Точка распада

      Целую неделю Сакура готовится к этой роли с той же безжалостной педантичностью, с какой когда-то училась выгрызать чужие жизни у смерти.       Разработка нового Хенге, контроль и заучивание повадок до автоматизма. Постановка взгляда перед карманным зеркалом — снова и снова, пока не начинают слезиться глаза. Лёгкий вздёрнутый подбородок. Прямая, бескомпромиссная улыбка. Яркость в каждом движении.       Рин не была застенчивой, как могло бы показаться по её редким сохранившимся фотографиям. Она была упрямой, светлой, до раздражения живой — той самой девочкой, которая улыбалась миру даже когда мир уже скалился ей в лицо. Именно за это в неё намертво вгрызся Обито. Так указано в документах. И именно это Харуно предстоит воссоздать до последнего, неуловимого глазом штриха.       А ещё — книги. Десятки тяжёлых томов по истории древних артефактов, которые Учиха молча приносит из закрытой клановой библиотеки. Названия, датировки, школы резьбы по камню эпохи Мудреца Шести Путей, особенности энергетического резонанса печатей Узумаки на ритуальных подвесках. Информация, которую нормальный человек не уложил бы в голове и за полгода, а Сакура впитывает по двенадцать часов в сутки, до рези в висках и чёрных точек перед глазами.       Легенду нельзя строить на пустоте. Обито общается с настоящими коллекционерами, с теми, кто десятилетиями просиживает штаны в архивах. Один неверный термин, одна фальшивая нота в произношении древнего наречия — и вся конструкция рухнет в одночасье.       В чайном доме готовиться физически невозможно. Слишком много чужих глаз, слишком тонкие бумажные стены, слишком въедливый, всё подмечающий взгляд Мадам Змеи. Один свиток с клановой печатью Учих, случайно замеченный служанкой, — и легенда Аме треснет по швам. В таких местах слухи разносятся быстрее бегущих от опасности крыс.       Поэтому Итачи настоял. Сухо, безапелляционно. Тоном, не предполагающим возражений.       И впервые за все эти долгие, выматывающие полгода Харуно проводит в его квартире так много времени. Она почти живёт тут.       Раньше — пара часов в неделю. Короткий сеанс лечения после особо грязного клиента. Совместная работа над картой, когда они вдвоём, склонившись над пергаментом, восстанавливали по обрывкам чужих воспоминаний расположение скрытых баз Дождя. Сухой обмен данными о передовой. Сакура всегда уходила быстро, потому что лишняя минута в его присутствии казалась вечностью.       А теперь она перемещается сюда после изнурительных вечерних смен и встречает рассвет среди чужих свитков, под чужим пледом, в чужой, пугающе тихой крепости, пропитанной вишнёвым табаком.       В первый день она была собрана как пружина. Каждую секунду ждала, что он надавит. Что его аура заполнит комнату леденящим холодом. Готовилась терпеть. Готовилась огрызаться. Готовилась к привычной, выматывающей войне за каждый сантиметр личного пространства.       Этого не случилось.       Учиха появляется дважды в сутки. С пугающей, выверенной точностью. Иногда застаёт её бодрствующей за свитками, иногда — спящей. Приносит новые книги. Проверяет её состояние одним коротким, цепким взглядом активированного Шарингана.       Не прикасается.       И остаётся её единственной живой нитью с внешним фронтом, с Конохой, с Шишо. Только от него Сакура узнаёт, как идут дела на южных границах Огня. Что Альянс лихорадит. Что недавние стычки в Стране Травы обошлись Конохе тремя джонинами. Что Гаара лично возглавил атаку на одну из баз Дождя и едва не погиб. Каждая такая новость — крошечный, болезненный укол в грудь. Но без них Харуно сошла бы с ума окончательно.       После — он так же бесшумно исчезает.       Минимум слов. Никакого давления.       Дискомфорт первого дня растворился пугающе быстро — к вечеру второго она уже сворачивалась на чёрном кожаном кресле у камина с очередным томом, поджав под себя ноги, как у себя дома. На третий день поймала себя на том, что машинально заняла его стол и потянулась к портсигару, чтобы переложить его на край — мешал раскладывать свитки. На четвёртый — обнаружила, что ей уютно. Просто уютно. В квартире человека, которого она полгода ненавидит всем своим естеством.       Контраст становится таким явным.       Сакура ловит себя на том, что вдыхает запах вишнёвого табака слишком глубоко. Что её плечи опускаются, когда щёлкает деревянный замок на входной двери. Что она ждёт его шагов в коридоре с чем-то, очень отдалённо похожим на облегчение. Мозг предаёт её каждую минуту, каждую секунду, и она ничего не может с этим сделать.       Что-то сместилось. И не только в ней — в нём тоже. Полгода работы бок о бок научили её читать Учиху до микромимики: до едва заметного движения скул, до того, как темнеют его зрачки за секунду до раздражения, как медленнее ложатся пальцы на стол, когда он что-то взвешивает. Она знает его рисунок наизусть. И сейчас этот рисунок плывёт — едва уловимо, но плывёт.       Будто внутри его идеального механизма сместилась одна-единственная шестерёнка.       Но Харуно предпочитает об этом не думать.       Не думать о том, как три ночи назад заснула прямо на ковре у камина, обложившись раскрытыми свитками. Тело отрубилось от элементарного истощения посреди главы о ритуальных кулонах Шодайме. А проснулась — на широкой чёрной кушетке. Укрытая тяжёлым шерстяным пледом до самого подбородка. С аккуратно подложенной под щёку подушкой, пахнущей им.       Не думать о том, что вчера, вернувшись после смены в чайном доме — измотанная, выпотрошенная, с горьким привкусом чужой грязи на корне языка, — она нашла на низком кухонном столе свежезаваренный чайник зелёного чая. Ещё горячий. Будто он рассчитал минута в минуту, когда мерцающая печать перемещения вспыхнет в его прихожей. А рядом — простая тёплая еда. Рис. Мисо. Что-то с рыбой. Без записок. Без подписей.       Не думать о той ночи, когда её скрутило приступом прямо во сне. Сознание, истощённое за день над книгами, не выдержало и подсунуло ей жуткий, кровавый кошмар. Сакура вынырнула с рваным выдохом, не понимая, где находится. Чакра в каналах закипала жидким металлом. Она не успела даже толком раскрыть глаза, не успела позвать — а ледяная ладонь уже легла ей на лоб, и тихий, размеренный голос откуда-то сверху уронил короткое: «Дыши».       Один концентрированный импульс его чакры — и паника растворилась, не успев толком сформироваться.       Сакура была в полудрёме, даже не видела его. А когда окончательно разлепила тяжёлые веки, Итачи уже не было в комнате. Казалось, что ей привиделось. Только вишнёвый табачный аромат, витающий в воздухе, оставлял отпечаток чужого присутствия.       И даже… да к чёрту, кому она врёт.       Она думает об этом. Постоянно. До пульсации в висках. До того, что среди ночи, когда квартира окончательно затихает, Харуно ловит себя на том, что прислушивается — не вспыхнет ли в прихожей печать перемещения.       Прокручивает каждое из этих недельных, выбивающихся из его привычного рисунка действий. Ищет подвох, второе дно, скрытую манипуляцию, очередной изящный ход в его бесконечной шахматной партии с ней.       Не находит. И от этого почему-то становится только хуже.       Поэтому Сакура цепляется за свою ненависть, как утопающий за обломок мачты. Заставляет себя его не очеловечивать. Это её личное, выжженное на изнанке век правило выживания.       Итачи Учиха не тот, кто способен на эмпатию. Не тот, кто проявляет тепло. Хладнокровный убийца с послужным списком длиннее, чем коридоры главного госпиталя Конохи. Та ситуация с послом в её палате была не первой и далеко не последней. Сакура знает о нём чудовищно много, копаясь в чужих воспоминаниях полгода кряду. И мрачная, отдающая металлом и пеплом слава идёт впереди него за добрый километр.       Их «отношения», если это вообще можно назвать таким человеческим словом, держатся исключительно на трёх китах: жёстком, методичном давлении, изящном прогибании её под себя и тихой, колючей, въевшейся под ноготь обоюдной одержимости. Харуно не настолько наивна, чтобы отрицать собственный вклад в это безумие.       Он просто что-то задумал. Манипулирует, делает намеренно и знает, как это влияет. Сакура в это верит.       И так легче.       Ненавидеть — легче.       А плед, чай и тёплая ладонь на лбу посреди ночи — просто часть контракта. Условия содержания ценного оперативного актива перед важной миссией. Не более.       Сакура повторяет себе это как мантру. Каждое утро. Каждый вечер. Перед каждым его появлением в прихожей.       И почти верит.       А суббота приближается с бешеной скоростью, день за днём, и вот она уже стоит перед тяжёлым напольным зеркалом в полумраке его спальни.       Фиолетовый шёлк платья кажется в густых тенях почти чёрным. Ткань стекает по бёдрам жидким металлом, а откровенный, обнажающий лопатки вырез на спине оставляет кожу голой до самой поясницы. Чужое, непривычное ощущение. Никакого декольте спереди — только закрытый высокий ворот, удерживающийся на двух крошечных серебряных застёжках на шее.       Она пытается справиться с ними уже минуту.       Пальцы предательски не слушаются. Не от нервов перед миссией — Харуно успела бесчисленное количество раз побывать на куда более грязных заданиях. Дело в платье. В том, как оно её обнажает. Она почти голая — буквально, под этим шёлком нет белья, потому что с таким платьем его не носят, через тонкую ткань будут видны лямки бюстгальтера и очертание трусиков.       Это слишком… Слишком быть в окружении большого количества людей, вот так, почти оголённой. Без какой-либо защиты и оружия, без чакры.       Снаружи, в кабинете, бесшумно щёлкает деревянный замок входной двери.       Сакура замирает.       Шагов она не слышит — Учиха никогда не позволяет себе такой роскоши, как звук. Но воздух в спальне меняется за пару секунд. Густеет. Вишнёвый табак вплетается в морозный озон, оседая на корне языка сладко-горьким, узнаваемым привкусом.       Он стоит на пороге.       Сакура не оборачивается. Просто поднимает взгляд в отражении.       Безупречный. Слишком идеальный в строгом чёрном костюме без галстука, с двумя расстёгнутыми верхними пуговицами рубашки. Чёрные волосы собраны наверх в небрежный пучок. Длинная серебряная серьга в левом ухе ловит блик от свечи.       Дьявольски красив. Господибоже. Неужели она действительно об этом думает.       Их взгляды встречаются в зеркале. Чёрные глаза Итачи скользят по ней. Медленно, буквально касаются каждой части её тела. От розовых прядей на обнажённой шее — вниз, по линии позвоночника, по изгибу талии, к бёдрам. Без тени стыда. Без капли деликатности.       Воздух между ними сгущается до плотности расплавленного стекла.       Сакура впервые за неделю видит, как его маска даёт трещину. Желваки на острых скулах напрягаются — едва заметно, на долю секунды. Зрачки расширяются, съедая чёрную радужку. Это длится мгновение, но она ловит. Потому что выучила его до микромимики.       Не успевает додумать эту мысль, как Учиха уже движется.       Бесшумно. Неотвратимо.       Останавливается прямо у неё за спиной. Не касается. Между его грудью и её обнажёнными лопатками — миллиметр пустоты, наэлектризованной до звона в ушах.       — Нравится? — Сакура усмехается, продолжая возиться с крошечными петлями. Голос звучит ровно, дерзко. — Интересно, тебе так же понравится смотреть на то, как я буду соблазнять другого мужчину? Наверняка.       Он молчит.       Это пугает сильнее любого ответа.       Раньше он всегда отвечал — резко, едко, ставя её на место одной короткой фразой. А сейчас просто смотрит. В зеркале — два чёрных провала вместо радужки.       — Не молчи. — Сакура поворачивает голову, чтобы поймать его взгляд напрямую. — Сам же придумал этот спектакль. Сам же и…       Его ладонь ложится ей на горло.       Не сжимает. Просто ложится — широко, по-хозяйски, прохладной кожей на её бешено бьющийся пульс. Прерывает на полуслове. Пальцами он охватывает её подбородок, жёстко поворачивает голову обратно к зеркалу, заставляя смотреть на собственное отражение.       — Стой ровно, — голос низкий. Тихий. Без тени интонации.       Вторая рука поднимается к застёжкам. Длинные пальцы с чёрными ногтями находят серебряные петли — точно, выверенно, как если бы он делал это сотню раз. Первая застёжка щёлкает с тихим металлическим звуком.       Сакура чувствует, как его дыхание касается её виска. Ровное. Слишком ровное.       — Знаешь, — она усмехается, не отводя взгляда от его отражения, — ты мог не приходить. Я бы справилась.       Вторая застёжка щёлкает.       Его пальцы не убираются. Скользят вниз по тонкой коже её горла — медленно, очерчивая линию ключицы. Останавливаются в ямке между ними.       — Не справилась бы, — роняет он низко.       — Это с двумя застёжками-то?       — С тем, что в твоей голове, Харуно.       Удар точно под рёбра. Невидимый, но безошибочный. Горло перехватывает, и Сакура ненавидит себя за то, что он на неё так действует. Он всегда так делает. Знает, что именно в ней сидит — каждый сантиметр её сознания. Потому что был там.       Пальцы на её ключице чуть сжимаются.       — И я пришел активировать Хенге.       Харуно хмыкает. Он достаёт серебряную цепочку из внутреннего кармана пиджака. Заводит под тканью ворота, вокруг шеи Сакуры, так чтобы артефакт не было видно, опуская зелёный камень в ложбинку между ключицами. Прохладный металл касается её груди — Сакура вздрагивает, и это движение Учиха тоже ловит.       Застёжка щёлкает.       — Контур помнишь?       Сакура коротко кивает его отражению. Схему они отработали ещё в начале недели. Кулон слишком хрупкий, тратить ресурс на репетицию они не могли: один полный пуск — и камень начнёт изнашиваться. Поэтому просто прошлись по семи тенкецу — шея, ключицы, солнечное сплетение, запястья, бёдра — пока она не запомнила последовательность наизусть. В каждой из этих точек ей придётся заблокировать собственную чакру в тот момент, когда Итачи начнёт вливать свою, и держать блок, пока контур не замкнётся через её тело петлёй.       — Помню.       — Запасной резерв нужно будет заполнить вконце.       — Хорошо.       План Б. На случай, если в саду что-то пойдёт не так и придётся тянуть Хенге дольше расчётного часа. Её собственная чакра, запакованная в кулон поверх его активации — последняя страховка.       — Будет неприятно, может быть больно. — Учиха делает короткую паузу, а потом добавляет: — Скажи мне остановиться, — роняет он тихо. — И я остановлюсь.       Голос звучит у самого её виска.       Сакура замирает. Сердце сбивается с ритма, ударяет под рёбра один раз — слишком сильно, слишком громко.       В зеркале их взгляды снова сходятся. Чёрные глаза Учихи — без капли давления, без привычной собственнической стали. Только завуалированный вопрос. Прямой. Жестокий именно своей прямотой, потому что возразить — значит признать, что есть в этом что-то интимное. А промолчать — значит согласится.       Сакура молчит.       Что-то медленно, неотвратимо трескается в груди — там, где она полгода держала между ними стену.       — Постарайся не шевелиться, — выдыхает он ей в висок.       И опускает пальцы ниже.       Подушечки большого и указательного пальцев скользят по её шее — медленно, отслеживая выпирающие позвонки, спускаясь к выступу седьмого. Прохладно. Точно. Каждое касание — выверено настолько, что больше похоже на извращённую ласку. Но Сакура чувствует, как под кожей загорается дорожка следом за его пальцами.       Он начинает с шеи.       Подушечки указательного и среднего пальцев ложатся точно на пульсирующую артерию слева. Первый импульс чакры — ледяной, обжигающий, мгновенный — просачивается под кожу. Сакура коротко выдыхает через зубы.       — Ты слишком нервничаешь. Дыши ровнее, — голос Учихи звучит тише, чем должен.       — Я дышу.       — Нет.       Он чуть сильнее давит на точку под её челюстью.       — Давай в такт со мной.       Сакура чувствует, как его собственное дыхание у её виска становится медленным, размеренным. Глубокий вдох. Долгий выдох. Она ловит ритм против воли — и пульс под его пальцами выравнивается.       Когда он переходит к её правой ключице, Сакура уже не делает вид, что это просто активация техники. Она напрягается всем телом, не возражая, отдаваясь волне жидкой лавы, разливающейся по венам от его рук.       Невозможно отрицать то, что уже давно началось.       Холодная подушечка указательного пальца проходит по линии ключицы — от ямки у горла до выступа плеча. Останавливается в точке у основания. Импульс. Замыкание.       — Что чувствуешь, Харуно? — он говорит так тихо, что ей приходится напрячься, чтобы расслышать.       Сакура понимает, о чём он спрашивает, чувствует это физически — внутри треск, как будто лопается бетонная плита между ними и с грохотом начинает осыпаться. Она открывает рот — сказать что-то едкое, что-то злое, что-то, что вернёт их к привычной партии. Не находит слов. И говорит правду.       — Жарко.       — Хорошо.       Что-то в её груди обжигает, безвозвратно, окончательно.       Учиха переходит к её левой ключице.       Импульс. Сакура коротко выдыхает.       В зеркале она видит его лицо. Безупречная маска. Но зрачки в чёрных глазах расширены так, что радужка почти исчезла, и Сакура цепляется за это взглядом — потому что только это даёт ей понять, что не она одна сейчас ходит по лезвию собственного сознания. Что не она одна борется со странным, голодным желанием податься назад и упереться лопатками в его грудь, направить его руку вниз — к груди. А потом ниже.       Чёрт.       — Солнечное сплетение, — роняет он. — Сделай шаг назад. Так удобнее.       Итачи как будто читает её мысли. Его левая рука обходит её сбоку, накрывая широкой ладонью её живот через шёлк платья. Прямо на диафрагме. Тепло его кожи прошивает её тело электрическим разрядом. И одним движением он толкает её к себе, прижимая одной рукой.       Спина — к его груди. Между ними не остаётся ни миллиметра пустоты. Она чувствует, как поднимаются и опадают его рёбра при дыхании — чуть быстрее, чем должны.       — Это нормально? — он спрашивает у её виска.       — Что?       — Касаться тебя так.       Снова. Прямой вопрос. Без давления, без приказа. Только спокойное, выверенное ожидание ответа.       — Это часть техники, — Сакура слышит, как хрипло звучит её собственный голос.       — Я спрашиваю не про технику.       Долгая, тягучая пауза.       Сакура смотрит в зеркало. На его длинные пальцы у себя на животе. На его лицо за её плечом. На то, как он ждёт — терпеливо, неотвратимо, без тени принуждения. Её ломает.       — Не убирай руку, — тихо роняет она.       Это не «да». Но и не «нет». И они оба понимают, что именно она сейчас сказала.       В чёрных глазах Учихи на долю секунды вспыхивает что-то — Сакура не успевает назвать это, но узнаёт. Узнаёт, потому что то же самое сейчас горит у неё под рёбрами.       Импульс по солнечному сплетению. Сильнее предыдущих. Сакура коротко стонет сквозь зубы — холодная чакра прошивает грудную клетку, замыкается на камне на её груди. Ладонь Учихи на её животе чуть сжимается, собирая шёлк в складки.       — Запястья.       Свободной рукой он берёт её правую руку. Длинные пальцы охватывают тонкое запястье полностью, большой палец ложится на тенкецу под основанием большого пальца. Импульс. Замыкание.       Он молчит секунду. И опускает её руку.       Меняет расположение рук, оставляя одну на диафрагме. Скользит по животу. Берёт левую. Касается тенкецу. Импульс. Но в этот раз его большой палец задерживается на её запястье — медленно скользит по венам, прослеживая их синюю линию вверх, к локтевой ямке. Сакура чувствует, как у неё подгибаются колени.       — Бёдра, — он опускает её руку.       Обходит её сбоку и опускается на одно колено.       Сакура замирает.       Итачи делает это без секунды промедления, без капли неловкости — выверенно, спокойно. В зеркале Харуно видит, как он смотрит на неё снизу вверх. Чёрные глаза. Расширенные зрачки. Маска, державшаяся всю неделю, окончательно идёт трещиной.       — Можно?       Одно слово. Тихое. Хриплое.       Сакура сглатывает, её прошибает током вдоль позвоночника. Она рассеянно кивает. Не доверяет голосу и не может поверить, что он спрашивает разрешения.       Его левая ладонь медленно ложится ей на голень и ползёт по коже плавно, цепляя шёлк платья, поднимая его вверх, сминая. Харуно прикусывает нижнюю губу, не забывая ни на секунду, что на ней нет белья. Учиха не разрывает зрительного контакта, и её от этого плавит.       Крупная ладонь доходит до бедра. Сначала с внешней стороны — находит точку тенкецу. Импульс. Замыкание. Но ладонь не убирается — скользит выше, к косточке тазовой, обводит её большим пальцем.       — Учиха… — выдыхает Сакура.       — Я остановлюсь, если скажешь.       Снова. Прямой вопрос, замаскированный под утверждение. Снова — выбор, который он оставляет ей.       Сакура не отвечает. У неё нет внутренних сил возразить — есть тупое пульсирующее желание, чтобы он просто не останавливался.       Его рука переходит на левое бедро. Импульс. И снова — пальцы задерживаются. Большой палец скользит по внутренней стороне её бедра — медленно, едва касаясь.       Он испытывает её, не переходя черту, когда она, черт возьми, так близко.       Сакура прикрывает глаза на секунду, глубоко вздыхает. Когда открывает глаза — он уже поднимается на ноги, вдоль её тела и нависает. Слишком близко, слишком жарко. Сакура чувствует как покрывается испариной.       — Финальное замыкание, — роняет он.       Учиха снова обходит её и встаёт прямо за её спиной — вплотную, без миллиметра воздуха. Его грудь касается её обнажённых лопаток. Сакура чувствует прохладу его рубашки, мерный стук его сердца, дыхание. Она чувствует слишком явно просочившийся в неё на клеточном уровне аромат вишнёвого табака, и ей хочется… блядскийбоже. Ей хочется выгнуться. Хочется больше. Теснее.       Но она глубоко дышит и не совершает лишних движений.       Левая ладонь ныряет под ворот и ложится поверх кулона, накрывая камень и часть её груди. Правая — на правое бедро, удерживая её спереди.       В зеркале — их отражение. Он за её спиной, выше на полголовы. Его руки на её теле. Её собственный пульс, бьющийся у горла так, что видно невооружённым глазом.       Итачи замыкает.       Чистая, обжигающая льдом энергия Учихи прошивает её насквозь — от груди через живот, к бёдрам, обратно вверх к шее. Сакура коротко стонет сквозь зубы. Это больно. Это так чертовски близко. Это слишком много его в ней одновременно — и не только чакры.       В зеркале она видит, как меняется.       Розовые пряди темнеют до густого каштана. Зелёная радужка плавится в карюю. Скулы округляются. Подбородок смягчается.       Мирин. Не точная Рин — приближённая. Достаточная, чтобы Обито вспомнил.       Но взгляд в отражении — её. Бескомпромиссный, упрямый, горящий зелёным сквозь карий.       Итачи не отпускает.       — Мне не нравится чужое лицо на тебе, — звучит слишком грубо и низко.       Он отступает.       Резко. С усилием. Так, будто отстраниться стоило ему больше, чем замкнуть технику. Складывает руки за спиной — безупречная позиция шиноби. Маска возвращается. Но Сакура видела надлом. И Итачи знает, что она видела.       — Нам пора, — он разворачивается к двери. — Жду в коридоре. Две минуты.       Учиха уходит.       Сакура остаётся одна перед зеркалом, глядя на чужое лицо с её собственными глазами. На фантомные следы его рук по всему телу. На пульс, бьющийся у горла. На шёлк платья, который всё ещё помнит хватку его пальцев на её животе.       Сорок минут назад это было начало миссии. Привычная ненависть. Ожидание взаимной резкости.       Сейчас — что-то, чему она пока не находит названия.       Но знает: что-то только что треснуло между ними. И обратной дороги уже нет.

       ***

      Незарегистрированная печать перемещения вспыхивает багровым в небольшом боковом флигеле особняка Хидейоши. Пространство выкручивается наизнанку — тошнотворное, клокочущее чувство глубоко под рёбрами — и Сакура с глухим стуком оказывается на полированном паркете, ладонь Итачи плотно лежит на её пояснице, удерживая от падения.       Она делает короткий выдох. Восстанавливает равновесие. Поправляет тонкие лямки платья на плече.       Они в небольшой проходной комнате — приватный пункт прибытия для гостей высшего круга. Никаких охранников, никаких лишних глаз. Только два бумажных фонаря по углам, низкий столик с зеркалом и две створки чёрных дверей, ведущих в основное здание.       Итачи бесшумно убирает руку с её поясницы. Подходит к зеркалу, проверяет манжет рубашки. Сакура ловит на себе его короткий, оценивающий взгляд через отражение — маска Мирин держится идеально.       — Готова? — он не оборачивается.       — Готова.       Они переступают порог в основное крыло.       Удар.       Невидимая стена Сендзю Ган Ин обрушивается на плечи бетонной плитой. Сакура чувствует это всей системой каналов — собственная чакра в её теле сжимается, отступает, уходит в инстинктивную, глухую оборону, как улитка в раковину. Воздух в лёгких на полсекунды превращается в стекло. Голова кружится — резко, тошнотворно.       Кулон на её ключицах мгновенно оживает. Камень становится обжигающе тёплым через тонкий шёлк — Сакура физически чувствует, как он начинает пульсировать в унисон с её сердцем, жадно вытягивая чакру Итачи через невидимую нить связи. Маска Мирин держится. Каштановые волосы остаются каштановыми. Карие глаза — карими.       Хватка Итачи на её локте — он подхватил её, как только ударил барьер, — чуть сжимается. Сакура коротко выдыхает через нос и заставляет себя расслабить плечи.       Час пошёл.       Зал заливает золотистым, дымным светом современных хрустальных люстр под высоким сводчатым потолком, дополненных десятками свечей в чёрных кованых подставках вдоль стен. Контраст намеренный: древнее поместье, переосмысленное под современный вкус. Чёрный лакированный пол отполирован до зеркального блеска. Стены — тёмное дерево с инкрустацией клановыми гербами. Звуки струнного квартета вязнут в плотном облаке запахов: дорогой табак, терпкое сливовое вино, ладан, и что-то под всем этим — едва уловимое, металлическое.       Гости — Учихи, исключительно Учихи. Десятки. Может, под сотню.       Одежда — современная вечерняя, в строгом клановом стиле. Чёрные смокинги, тёмные хаори поверх рубашек у старших, клановые броши с веером на лацканах. Женщины в длинных платьях глубоких тонов — винный, изумруд, чернильно-фиолетовый. Открытые спины. Алые акценты в украшениях и помаде. Никакого скромного целомудрия. Это клан, который не стесняется власти, силы и красоты.       Сакура в своём фиолетовом шёлке вписывается так, словно её сшили под этот зал. И от этого ей мерзко. Мерзко быть частью этого. Притворятся будто ей тут нравится. Будто это великая честь.       Потому что все они причастны к началу войны и ведут её. Потому что некоторых она уже видела, видела их воспоминания, мысли. Их жестокость.       Вон тот, у дальней колонны — с седой прядью и тяжёлым перстнем. Месяц назад она видела в его сознании причастность к продаже пленных детей в лагеря Дождя. Под локтем у него теперь — жена в платье цвета запёкшейся крови.       Ещё один. У струнного квартета. Месяц назад оставил Аме синяки от запястий до ключиц, с переломом в двух местах, хорошо что лишь в иллюзиии. Но он получал удовольствие избивая её. Буквально кончил под хруст кости. А сейчас улыбается своему собеседнику. Безмятежный, гордый, уверенный в себе. Сукин сын.       Они её не видят. Не догадываются, что все их грязные дела и секреты прямо тут. В ней и Сакура прекрасно знает, что придет время расплаты. Для каждого ублюдка в этом зале.       Для каждого чьи глаза — одинаково чёрные, одинаково цепкие.       Она чувствует первые взгляды.       Не на неё лично — на них с Итачи как на явление. Мужчины у дальней стены переглядываются. Женщина с бокалом красного вина замирает на полпути ко рту. Кто-то негромко произносит что-то соседу.       — Почему все так смотрят? — Сакура едва шевелит губами, продолжая лёгкую, безмятежную улыбку.       — Я редко появляюсь со спутницей, — голос Итачи звучит ровно. — За последние пять лет — третий раз.       — И каждый раз это что-то значит.       — Именно.       Сакура переваривает это на ходу. Итачи Учиха, наследник главной линии, личный аналитик при верхушке Мадары — не водит женщин публично без причины. И вот — она.       Это заставляет еще сильнее напрячься.       Итачи ведёт её плавно, без спешки. Они движутся вдоль южной стены, где в подсвеченных нишах выставлены клановые артефакты. Сакура заставляет себя замедлиться у одного из них — древняя бронзовая курильница, тонкая работа, покрытая патиной времени.       — Эпоха Раннего Сэнгоку, — произносит она вполголоса, скорее себе. — Печать резчика на нижнем кольце. Если присмотреться, видны три знака — это подпись мастера Кояма. Их по миру всего шесть, и большинство — в частных коллекциях.       — Точно.       Голос за спиной. Женский, жесткий с легкой выдержанной как долголетненее вино хрипотцой.       Сакура поднимает взгляд. Перед ними останавливается пожилая женщина — стройная, с прямой, как клинок, спиной, в тёмно-сером закрытом платье с алым поясом. Седина уложена в строгий низкий узел. Лицо изборождено морщинами, но глаза — острые, как у молодого охотника. Она держит в руках мундштук с тлеющей сигаретой.       — Кояма-сэнсэй умер семьдесят лет назад, — продолжает женщина, разглядывая Сакуру с откровенным интересом. — И его подписи научились подделывать ещё при его жизни. Но настоящие — да, всего шесть. И две из них здесь. — Она наконец переводит взгляд на Итачи. — Племянник.       — Ханико-обаа-сама, — Итачи склоняет голову с безупречной, выверенной учтивостью. — Я не мог пропустить ваш день.       — Лжёшь, — Ханико затягивается, выпускает тонкую струю дыма мимо его лица. — Ты приехал не ради меня. Но я польщена твоим тактом. — Её глаза наконец задерживаются на Сакуре. — А это…       Сакура внутренне напрягается. Ханико Учиха. Та самая, в честь которой устроен приём. Жена Ихари. Не просто хозяйка вечера — фигура, на которой держится южная фракция клана.       И она первая, кто к ним подошёл.       — Позволь представить, — Итачи делает короткий жест в её сторону. — Мирин. Специалист по древним артефактам. Я пригласил её оценить часть коллекции.       — Мирин, — повторяет Ханико медленно, словно пробуя имя на вкус. Её взгляд скользит по лицу Сакуры — цепкий, профессиональный, отмечающий каждую мелочь. — Откуда вы родом, дитя?       — Северные провинции, госпожа. Деревня Сатоми-но-Ока. Маленькая, вряд ли вы о ней слышали.       — Знаю, — Ханико затягивается. — Там жил коллекционер Гэндзо. Умер лет десять назад, его коллекция разошлась по аукционам.       — Я застала её закат, — кивает Сакура. — Часть свитков из его собрания я каталогизировала по просьбе его внучки.       Ханико задерживает взгляд ещё на секунду. Потом усмехается уже мягче.       — Вы внесли ценный вклад, рада с вами познакомится. — Она переводит взгляд на Итачи. — Племянник, ты редко удивляешь. Но в этот раз — удивил.       — Благодарю, обаа-сама.       — Не благодари. Держи эту ценность при себе. — Ханико уже разворачивается, чтобы уйти, но через плечо роняет: — В этом зале сегодня слишком много людей, которые умеют ломать красивые вещи.       Она уходит. Сакура чувствует, как у неё под кожей пробегает короткая дрожь.       — О чем она? — тихо спрашивает Харуно, не поворачивая головы.       — Это была разведка, — отвечает Итачи. — Она доложит Ихари. К ужину о тебе будет знать вся южная ветвь.       — И?       — И это хорошо. Чем громче твоё имя в зале, тем быстрее Обито захочет посмотреть, кого я привёл.       Сакура коротко кивает. Они движутся дальше — мимо группы старейшин у камина, мимо официантов с подносами, мимо двух молодых Учих, которые провожают её взглядами слишком долго. Итачи ведёт её к колонне у северной стены — стратегически правильная позиция: спина прикрыта, обзор на весь зал, ближайший выход — в десяти шагах.       Он берёт два бокала с проходящего подноса. Сливовое вино, густое, тёмное. Сакура делает микроскопический глоток — холодный, сладкий, с тяжёлым алкогольным послевкусием. Едва смачивает губы.       И тогда, поднимая взгляд над краем бокала, она замечает его.       В дальнем конце зала, у восточной арки, ведущей в курительную комнату.       Саске.       Воздух в её лёгких на секунду, затвердевает в бетон.       Он стоит вполоборота, разговаривая с двумя мужчинами в чёрных хаори. На голову выше, чем она помнит. Плечи шире. Линия челюсти — острее, жёстче. То же бледное лицо, тот же тёмный, спокойный взгляд хищника, привыкшего, что его не трогают. Но в нём появилось что-то, чего раньше не было. Уверенность взрослого мужчины, отполированная безнаказанностью.       Рядом с ним — Карин. Сакура узнаёт её мгновенно: ярко-красные волосы, очки в тонкой оправе, цепкие пальцы на рукаве Саске. Сенсор высшего уровня. Бывший сотрудник Орочимару. После его смерти перешла к Саске.       Сакура медленно, очень медленно, опускает бокал.       Под рёбрами поднимается что-то горячее. Ярость. Густая, чёрная, выжженная, та самая, которую она столько времени хоронила под слоем профессионального льда. Кулак её свободной руки сжимается так, что ногти впиваются в ладонь до полумесяцев.       Он здесь. Дышит. Пьёт. Смеётся чему-то, что сказал его собеседник.       А Наруто — нет.       Наруто, который был её солнцем. Её братом. Который шагнул за этим ублюдком в пасть к Мадаре, потому что верил, что сможет вернуть его. И этот ублюдок его скорее всего сжёг. Просто сжёг. Прислал обгорелую куртку с засохшей кровью в Коноху как трофей.       Наруто считается без вести пропавшим. Останков не нашли.       Сакура чувствует, как пульс срывается. Бьётся в горло, в виски, в глаза. Кулон на ключицах вздрагивает — она физически ощущает, как маска Мирин напрягается под давлением её эмоций. Каштановые пряди в зеркальном отражении на ближайшем хрустальном кубке мерцают. На долю секунды. Никто, кроме неё, не заметил бы.       Но Итачи замечает.       Его рука перемещается. Не резко — плавно, естественно, как продолжение жеста, которым он только что брал бокал. Скользит с её локтя выше, вокруг её спины, и широкая прохладная ладонь ложится ей между лопаток — рядом с тем местом, где под кожей спрятана печать-связь.       Прямо на голую кожу.       Сакура коротко втягивает воздух.       Контакт — мгновенный. Через печать в её сознание просачивается его ледяное спокойствие, медленно, методично гасящее пожар. Не подавляющее — поглощающее. Большой палец Итачи делает короткое, едва уловимое движение вдоль её позвоночника. Он поглаживает кожу успокаивает.       Это сбивает с толку. Учиха приближается.       — Не сейчас, — голос у самого её виска. Тихо. Спокойно. Без тени осуждения. — Сконцентрируйся. Он тебя ещё не видел.       Сакура заставляет себя выдохнуть.       — Я знаю.       — Просто будь тут — со мной.       Она ловит его ритм — длинный вдох, долгий выдох. Пульс под кожей выравнивается. Ярость не уходит — она оседает. Превращается в тёмный, плотный осадок где-то под сердцем.       И что-то ещё.       Что-то новое.       Полгода Итачи касался её только когда было нужно. Лечить. Стабилизировать. Контролировать. Никогда — защищать. А сейчас его ладонь на её спине — это не работа. Это инстинктивный, почти животный жест прикрытия.       Сакура ненавидит то, как сильно ей становится легче от этого. Рядом с ним она слишком многое ненавидит.       — Он не должен меня узнать, — выдыхает она.       — Не узнает, ты справишься. — Итачи говорит ровно, но его пальцы на её спине чуть сжимаются.       — А если подойдёт?       Короткая пауза.       — Не если, а когда он подойдет — я разберусь. Просто доверься мне.       Сакура почти не верит тому, что от слов доверия ей не хочется фыркнуть в ответ. По правде — сейчас она ему доверяет. Поэтому она коротко кивает и делает ещё один глоток вина — теперь побольше, потому что нужно. Алкоголь смазывает острые края её ярости.       И в этот момент Саске поворачивает голову.       Их взгляды не встречаются — Сакура заставляет себя смотреть мимо него, на лепнину под потолком. Но боковым зрением она видит, как он замирает. Как медленно, очень медленно, его глаза скользят по ним — по Итачи, по ней, по руке Итачи у неё на спине. По кулону.       Карин рядом с ним напрягается. Её пальцы на рукаве Саске сжимаются. Сакура чувствует, как сенсорная аура Карин ползёт по залу — мягкая, нащупывающая, как пальцы слепого по тёмной комнате. Барьер Сендзю Ган Ин в зале не даёт ей считать чакру напрямую. Но что-то другое — эмоциональное эхо — она ловит.       Сакура заставляет себя расслабить плечи. Поворачивает голову к Итачи. Лёгкая улыбка Мирин. Ничего особенного.       — Расскажи мне про коллекцию у северного крыла, — мягко произносит она, как полагается её роли. — Я слышала, там выставлены свитки эпохи Хагоромо.       — Идём.       Они начинают медленно двигаться вдоль стены — в сторону, противоположную Саске. Сакура чувствует его взгляд на своей спине ещё секунду. Потом — он отворачивается обратно к собеседникам.       Но Карин — нет. Карин смотрит ещё долго.       Они останавливаются у длинной витрины с тремя свитками под стеклом.       Сакура делает вид, что внимательно изучает шёлк свитка. Внутри у неё — натянутая до звона струна. Она чувствует приближение Саске спиной. Не чакру. Но шаги. Тяжёлые, размеренные.       — Брат.       Голос звучит за её спиной — низкий, ровный, с едва уловимой нотой яда. Сакура не вздрагивает. Не поворачивается. Просто медленно, аккуратно выпрямляется, как сделала бы любая женщина, которой не интересен чужой мужской разговор.       Итачи разворачивается первым.       — Саске.       Короткое, сухое. Между ними — десяток метров полированного паркета и десятилетие чего-то, что Сакура никогда не пыталась понять. Кажется братья никогда не ладили. Подростком Саске постоянно конкурировал с Итачи, распылялся что будет сильнее, что превзойдет его.       От этого воспоминания хочется фыркнуть.       Краем глаза она видит, как Учиха младший останавливается в трёх шагах. Карин — на полшага позади него, цепко держа его за рукав. Её взгляд из-за очков уже впился в Сакуру.       — Не думал тебя здесь увидеть, — продолжает Саске. — Тем более — в компании.       — Это поместье нашей двоюродной тёти, Саске. Странно было бы её не поздравить.       — Странно, — Саске чуть наклоняет голову. — Ты, лично, не поздравлял её десять лет.       Пауза.       Сакура держит лицо. Лёгкая, безмятежная полуулыбка Мирин — направленная в стекло витрины, словно её совершенно не интересует семейная перепалка.       Внутри у неё — ад. Голос Саске она помнит до микроинтонации. Тембр стал глубже, но манера — та же. Полная, абсолютная уверенность в собственном превосходстве. Та же, с которой он уходил из Конохи. Та же, с которой он, видимо, убивал Наруто.       Кулак под перчаткой сжимается. Большой палец Итачи на её спине снова мягко поглаживает позвоночник, отвлекает, создает якорь и это помогает. Харуно концентрируется в этом чувстве.       — Представь меня, — произносит Саске. Не просьба. Утверждение.       Итачи делает короткую паузу. И — нехотя, с холодной формальностью:       — Мирин. Специалист по древним артефактам. Я пригласил её оценить часть коллекции тёти. — Затем — в её сторону, на тон ниже: — Мирин, мой младший брат. Саске.       Сакура поворачивается медленно. Поднимает на Саске спокойный, отстранённо-вежливый взгляд. Её собственные зелёные глаза сейчас — карие. Каштановая прядь падает ей на ключицу. Голос — на полтона ниже её настоящего, с лёгкой северной интонацией, которую она отрабатывала неделю.       — Очень приятно.       Саске смотрит на неё. Долго. Слишком долго для вежливого знакомства. Его чёрные глаза скользят по её лицу, и Сакура видит, как в них мелькает что-то — не узнавание, нет. Царапина. Подсознательное «где-то я это уже…» — которое он не может ухватить, потому что барьер режет всю её чакру, а лицо — чужое.       Карин рядом с ним вздрагивает.       Едва заметно. Так, что Сакура замечает это только потому, что сама — медик, и видит каждое микродвижение. Очки Карин блестят. Её пальцы на рукаве Саске сжимаются до белых костяшек.       Она чувствует. Не Сакуру конкретно — а волну. Ярость, заглушённую кулоном, но просочившуюся через эмоциональный фон. И ещё — связь. Печать между лопатками Сакуры активна, она пульсирует под пальцами Итачи, и Карин это улавливает.       — Мирин, — произносит Саске. Голос остаётся ровным, но что-то в нём изменилось. Он проверяет. — Откуда вы знаете моего брата?       — Господин Учиха обратился ко мне через коллегу, — Сакура отвечает плавно, не отводя взгляда. — Он искал эксперта по эпохе Хагоромо. Я согласилась — для меня это большая честь.       — Эпохи Хагоромо, — медленно повторяет Саске. — И что вас в ней так привлекает?       Это уже не светская беседа. Это допрос.       Сакура чувствует, как пальцы Итачи на её спине мягко двигаются к линии талии, ложатся на шелк и слегка сжимают кожу.       — Подлинность, — отвечает она ровно. — Артефакты эпохи Хагоромо — единственные, чью подлинность нельзя подделать. Даже самый искусный мастер не воспроизведёт энергетический след того времени. Это либо настоящее, либо нет. Среднего не существует.       Саске чуть прищуривается.       — Звучит как философия.       — Скорее как ремесло. Философия — это для тех, кто не умеет работать руками.       Что-то в его взгляде дрогает. Уголок губ — едва, на миллиметр — приподнимается. Узнавание? Нет. Просто реакция на острый ответ. Учиха младший любит, когда ему так отвечают. Дерзят.       — Саске. — Голос Карин рядом с ним. Напряжённый. Сжатый. — Идём. Ихари-сама хотел тебя видеть.       Саске не поворачивает головы.       — Подожди.       — Сейчас, — Карин дёргает его за рукав чуть сильнее, и Сакура впервые слышит в её голосе настоящий, плохо скрытый страх. — Это важно.       Саске наконец отводит взгляд от Сакуры. Смотрит на Узумаки. Что-то в её лице — Сакура не видит, что именно — заставляет его коротко кивнуть.       — Брат. — Он снова поворачивается к Итачи. — Не пропадай, нам нужно поговорить.       — Увидимся.       — Мирин-сан. — Лёгкий, формальный поклон. — Надеюсь, мы ещё пересечёмся.       — Возможно, — Сакура улыбается мягко.       Они уходят. Карин почти тащит его за рукав, и Саске идёт за ней — но оборачивается. Один раз. Через плечо. Его взгляд на долю секунды цепляется за Сакуру.       Потом — отворачивается окончательно.       Они растворяются в толпе.       Сакура только сейчас понимает, что почти не дышала последние две минуты. Воздух с шумом возвращается в лёгкие. Колени едва не подгибаются.       Большой палец Итачи на её спине делает медленное, длинное движение вверх.       — Почему он так ко мне цеплялся? — Сакура отпивает ещё немного из бокала, искренне не понимая. — Неужели все твои спутницы вызывают у него такой интерес?       — У меня не бывает спутниц. — Итачи делает короткий глоток. — И дело не во мне, а в тебе.       — В смысле — во мне? Он меня не узнал, не мог.       — Не узнал. — Пауза. — Но что-то в нём узнало.       Сакура хмурится.       — Хенге меняет цвет волос, оттенок глаз, форму скул, — роняет он негромко, не глядя на неё, скользя взглядом по залу. — Но не очертания. Не то, как ты держишь голову, когда злишься. Это нельзя поймать мельком. — Короткая пауза. — Только если уже знаешь, что искать.       — И откуда бы Саске знать, что искать?       Итачи молчит секунду дольше, чем нужно.       — Оттуда же, откуда ты знаешь его походку с закрытыми глазами, — роняет Итачи, не глядя на неё. — Некоторых людей не стереть. Даже если очень хочется.       Сакура стискивает зубы. Потому что это правда — и потому что ей нечего возразить.       В его тоне — что-то, обо что Сакура спотыкается. Будто он знает гораздо больше, чем говорит, и намеренно не договаривает. Но она не успевает спросить.       — Карин почувствовала две вещи, — произносит Итачи. — Первая — опасность. От тебя. Барьер режет чакру, но не эмоциональное эхо, а ты в тот момент фонила так, что любой сенсор за десять метров вздрогнул бы.       — А вторая?       Итачи едва заметно усмехается. Холодно.       — То, как на тебя смотрел Саске. — Пауза. — Она с ним не первый год. И прекрасно знает, что так он на неё саму не смотрел ни разу.       Сакура чувствует, как у неё неприятно холодеет внутри.       — То есть она увела его из ревности.       — Из ревности и из страха. — Итачи наконец убирает руку с её спины. Сакура чувствует, как фантомный след от его ладони продолжает гореть между лопаток. — Опасная незнакомка, на которую её мужчина смотрит так. Любая утащила бы его подальше.       — Она будет проблемой?       — Возможно. Но не сегодня. — Он делает короткий глоток вина. — Сегодня она хочет одного — чтобы её мужчина был только с ней и не вляпался в неприятности.       Сакура коротко выдыхает. Закрывает глаза на секунду. Открывает.       И тогда она видит его.