и свежего кофе. Она спиной чувствовала тепло его полуобнаженного тела. Расстояние между ними было настолько ничтожным, что если бы она чуть качнулась назад, то уперлась бы лопатками в его твердую грудь.
— Стой спокойно, — бархатистым шепотом приказал он.
Хината зажмурилась, чувствуя, как по всему телу пробежала крупная дрожь.
Саске наклонился. Его лицо оказалось в миллиметрах от её уха. Хината почувствовала его горячее дыхание на своей щеке, и от этого интимного жеста у неё подкосились колени. Чтобы завязать волосы одной рукой, ему пришлось импровизировать. Он зажал один конец шелковой ленты между зубов, и это простое, почти хищное движение заставило Хинату тихо ахнуть.
Затем его большая рука невероятно бережно скользнула под тяжелую копну её распущенных волос. Прохладные от утреннего воздуха пальцы Саске случайно задели чувствительную кожу на её затылке. Хината вздрогнула, по её позвоночнику метнулась стайка мурашек. Каждое прикосновение его грубоватых подушечек пальцев к её нежной шее отдавалось электрическим разрядом в самом низу живота.
Саске чувствовал эту дрожь. Он жадно вдыхал тонкий аромат её шампуня, смешанный с естественным запахом корицы. В этот момент, стоя так близко, пропуская её мягкие, как шелк, волосы сквозь свои пальцы, он ощущал странное, темное удовлетворение. Она была здесь. В его руках.
Ловким, отработанным движением единственной руки он перехватил ленту, выпустив край изо рта, и туго, но аккуратно стянул её, завязывая узел.
Его пальцы в последний раз скользнули по шелковым прядям, опускаясь на её плечо. Он не убрал руку сразу. На одну долгую, бесконечную секунду Саске замер, его грудь почти касалась её спины, а лицо оставалось склоненным к её шее. Хината стояла ни жива ни мертва, боясь шевельнуться. В её голове было абсолютно пусто, остался только стук собственного сердца и обжигающее тепло его ладони на её плече.
Наконец, Учиха медленно выпрямился.
— Распущенные волосы мешают в тайдзюцу, — его голос прозвучал чуть более хрипло, чем обычно.
Он обошел её, направляясь к лестнице. Хината, всё еще находясь в полуобморочном состоянии, медленно подняла руку и неуверенно коснулась гладкого шелка ленты на своих волосах. Она идеально подходила под цвет её глаз. Откуда у него эта вещь?
Уже стоя на первой ступеньке, Саске обернулся. Его непроницаемый взгляд в последний раз скользнул по её раскрасневшемуся лицу, по приоткрытым губам и новой ленте в волосах.
— Иди тренируйся. И не забудь про ужин, — бросил он, скрываясь на втором этаже.
Только когда хлопнула дверь спальни, Хината бессильно опустилась на диван в гостиной. Она закрыла пылающее лицо дрожащими ладонями, всё еще чувствуя на своей шее фантомные прикосновения его пальцев и обжигающее дыхание. Что это только что было?
Её сердце всё ещё билось чуть быстрее обычного, но паника постепенно отступала, сменяясь глубоким, обескураживающим смятением. Хината медленно отняла руки от лица и неуверенно потянулась к затылку. Пальцы скользнули по гладкому, прохладному материалу.
Она осторожно стянула ленту, позволяя волосам снова рассыпаться по плечам, и поднесла полоску ткани к глазам. Это был дорогой, плотный шелк редкого молочного оттенка. Точь-в-точь цвет её глаз. Но Хината тут же одернула себя, запрещая искать в этом скрытый смысл. Откуда у него лента? Вряд ли она предназначалась для неё. Может, осталась с какой-то миссии, или он купил её для кого-то другого, а теперь просто пустил в ход первую попавшуюся под руку вещь.
В самом начале этого брака Саске ясно дал понять: они супруги исключительно на бумаге.
Сжав шелк в кулаке, Хината кое-как завязала волосы обратно, подхватила рюкзак и поспешила выйти из дома. Утренняя прохлада Конохи ударила в лицо, остужая пылающие щеки. Хината быстро шагала по пустынным улицам в сторону седьмого полигона, отчаянно пытаясь разложить мысли по полочкам.
Она была совершенно сбита с толку. Они прожили под одной крышей два года, но оставались практически незнакомцами. Почему он вдруг повел себя так... близко? Вторгаясь в её личное пространство, касаясь её волос, дыша ей в шею ни с того ни с сего. Ведь обычно он не то что не разговаривал с ней — он всячески её избегал.
Добравшись до залитой росой поляны, Хината заняла привычную стойку и активировала бьякуган. Но концентрация рассыпалась, как песок сквозь пальцы. Каждое движение казалось механическим, а мысли упрямо возвращались к утренней сцене на кухне.
С тихим вздохом она деактивировала додзюцу. Сетчатый узор вен вокруг глаз исчез. Хината бессильно опустилась на влажную траву, поджимая к себе колени.
Перед глазами непрошено всплыло воспоминание почти двухлетней давности. Это случилось через четыре месяца после их с Саске тихой, сухой росписи. Сай и Ино решили сыграть свадьбу. По случайному стечению обстоятельств Саске тогда как раз вернулся в деревню с отчетом. Хината помнила, как сжималось её сердце от одной лишь мысли, что ей придется идти на торжество одной. Ей невыносимо, до физической боли не хотелось видеть там Наруто и Сакуру. Старая рана еще кровоточила, и она до сих пор не могла спокойно смотреть на их счастье. А Сакура... после того, как они с Наруто официально начали встречаться, между куноичи выросла невидимая стена. Сакура прятала глаза и избегала Хинату из чувства вины, а Хината избегала её, чтобы не бередить свою боль.
В тот день, собрав всю свою смелость в кулак, Хината подошла к мужу в коридоре их огромного пустого дома. Она тихо сказала, что они оба приглашены на свадьбу, и робко спросила, не пойдет ли он с ней.
Учиха даже не остановился. Он лишь бросил на неё через плечо холодный, презрительный взгляд, от которого внутри всё заледенело.
«Не забывайся. Я тебе не никто, — процедил он тогда ледяным тоном. — И я очень надеюсь, что ты не собираешься вешать на меня свои проблемы так, словно я твой настоящий муж».
Эти слова ударили наотмашь. С того самого дня девушка усвоила урок. Она больше никогда, ни при каких обстоятельствах не обращалась к нему со своими переживаниями или просьбами. Саске же, в свою очередь, перестал обращать на неё даже минимальное внимание. Они превратились в двух призраков, делящих одно пространство. Порой, изредка пересекаясь в коридорах дома, они даже не здоровались, просто проходя мимо.
Хината покрутила шелковую ленту в руках, глядя на неё со смешанным чувством горечи и непонимания.
Тот человек ясно дал понять, что её проблемы его не касаются. А этот человек, стоявший сегодня на кухне, вдруг заботится о том, не мешают ли ей волосы на тренировке. Тот человек презирал саму идею играть в семью. А этот — приказывает ей быть дома к ужину.
Хината заставила себя подняться. Снова приняла стойку мягкого кулака и пустила чакру по тенкецу. Удар, еще удар, уклонение. Она двигалась до полного изнеможения, вкладывая всё свое смятение в физическую работу, стараясь сделать так, чтобы в голове не осталось ни единой мысли, кроме следующего выпада. Движения стали автоматическими, дыхание — тяжелым, а мышцы приятно заныли.
Она так отчаянно увлеклась этой изматывающей медитацией, что совершенно потеряла счет времени. Лишь когда тени деревьев на полигоне стали неестественно длинными, Хината остановилась, утирая тыльной стороной ладони пот со лба. Она подняла глаза и с неподдельным ужасом уставилась на заходящее летнее солнце, заливающее небо густым багровым золотом.
Должно быть, уже почти семь! А она даже не зашла на рынок!
Паника ледяной волной окатила её с головы до ног. Разбираться с продуктами было уже поздно. Нужно было хотя бы успеть добежать до дома. Хината подхватила рюкзак и сорвалась с места, используя чакру, чтобы мчаться по крышам, срезая путь. Ветер бил в лицо, но даже он не мог остудить её горящие от волнения щеки.
Она буквально влетела в темную прихожую, наспех стягивая свои сапоги и бросая быстрый, затравленный взгляд на настенные часы.
Без двадцати семь. У неё оставалось всего двадцать минут.
Хината с отчаянием посмотрела на свои руки, на испачканные пылью шорты и влажную от пота тренировочную одежду. Она совершенно точно не успевала сходить в душ. Если она пойдет наверх, то оставит его без ужина, а проигнорировать этот странный, безапелляционный утренний приказ Саске казалось чем-то немыслимым. Особенно после того, как она сама умоляла его остаться.
Придется импровизировать из того, что есть, и в том виде, в каком она сейчас.
Забежав на кухню, она распахнула дверцу холодильника, лихорадочно сканируя полки. Так... остатки овощей, немного свинины, зелень. Она быстро отмерила рис, тщательно промыла его холодной водой и щелкнула кнопкой рисоварки. Вымыв руки почти до скрипа, Хината схватила нож и принялась быстро, но предельно аккуратно нарезать мясо и овощи.
Ритмичный стук острого лезвия о деревянную разделочную доску гулким эхом разносился по тихой кухне, но даже он не мог заглушить бешеный стук её собственного сердца. Ей нужно было успеть хотя бы поставить всё на огонь. Если она закинет всё в сковороду, у неё появится пара спасительных минут, чтобы забежать в ванную на первом этаже, умыть лицо и попытаться привести себя в порядок...
Щелчок дверного замка прозвучал как выстрел.
Следом раздался тихий, но безошибочно узнаваемый звук открывающейся входной двери.
Хината замерла, так и не донеся нож до наполовину нарезанной моркови. Дыхание застряло где-то в горле.
Половицы в коридоре едва слышно скрипнули под тяжелыми, размеренными шагами. Он вернулся. Пунктуальный до пугающего идеализма.
А она стояла посреди кухни — растрепанная, в потной после многочасовой тренировки одежде, с перепачканными землей коленями и недорезанным ужином, чувствуя себя так, словно её застали на месте преступления. Шаги в коридоре неумолимо приближались. Воздух в доме вдруг стал тяжелым, предвещая неизбежное столкновение, и Хината инстинктивно сжала рукоять кухонного ножа, словно это могло защитить её от того пронзительного, темного взгляда, который она вот-вот встретит.
Шаги затихли у самого входа на кухню. Саске стоял в дверном проеме. Он уже успел скинуть пончо и теперь был в простой темной кофте, которая делала его фигуру еще более внушительной в этом уютном пространстве. Его взгляд, цепкий и непроницаемый, медленно прошелся по её растрепанным волосам, из которых выбились пряди, по влажной от пота форме, перепачканным землей коленям и, наконец, остановился на доске с недорезанной морковью.
Паника, смешанная со жгучим стыдом, окончательно взяла верх над выдержкой Хинаты.
— П-прости... — голос предательски дрогнул, и она тут же опустила глаза, чувствуя, как щеки заливает пунцовой краской. — Я... я совершенно потеряла счет времени на полигоне. Забыла про часы... Рис уже варится! Я сейчас быстро всё нарежу, обжарю мясо, буквально десять минут, и всё будет готово. Я знаю, что опоздала, но я сейчас всё сделаю...
Она тараторила, нервно перебирая пальцами деревянную рукоять ножа. Внутри всё сжалось в тугой комок. Хината ожидала чего угодно: тяжелого вздоха, ледяного упрека, разворота и ухода в свою комнату. Она ждала того самого уничтожающего, презрительного взгляда, которым он одарил её два года назад перед свадьбой Сая и Ино.
Но Саске не ушел и не стал её упрекать.
Вместо этого он молча оттолкнулся от косяка и плавно, по-кошачьи бесшумно шагнул внутрь кухни. Он подошел ближе, останавливаясь так близко, что Хината почувствовала исходящий от него запах ночной уличной прохлады, смешанный с его естественным, терпким ароматом.
— Чем я могу помочь? — ровным, спокойным голосом спросил он.
Хината поперхнулась воздухом. Поток извинений оборвался, застряв где-то в пересохшем горле. Она резко вскинула голову, широко распахнутыми жемчужными глазами уставившись на мужа. Ей показалось, что она ослышалась.
— Ч-что? — только и смогла выдохнуть она, глядя на него с абсолютным, неприкрытым шоком.
Саске не отвел взгляда. В его глазах не было ни капли насмешки, ни тени раздражения. Только тяжелая, обескураживающая серьезность и что-то еще — что-то теплое, спрятанное на самом дне зрачков, чего Хината никогда раньше там не видела. Он перевел взгляд на разделочную доску с овощами, а затем снова посмотрел на её растерянное лицо.
— Я спросил, чем я могу помочь, — терпеливо повторил он.
Хината продолжала смотреть на него, и её мозг отказывался обрабатывать происходящее. Саске Учиха. Человек, который последние два года сбегал из этого дома при малейшей возможности, вдруг стоит на её кухне и предлагает помочь с готовкой? И это при том, что у него всего одна рука.
Он не стал дожидаться её ответа. Видя её полное оцепенение, Саске сделал еще один шаг вперед, оказавшись почти вплотную. Его большая, теплая ладонь мягко, но уверенно легла поверх её дрожащих пальцев, сжимающих нож. От этого прикосновения по руке Хинаты прошел электрический разряд, ударивший прямо в сердце.
— Иди в душ, — его голос понизился, зазвучав мягче, почти интимно. Он осторожно, чтобы не порезать, разжал её побелевшие пальцы и забрал нож из её руки. — Ты устала после тренировки. Я дорежу овощи.
Хината стояла ни жива ни мертва, чувствуя на своей коже фантомный жар его ладони. Мир вокруг неё стремительно менял свои очертания, и она совершенно не знала, как реагировать на этого нового, пугающе заботливого Саске. Она даже не нашла в себе сил спорить. Девушка лишь судорожно кивнула и, словно во сне, попятилась назад, а затем развернулась и почти бегом направилась к лестнице.
Стоя под упругими, горячими струями душа, она бездумно смотрела, как вода стекает по её коже, и пыталась собрать мысли воедино. «Я либо сплю, либо нахожусь под чьим-то гендзюцу», — отчаянно подумала она, прижимая ладони к вискам. Да что на него нашло? Последние два года он смотрел либо сквозь неё, словно её не существовало, либо с холодным, отстраненным презрением. А сейчас... ощущение было таким, словно на кухне стоял совершенно другой человек.
Хината закрыла глаза, подставляя лицо под воду. Может быть, они просто никогда не пытались узнать друг друга? Может, за этой ледяной броней всегда скрывался именно такой человек? Ведь Наруто-кун был так отчаянно, до боли привязан к нему. И Сакура... она так долго, так преданно любила его даже после всей той боли, что он принес деревне и ей самой. Возможно, с ними он всегда был именно таким?
Но тут же в голову закралась другая, более тревожная мысль. Саске Учиха был блестящим стратегом, холодным и расчетливым. Вдруг ему просто что-то от неё нужно? Возможно, эта внезапная забота как-то связана с истинной причиной, по которой он вообще согласился на этот брак? Что именно её отец предложил ему? И почему сейчас, когда замаячил развод, Саске вдруг решил играть в заботливого мужа?
Выйдя из ванной, девушка переоделась в свежую, домашнюю юкату из мягкого хлопка. Запах сладкого шампуня и ощущение чистоты немного успокоили её расшатанные нервы. Она глубоко вздохнула, словно перед прыжком в пропасть, и спустилась на первый этаж.
К её искреннему удивлению, ужин уже был готов. На столе стояли две порции с дымящимся рисом, сочным обжаренным мясом и овощами. Саске сидел напротив её места, расслабленно откинувшись на спинку стула, и спокойно попивал зеленый чай.
Хината робко опустилась на стул, пробормотав слова благодарности за еду. Она опустила взгляд в свою тарелку. И замерла.
Девушка уставилась на морковь. Оранжевые брусочки были нарезаны настолько идеально, словно их выверяли по линейке. Каждый кусочек был абсолютно идентичен другому — миллиметр к миллиметру, идеальная геометрия, невозможная для человека, который режет одной рукой в спешке. Даже она вряд ли смогла бы добиться такой пугающей, маниакальной точности.
Хината подняла на мужа широко распахнутые, удивленные глаза.
— Как у тебя получилось... всё так нарезать? — прямо спросила она, не скрывая искреннего изумления.
Саске замер, так и не донеся чашку с чаем до губ. В повисшей на кухне тишине было слышно лишь, как тихо тикают настенные часы.
Лицо Последнего Учихи оставалось абсолютно непроницаемым, но внутри него разверзлась бездна неловкости. Он не знал, что ответить. Он скорее откусил бы себе язык или шагнул бы в эпицентр собственного аматерасу, чем признался бы жене в том, что на самом деле произошло на этой кухне пятнадцать минут назад.
Он бы ни за что в жизни не сказал ей, что нарезать твердую, дурацкую морковку одной рукой оказалось просто невозможно. И что в какой-то момент, взбешенный ускользающим из-под лезвия овощем и отчаянным желанием не ударить в грязь лицом перед женой, он просто... активировал сусаноо. Лишь на мгновение. Лишь для того, чтобы костлявая фиолетовая рука с идеальной, нечеловеческой силой и точностью прижала проклятую морковь к доске, пока он орудовал ножом.
Использовать силу мангекё шарингана, абсолютную защиту, способную уничтожать армии... для готовки ужина. Если бы об этом узнал Наруто, он бы смеялся до конца своих дней.
Саске медленно поставил чашку на стол. Опустил темный взгляд на идеальные, геометрически выверенные овощи и, даже не моргнув, произнес с ледяным, непоколебимым спокойствием:
— Я шиноби, Хината. Я хорошо владею клинком.
Хината почувствовала себя неловко. У Саске ведь есть катана, конечно же обычные овощи не станут для него проблемой даже с одной рукой.
Они приступили к ужину в относительной тишине, прерываемой лишь легким звоном палочек. Девушка, всё еще чувствуя легкий трепет, аккуратно отправила в рот первый кусочек мяса с рисом. Она ожидала чего угодно, учитывая, что готовил человек, привыкший к походным условиям, но вкус оказался поразительно сбалансированным. Мясо таяло во рту, а овощи сохранили идеальную текстуру.
— Это... очень вкусно, — искренне произнесла она, чуть приподняв брови.
Учиха на секунду замер, а затем слегка повел плечом, словно стряхивая невидимое напряжение.
— Я никогда не готовил ничего подобного, — признался он ровным, глубоким голосом, глядя в свою тарелку. — На миссиях обычно обходишься сухим пайком или жаришь рыбу на открытом огне. Я переживал, что переборщил со специями. Но... рад, что тебе понравилось.
Эти простые слова — «рад, что тебе понравилось» — прозвучали из уст Саске Учихи настолько сюрреалистично, что у Хинаты перехватило дыхание. Идеально нарезанная морковь, шелковая лента цвета её глазах, его обнаженный торс утром, а теперь это внезапное, почти домашнее признание. Контраст между ледяной тенью, которой он был два года, и этим мужчиной, сидящим сейчас напротив неё, был слишком резким. Он сводил её с ума, лишал равновесия, заставлял сердце биться в болезненном, рваном ритме.
Больше так продолжаться не могло. Ей нужна была ясность, иначе она просто сойдет с ума до конца этого месяца.
Хината медленно, почти торжественно опустила палочки на керамическую подставку. Она прикусила нижнюю губу так сильно, что почувствовала солоноватый привкус, и подняла на мужа решительный, но полный отчаянного непонимания взгляд.
— Зачем ты это всё делаешь? — спросила она прямо, и её тихий голос разрезал уютную тишину кухни.
Саске замер. Жевательная мышца на его точеной скуле напряглась. Он поднял глаза, и их взгляды скрестились.
Он не мог сказать ей правду. Не мог признаться в том, что от одной мысли о её уходе у него вспыхивает гнев. Не мог сказать, что его ломает от жадности, что он хочет выжечь из её памяти любые мысли о разводе и присвоить себе её тепло, её запах, её саму. Это звучало бы как безумие. Как одержимость сломанного человека, от которой она бы в ужасе сбежала прямо сейчас.
Ему нужно было укрытие. Логичное, непробиваемое и холодное.
Саске медленно отложил свои палочки и откинулся на спинку стула, положив единственную ладонь на плечо. Его лицо мгновенно заледенело, вернув привычную маску высокомерного безразличия.
— Что именно я делаю? — вопросом на вопрос ответил он, намеренно понизив голос до холодного шепота.
— Всё это, — Хината не отступила, хотя под его тяжелым взглядом ей захотелось съежиться. — Ты... ведешь себя так, словно мы близки. Ты завязываешь мне волосы. Помогаешь с ужином. Говоришь, что рад мне угодить. Два года, Саске-кун. Два года ты игнорировал мое существование. А теперь ты внезапно играешь в семью. Просто скажи... Что тебе от меня нужно?
Саске выдержал этот обличительный порыв, не моргнув и глазом. Он чуть наклонил голову, и в его черных глазах мелькнул расчетливый блеск.
— У нас есть ровно тридцать дней, Хината, — произнес он с пугающим, рассудочным спокойствием, отсекая все её эмоции. — Это обязательный период ожидания. И раз уж я вынужден отменить все свои миссии и торчать в Конохе, я не собираюсь проводить этот месяц, играя в прятки в собственном доме.
Он подался вперед, опираясь локтем о стол, и его взгляд стал почти давящим. Защищаясь, он перешел в наступление.
— Два года мы вели себя как чужие, потому что меня здесь не было. Мне было не до быта и уж тем более не до тебя. Но сейчас я здесь. Мы живем под одной крышей, и мне нужна функциональная, спокойная обстановка.
Хината слушала его, слегка приоткрыв губы. Его холодная логика обескураживала.
— Ты сама просила меня остаться в деревне, — Саске ударил по самому уязвимому месту, его голос стал жестче. — Я остался. Пошел тебе навстречу. И теперь, когда я пытаюсь установить между нами нормальный, цивилизованный нейтралитет на эти тридцать дней, тебя это снова не устраивает? Чего ты хочешь, Хината? Чтобы я снова начал смотреть сквозь тебя?
Его слова звучали безупречно аргументированно. Рационально. И очень больно.
Хината опустила глаза на свои сцепленные на коленях руки. Значит, вот оно что. Никакого скрытого интереса или тайных сделок с её отцом. Просто прагматичный расчет. Ему нужен «цивилизованный нейтралитет» и комфорт на время вынужденного простоя. А она, как глупая девчонка, уже начала придумывать себе невесть что из-за какой-то ленты в волосах и аккуратно нарезанной моркови.
— Нет... — тихо ответила она, чувствуя, как от стыда за свои мысли к горлу подступает горький ком. — Ты прав. Прости, что задала глупый вопрос. Цивилизованный нейтралитет... это логично.
Саске смотрел на её поникшие плечи и слушал этот тихий, надломленный голос. Его план сработал идеально — он защитил свою тайну и отбил её атаку. Но почему-то, глядя на то, как потух свет в её лунных глазах, внутри заворочалось глухое, мерзкое чувство вины, которое он попытался затолкать как можно глубже.
Тяжелая тишина снова опустилась на кухню, но теперь в ней витал горьковатый осадок. Саске ненавидел это выражение покорного разочарования на её лице. Он сам выстроил эту стену, чтобы защититься, но теперь ему нужно было проделать в ней окно, пока она окончательно от него не закрылась.
Он снова взял палочки, подцепил кусок мяса и, не глядя на неё, произнес более ровным, совершенно будничным тоном:
— Ты упоминала седьмой полигон. Дети действительно занимают его с самого рассвета? В наше время академия не отличалась таким рвением.
Хината слегка вздрогнула от неожиданности. Она подняла на него глаза, всё еще ожидая подвоха, но лицо Саске выражало лишь спокойный интерес к делам деревни. Никакого давления. Никакого пугающего вторжения в личное пространство. Действительно... «цивилизованный нейтралитет».
Парадоксально, но именно это холодное объяснение, которое пару минут назад её ранило, теперь помогло ей выдохнуть. Если ему ничего от неё не нужно, если это просто попытка мирно пережить вынужденный отпуск — с этим она могла справиться. Это было понятно и безопасно. Узел паники, стягивавший её грудь с самого утра, наконец-то начал расслабляться.
Её напряженные плечи медленно опустились. Хината взяла свои палочки и тоже вернулась к еде.
— Да, — её голос зазвучал ровнее, хотя в нем еще слышалась робкая осторожность. — После войны программа изменилась. Академия выпускает гораздо больше учеников. Шино-кун... он теперь там преподает, и часто выводит свои классы на практические занятия на полигоны как можно раньше.
— Абураме стал учителем в академии? — Саске позволил себе едва заметно вскинуть бровь. Это действительно было для него новостью, выбивающейся из его представлений о бывших одноклассниках. — Сложно представить его в толпе детей. Он ведь всегда предпочитал молчать.
Уголки губ Хинаты дрогнули, и на её лице появилась едва заметная, но искренняя улыбка.
— О, ты бы удивился, Саске-кун. Он очень терпеливый наставник. Дети его любят, хотя поначалу, конечно, пугаются, когда прямо из-под кожи выползают намекомые... А Киба часто заглядывает к нему на тренировки с Акамару, чтобы показать ребятам совместные техники.
Лед между ними дал первую, крошечную трещину. Разговор потек медленно, осторожно прощупывая почву и перекатываясь через небольшие паузы, но с каждой минутой становясь всё более естественным.
Напряжение, висевшее в воздухе, рассеялось, уступив место тихому домашнему уюту. Хината, окончательно расслабившись, начала рассказывать о том, как сильно расширилась инфраструктура Конохи, пока он пропадал. Она рассказала о новых торговых рядах за резиденцией хокаге, о реконструкции кварталов и о том, как её младшая сестра Ханаби всё увереннее берет на себя обязанности будущей главы клана.
Она сама не заметила, как перестала прятать взгляд и нервно теребить край своей юкаты. Оказалось, что с Саске Учихой вполне можно разговаривать.
А Саске оказался на удивление хорошим слушателем. Он ел рис и не перебивал, лишь изредка вставлял короткие, емкие комментарии или задавал уточняющие вопросы. Он слушал её мягкий голос, наблюдал за тем, как оживает её лицо, когда она говорит о друзьях и деревне, и жадно впитывал каждую деталь. Для него это не было пустой светской беседой. Он заново открывал для себя человека, который был хозяйкой его дома эти два года.
За эти полчаса за столом они узнали друг о друге больше, чем за всё время их формального брака.
Когда ужин подошел к концу, Хината аккуратно собрала пустые тарелки. Внутри неё разливалось странное, непривычное спокойствие. И хотя она продолжала повторять себе, что это всего лишь сделка о перемирии на тридцать дней, где-то глубоко внутри неё, под защитным панцирем, начало зарождаться крошечное теплое чувство. Чувство того, что, возможно, этот месяц будет куда приятнее, чем она себе представляла. Кажется, Саске был не таким ужасным. По крайней мере, в домашней обстановке он вел себя, как... обычный человек?
— Я помою, — его голос прозвучал низко, почти в самую макушку.
Его большая, теплая ладонь потянулась к фарфоровой тарелке, которую Хината как раз собиралась опустить в раковину. Их пальцы на мгновение соприкоснулись — её, тонкие и слегка прохладные, и его горячие. Она замерла, словно завороженная, не в силах сдвинуться с места. Спиной она физически ощущала исходящий от него сильный, ровный жар, который, казалось, проникал сквозь ткань одежды, согревая её саму изнутри. Стоило ей сделать неглубокий вдох, как легкие наполнились его запахом — терпким, глубоким, с едва уловимыми нотками ночной прохлады. Этот аромат пьянил, намертво врезаясь в подкорку, и теперь навсегда ассоциировался у неё с этим вечером. Как только она убедилась, что он надежно перехватил тарелку, она торопливо кивнула. Пытаясь скрыть пылающее лицо за упавшей на глаза челкой, девушка буквально выскользнула из пространства между ним и столешницей и спешно покинула кухню.
Саске остался один. Он включил воду, и мерный шум льющейся струи заполнил наступившую тишину.
Он машинально водил губкой по гладкому фарфору, глядя перед собой невидящим взглядом. В воздухе всё еще витал едва уловимый шлейф её фиалкового шампуня, смешанный с запахом специй.
Саске не любил Хинату.
Если быть до конца честным с самим собой — она ему даже не нравилась. В его понимании «нравиться» означало осознанный интерес, совпадение характеров, какую-то общность взглядов. Но они были абсолютно полярны. Она была мягкой, уступчивой, сотканной из долга и тихой, болезненной преданности другому человеку. Она была слишком правильной. Слишком хрупкой для того темного, изломанного мира, в котором Саске привык существовать. Любовь в его жизни всегда была синонимом боли, крови и разрушения. Он не хотел любить.
И всё же... что-то его привлекало.
Что-то тянуло его к ней с пугающей, непреодолимой силой. Это не была страсть в привычном понимании, не был юношеский трепет.
Стоя у раковины, он вспомнил, как участилось её дыхание, когда он завязывал ленту на её волосах. Вспомнил, как забилась жилка на её нежной шее. Как она сжалась, когда он перехватил нож из её рук. Его привлекала эта реакция. Его завораживало то, как её хваленая выдержка принцессы бьякугана рассыпалась в прах от одного его шага навстречу.
Его привлекал её запах, которым пропитался этот дом. Привлекала та безмолвная, упрямая сила, с которой она переносила одиночество.
Саске, привыкший к кричащим эмоциям Сакуры или неугомонному шуму Наруто, находил в тишине Хинаты странное, магнетическое успокоение. Она была как глубокий, тихий омут, в который хотелось погрузиться после многолетней войны с самим собой.
Он выключил кран и поставил чистую тарелку на сушилку, опершись уцелевшей рукой о край раковины.
Он не любил её. Но он вдруг до одури захотел стать тем единственным, кто заставляет её краснеть. Захотел стереть из её памяти любые мысли об Узумаки. Захотел прикасаться к ней так, чтобы она дрожала не от страха, а от чего-то совершенно иного. Это была не любовь. Это был чистый, первобытный инстинкт собственника и извращенная, жадная потребность сломанного человека привязать к себе свой единственный источник тепла.
И на то, чтобы превратить это странное притяжение в невидимые, но прочные цепи, у него оставалось двадцать девять дней.
