Ranch in Texas

Истинная сила всегда равнодушна. Тот, кто твердо стоит на своей земле и знает цену своим когтям, никогда не станет тратить энергию на суету, рычание или пустые угрозы. В мире природы вожаки и сильные одиночки смотрят на мир свысока, с легким, холодным безразличием. Им нет дела до тех, кто суетится вокруг, пытается казаться важным или бежит в панике. Большую часть жизни они смотрят сквозь толпу, оставаясь безучастными ко всему. Но иногда среди сотен обычных, серых силуэтов мелькает кто-то другой. Человек может даже не подозревать об этом, он может просто идти мимо, согнувшись под тяжестью собственных забот или скрывая внутри глухую, невысказанную боль. Но в его осанке, в его тяжелом шаге или в случайном, не опустившемся перед чужаком взгляде сквозит редкая, гордая порода. И этот невидимый внутренний стержень заставляет даже самого холодного хищника на мгновение замереть. Ему становится скучно смотреть на остальных. Ему становится искренне интересно узнать, какая именно сила прячется за этим каменным человеческим лицом.

18.06.1968 год.

Вечер подкрадывался незаметно, крадясь по пастбищам. Солнце уже начало клониться к закату, но всё ещё висело достаточно высоко, заливая спальню густым, как мед, светом. Чон глухо пыхтит, стаскивая через голову чёрную майку, ткань цепляется за серебряное кольцо в ухе, больно дергая мочку. Он недовольно цокает, высвобождая металл, швыряя её на смятую постель, как раз в тот момент, когда с улицы долетает звонкий голос Джесс: — А ну давай резвее, Чон! Мы так до вторых петухов не соберемся! Он закатывает глаза и подходит к тяжелому шкафу, с натужным скрипом распахивая дверцы. Некоторое время он просто стоит, сканируя взглядом свой скудный гардероб. Чёрные майки, снова чёрные майки… и ещё стопка таких же. — Блять, мы что, на чёртов карнавал в Остин собрались? — недовольно рявкает он в ответ, даже не сомневаясь, что в тишине ранчо его голос долетит до самых конюшен. Снаружи доносится резкое цоканье каблуков по крыльцу — Джесс явно растеряла остатки терпения. Она влетает в комнату как разъярённая фурия, того и гляди искры из глаз посыпаться. Дверь с глухим стуком бьётся о бревенчатую стену, и девушка замирает посреди комнаты, буквально сверля полуголого Чона взглядом. На ней короткая рубашка, едва прикрывающая ребра и дерзко открывающая живот, в паре с низко посаженными светло-синими джинсами. Кожаный пояс, судя по всему, затянут чисто для декора — висит себе свободно, болтаясь на бедрах, как сопля. Широкие поля ковбойской шляпы бросают густую тень на её лицо, скрывая глаза, но не злость. Коричневые сапоги на высокой шпильке, украшенные длинной бахромой, дробно цокают по доскам при каждом шаге. Выглядит она эффектно. И настолько же недовольно. — Ты чё ещё раздетый, болван? — возмущается она, подлетая к шкафу и бесцеремонно толкая Чона бедром в сторону, чтобы освободить себе обзор. Она заглядывает внутрь и замирает. — Срань господня, на кой черт тебе столько одинакового хлама?! — восклицает Джесс, округляя глаза до размеров серебряного доллара. — Ты что, планируешь прожить десять жизней или всерьез решил снабжать этим черным барахлом всю банду до самого Мексиканского залива? Она принимается ожесточенно перебирать майки на вешалках, шурша тканью и надеясь откопать среди этого монохромного безумия хоть что-то неожиданное. — Проклятье, я-то была уверена, что у тебя всего пара шмоток, которые ты застирываешь до дыр по кругу, а у тебя тут приданого больше, чем у богатой фермерской дочки перед свадьбой. Вот, натягивай живей! Джесс выуживает из недр шкафа вешалку с черной кожаной жилеткой и прикладывает её прямо к оголённой груди Чона. Она прищуривается, словно заправский портной, прикидывая, как грубая кожа ляжет на его татуированные плечи. Ковбой молча забирает вешалку, скидывает жилетку и натягивает на себя. Кожа ложится плотно, приятно холодя кожу и подчеркивая разворот плеч. Он коротко дергает ворот, привыкая к весу обновки. — Во, другое дело! Только… — она делает паузу, хмурясь и еще сильнее сужая глаза. — Снимай. Джесс кивает на его джинсы. Чон на секунду замирает, а затем устало запрокидывает голову назад, словно моля небеса о терпении. — Да блять… Чем тебе джинсы-то не угодили? — он переводит на неё хмурый взгляд. — Карман не того калибра? Нитка торчит не под тем углом? Она лишь хитро улыбается, явно смакуя его раздражение, и едва заметно качает головой: — Цвет не тот. Под его демонстративное и громкое закатывание глаз она снова ныряет в шкаф. Теперь под раздачу попали аккуратные стопки штанов. Ткань шуршит под её пальцами, она перебирает деним, как перебирают карты в покере, что-то отбрасывая в сторону, а что-то задерживая в руках на секунду, будто прикидывая в уме весь образ. — Нам нужно что-то, от чего у девчонок в салуне челюсти поотлетают, — бормочет она себе под нос, продолжая свои раскопки. — Чёрт, — бормочет Чон себе под нос, с силой проводя ладонью по лицу, — я так и знал, что добром это не кончится. Он скидывает джинсы, которые натянул на скорую руку ещё до её прихода, и так же небрежно отшвыривает их на кровать к вороху маек. Несколькими минутами ранее Джесс в пух и прах разнесла его «лук» для паба, влепив жирную двойку по пятибалльной шкале. Аргумент был убийственный: он «вечно ходит как под копирку», а хотя бы раз в жизни, по её авторитетному мнению, должен «выглядеть как человек, а не как тень отца Гамлета». Чон тогда, мягко говоря, прихуел от такой наглости. Но все попытки заткнуть её или выставить за дверь потерпели крах — Джесс просто пропустила его ворчание мимо ушей и отправила на второй круг переодеваний. Ей-богу, распоряжается тут, как мамаша перед воскресной службой. — Вот, — она с торжествующим видом впихивает ему в руки другие чёрные джинсы. На вид — точно такие же, как предыдущие, разве что деним чуть плотнее и строчка поровнее. Чон забирает их, обречённо вздыхая, и уже успевает всунуть одну ногу в штанину, когда она вдруг выдает на всю комнату: — Мать твою за ногу! Чон, с таким задом тебе не в седле трястись нужно, а в отдельном дилижансе ездить. Вот это объёмы! Я и не замечала, что ты так... укомплектован. Ковбой замирает в самой нелепой позе, запутавшись в штанинах, и медленно, очень медленно поднимает на неё взгляд исподлобья. Джесс, ни капли не смутившись своего «открытия», преспокойно продолжает его разглядывать, словно он — породистый жеребец на ярмарке. Поймав его тяжёлый взгляд, она только шире растягивает губы в улыбке, явно довольная произведённым эффектом. — Что? — выдаёт она, приподнимая бровь. — Хорошее мясо всегда в цене, разве нет? Натягивай давай, а то Хосок там уже, небось, весь руль обслюнявил от нетерпения. Чон с тяжелым выдохом молча втискивается во вторую штанину и рывком подтягивает джинсы, стараясь игнорировать её комментарий. Джесс лишь невинно хлопает ресницами, облокотившись о дверцу шкафа. — Нет, серьезно, Чон, — не унимается она. — Какие упражнения делаешь? Такой зачёт на деревьях не растет. Поделись секретом, а то парни в городе обзавидуются. — Сгинь с глаз моих, Джесс. Пока я не решил, что тебе самое время отправиться чистить загоны вместо Хосока. — Ой, да ладно тебе, — усмехается она, ни капли не испугавшись, и снова принимается шуршать в его шкафу. В этот момент в комнату вихрем залетает Хосок — как обычно без стука, словно границы личного пространства для него не существуют в принципе. На нем бежевые джинсы, затянутые двойным ремнем, легкая хлопковая рубашка, а поверх — добротная коричневая жилетка «звездой» на груди, которую он носит с таким видом, будто он как минимум маршал штата. Сапоги начищены, а шляпа сидит на голове так плотно, что кажется, он в ней и родился. — Какой зачёт? — Хосок непонимающе щурится, переводя взгляд с сияющей Джесс на мрачного Чона. Он прищуривается, внимательно проходясь по обновленному виду Чона сверху вниз. И в следующую секунду его лицо расплывается в широкой, пакостной ухмылке. Он картинно сгибает руку в локте, поднимая её верх, и вскидывая пальцы жестом пистолета. — Клянусь всеми койотами Техаса, это зрелище стоит того, чтобы пропустить по паре стаканчиков! Чон, если ты зайдешь в паб в этом прикиде, нам придется отбивать тебя от местных вдов палками. Хосок явно доволен — такой повод для подколок выпадает не каждый день. — Вот-вот! — тут же подхватывает Джесс, сияя так, будто это она лично сшила эти штаны. Она с торжествующим видом протягивает Чону тяжелый кожаный пояс с кобурой. Ковбой даже не пытается спорить. Он просто берет пояс и застегивает его на бедрах с таким видом, будто его под дулом винчестера заставляют наряжаться для участия в балагане. Кожа плотно обхватывает таз, кобура привычно ложится на бедро, придавая фигуре завершенную жесткость. Джесс, подпрыгнув, лихо нахлобучивает ему на голову черную шляпу и отскакивает на пару шагов. Она складывает руки на груди и оглядывает его с таким пристрастием, словно выставила его на главный ринг ярмарки. А во взгляде незамутненное торжество. — Ну всё, — довольно кивает она, ставя жирную точку. — Теперь хоть на человека похож, а не на мешок с углем. Чон хмыкает, но взгляд предательски косится на ростовое зеркало у кровати. Несколько секунд он просто изучает свое отражение. Ладно. Черт с ним. Выглядит он и впрямь охуенно. Кожа жилетки обтягивает грудь, а расстегнутые верхние пуговицы открывают вид на ключицы и загар, тронутый техасским солнцем. Отсутствие рукавов играет ему на руку: чернильные узоры татуировок хищно вьются по плечам и рукам, приковывая взгляд. Новые штаны сидят как влитые, подчеркивая мощные бедра, а сапоги, скрытые под денимом, визуально вытягивают и без того статную фигуру. Пара кожаных шнурков на запястье, цепочка, шляпа — все детали сошлись в один чертовски опасный и притягательный образ. Он чуть щурится, оценивая общую картинку. И, пускай признавать это вслух он не станет даже под пытками, у Джесс действительно есть вкус. Она не просто переодела его — она вытащила наружу того самого мужика, который держит это ранчо в кулаке. — У нас там пикап заведен, а лошади в конюшне уже начали шептаться, что ты решил в модели податься, — хихикает Джесс. — А давай ты и меня оденешь? — Хосок приподнимает бровь, в его голосе сквозит неприкрытая надежда на персонального стилиста. — Тебя я могу только раздеть, — бросает она через плечо и весело подмигивает, исчезая в полумраке коридора. — Двигайте копытами! Я хочу выпить так сильно, что готова пристрелить любого, кто встанет между мной и бочкой пива! Хосок озадаченно цокает языком, качая головой. — Вот ведь... — бормочет он, но всё же спешит следом, поправляя шляпу на ходу. Чон остается в комнате на лишнюю минуту. Он берет с комода флакон, делает два коротких пшика, морщась от резкого, густого аромата древесины и мускуса. Затем привычным, отточенным движением загоняет заряженный револьвер в кобуру. Щелчок металла звучит в пустом доме особенно веско. Суббота. Скотина в загонах, сено в кормушках, обход закрыт — сегодня прерия может подождать. Когда он выходит на крыльцо, закат уже вовсю полыхает над горизонтом. Небо кажется раскаленным, оранжево-красные лучи бьют в глаза, превращая пыльный двор ранчо в сцену из старого вестерна. Вдалеке истошно надрывается петух, словно возмущенный тем, что про него забыли в этой суматохе. У дома, окутанный сизым выхлопным дымом, уже рокочет пикап. У водительской двери обнаруживается Юнги — вид у него помятый, но вполне живой. Рядом стоит Джин, который, как всегда, выглядит так, будто только что сошел с обложки журнала «A gentleman from Texas»: рубашка идеально выглажена, ни одной лишней складки. Юнги кривит губы в своей фирменной манере. Вид у него такой, будто он всю ночь не по прерии шатался, а медитировал на дно стакана — сорочка примята, волосы живут своей жизнью, а в глазах застыло равнодушие, которое обычно пробивается только хорошим выстрелом или очень плохим виски. Джин на его фоне кажется воплощением порядка: его темный костюм и выправка создают четкий контраст с общей расхлябанностью банды. — По лошадкам! Едем к эскимосу Джо! — Джесс влетает на водительское сиденье с такой грацией, будто это кресло королевы. — А ну вышла! — Юнги кивает ей, ожидая, что она сейчас же освободит место пилота. — Другим разом, мелок! — Джесс, не теряя времени, ловко толкает его острым каблуком в бедро, заставляя отшатнуться. Пока Юнги делает шаг назад, восстанавливая равновесие, она с громким хлопком закрывает дверь и тут же щелкает блокировкой замка. — Вот же сучка! Открыла живо! — Юнги дергает ручку, но та лишь бессильно лязгает. Сквозь стекло видна только победная ухмылка Джесс и её подмигивание. — Да пускай едет, жалко что ли? — Хосок спокойно вклинивается в назревающую потасовку. Поймав на себе испепеляющий взгляд Юнги, он лишь пожимает плечами. — Сам виноват — нехер было дымить пятками в неизвестном направлении. Теперь сиди сзади и не вякай. Не дожидаясь, пока Юнги решит пустить в ход кулаки, Хосок открывает заднюю дверь и ныряет в салон, занимая стратегически место у окна. Чон не вмешивается. С него на сегодня хватило нравоучений и споров, поэтому он просто обходит пикап и с невозмутимым видом занимает переднее пассажирское сиденье. Юнги, наблюдая за этим маневром, вскидывает руки, едва не сбивая собственную шляпу. — Да вы вообще прихуели в край? — выпаливает он, переводя ошалелый взгляд с Чона на остальных. — Я хозяин этой развалюхи, если кто забыл! — Я тут вообще ни при чём, — Джин абсолютно спокойно разводит руками и делает деликатный жест в сторону заднего сиденья, мол, «проходите, не задерживайте очередь». Его вид при этом так безупречен, будто он и не слышит отборной брани Юнги. Тот, пыхтя от возмущения похлеще Джесс в её лучшие минуты, обреченно втискивается назад. Следом за ним ныряет Джин, с глухим стуком захлопывая дверь. Динамики тут же разрывают вечернюю тишину бодрым гитарным риффом, и пикап резко, с пробуксовкой, срывается с места. Джесс вжимает педаль в пол так, будто за ними гонятся все шерифы штата вместе взятые. Чон чуть глубже уходит в сиденье, поправляя шляпу и глядя на дорогу. Очередной обычный вечер на ранчо. Позади остается потрёпанная временем вывеска «The Walker Ranch». Её буквы, когда-то бережно подкрашенные самим Чоном, теперь быстро скрываются в густом облаке пыли, поднятом широкими колесами. В салоне тем временем начинается свой концерт. Джин и Хосок, не сговариваясь, подхватывают припев, орут вразнобой, но с такой железной уверенностью, будто они — хедлайнеры фестиваля в Остине. Хосок увлеченно отбивает ритм ладонью по обшивке двери, рискуя оставить там вмятину. Юнги зажат по центру между ними — мрачный, как грозовая туча, он сверлит взглядом лобовое стекло. Вид у него такой, будто эта дорога лично задолжала ему крупную сумму денег и не собирается возвращать. Джесс явно в своей стихии. Она перекрикивает динамики, заливисто смеется и слегка раскачивается в такт, не снимая ноги с газа. Пикап летит вперед по пустынному шоссе, оставляя за собой лишь шлейф пыли и отголоски пьяных песен, тающих в лучах заходящего солнца. — Джесс, если ты нас угробишь до того, как я сделаю первый глоток, я вернусь с того света и лично заберу твой гардероб! — кричит Хосок сквозь музыку. Она в ответ только прибавляет громкости, и машина уносится в сторону города, навстречу огням и холодному пиву. Дорога летит под колеса, а за окном проносятся знакомые пейзажи: сочные зеленые пятна пастбищ сменялись выжженными солнцем проплешинами, а редкие деревья в сумерках превращались в причудливые тени. Небо над Техасом медленно остывало, наливаясь тяжелым оранжевым цветом, словно раскаленный металл в кузнечной ванне. Чон смотрел на этот закат, и мысли невольно возвращались к тому утру. Тот короткий сон на диване казался сейчас чем-то из прошлой жизни. Он ведь едва успел закрыть глаза, чувствуя, как сознание медленно тонет в спасительной пустоте, когда рокот ворвался в дом. Сначала это был лишь далекий зуд, но через пару минут звук стал настолько плотным, что казалось, вибрирует сама обивка дивана. А потом — резкий хлопок двери и тяжелые шаги Юнги, который влетел в гостиную с таким видом, будто за ним гнались все черти преисподней. Выяснилось, что Юнги в это время вернулся на новом байке, за которым уехал ещё утром, пока на ранчо гадали, куда он пропал. Его появление и шум стали последней каплей. Байк теперь заперт в гараже под замком, а сам владелец ближайшую неделю будет знать только вкус пота и пыли в загонах, как компенсацию за нарушенный покой. Мало того, что он пропадал ни слуху ни духу, так ещё и умудрился нагнать паники этим браслетом, который якобы потерял ещё с вечера на пастбищах. Совпадение оказалось удобным: украшение нашли именно рядом со следами, и только поэтому всё не дошло до третьего наказания, которое всегда выбирает кто-то из ребят. Тот день выдался по-настоящему паршивым. Вместо заслуженного отдыха после ночного бдения на вышке, Чон получил полноценную вторую смену. Сначала Юнги со своим эффектным, но несвоевременным возвращением на новом байке съел целый час нервов и времени, а следом — звонок, который окончательно похоронил надежду на сон. Доставка корма на ранчо — это всегда испытание на прочность. Основной удар по бюджету и силам наносят свиньи: эти прожорливые твари требуют постоянного внимания и плотного рациона, чтобы «держать вес». Со другой скотиной проще — те лениво щиплют траву на пастбищах, лишь изредка требуя прикорма, а птица хоть и создает невыносимый шум, в плане физической нагрузки почти не ощущается. Но перетаскать несколько тонн в мешках по пятьдесят килограмм — это не прогулка по прерии. Даже вшестером — ребята с ранчо и доставщики, — когда каждый из парней выкладывался на полную, работа растянулась до самого обеда. Пыль от зерна забивалась в легкие, липла к потному телу, а мышцы спины к концу погрузки превратились в натянутые стальные тросы, готовые лопнуть в любую секунду. К тому моменту, когда последний мешок лег в амбар, Чон чувствовал себя так, будто по нему прошелся табун мустангов. Тело ныло тупой, изматывающей болью, и единственным желанием было рухнуть прямо там, на груду джутовой ткани, и забыться тяжелым сном. Но дисциплина взяла верх. Он заставил себя дойти до дома, смыть под ледяным душем слой грязи и осевшей кормовой пыли. Едва коснувшись головой подушки, он провалился в сон так глубоко и внезапно, словно его выключили одним ударом приклада. Проснулся он тогда ближе к восьми вечера. Голова наконец-то стала ясной, а в теле вместо изматывающей боли осталась лишь тяжесть — по крайней мере, ощущение, что его разобрали на запчасти и забыли собрать, исчезло. Снаружи доносился едва уловимый ритм музыки. Сначала Чон списал это на остатки сна, но звук становился всё отчётливее, вытягивая его из комнаты на свежий воздух. Когда он вышел на задний двор, картина сложилась сама собой. В беседке вовсю кипела жизнь: стол уже ломился от еды, а над грилем поднимался густой, сводящий с ума аромат. На решётке сочно шипел стейк — к слову, не из той самой несчастной овцы, а из нормальной говядины. Рядом дымился печёный картофель, пестрели салаты, а в ведерке со льдом запотели бутылки холодного пива. Как выяснилось, всё это пиршество организовал Юнги — видимо, в качестве немого извинения за утренний грохот и сорванный сон. Ковбой тогда устало усмехнулся, глядя на это гастрономическое покаяние, и в итоге немного смягчился: заменил отработку графика «два икс» до пятницы, то есть, до сегодня. Что касается того странного зверя, который устроил кровавую баню в лесу, задрав одну овцу и ранив другую, — он больше не объявлялся. Ни новых следов, ни примятой травы, ни подозрительного воя по ночам. Тварь словно растворилась в тенях, оставив после себя лишь дурные воспоминания и пятна крови на земле. Тем не менее, бережёного бог бережёт. Следующие две ночи они провели на вышке. Сидели наверху, прихлебывая пиво и вполголоса переговариваясь о всякой ерунде, пока лес внизу хранил полное спокойствие. В конце концов, напряжение окончательно выветрилось, и они вернулись к обычному графику с одной дежурной вышкой. Но Чон знает: эта тишина — лишь декорация. Он знает это сучье ощущение слишком хорошо, когда опасность не уходит, а просто затаивает дыхание, сливаясь с тенями. Рано или поздно хищник ударит снова. Он пока не в курсе, потрошил ли этот зверь скот на соседних ранчо, но собирается вытрясти правду из местных за стаканом виски. Есть вещи, которые не растворяются в воздухе без причины. И есть чертов закон прерии, который нельзя игнорировать: если тварь нашла кормушку и не получила пулю в морду — она вернется, обязательно. Впереди, сквозь марево жаркого воздуха, выплывает массивная вывеска «Welcome to Texas», залитая желтым светом фонарей. Буквы дрожат и мерцают в вечернем полумраке, отражаясь в пыльном стекле пикапа. Вдалеке уже проступает силуэт города: грубая линия низких зданий, щербатые вывески и цепочка уличных фонарей, которые вспыхивают один за другим, будто кто-то медленно тянет раскаленную нить через спящие улицы. Закат заливает небо густым, как патока, слоем огненных оттенков. Свет мягко обтекает крыши и пыльные обочины, растягивая тени и превращая город в шумный, живой муравейник. Под аккомпанемент своего «дикого оркестра» — ревущего из динамиков кантри, хриплого говора и раскатистого смеха — они влетают в Техас. Улицы забиты народом: кто-то подпирает спиной стены баров, поправляя тяжелые пояса, кто-то переходит дорогу, не глядя на машины, кто-то громко спорит, активно жестикулируя прямо на тротуаре. Музыка несется из каждой щели — из распахнутых настежь дверей салунов, из проезжающих фургонов, из темных подворотен. Воздух здесь плотный, тягучий, пропитанный запахом жареного на углях мяса, едких специй и дешевого пойла. Раскаленный ветер врывается в салон через открытые окна, принося с собой смесь дорожной пыли, гари и городского гула. Вместо привычного шелеста травы и пения птиц — пьяные куплеты, выкрики «Yee-haw!» и грубый хохот, летящий из каждого угла. Машины притираются слишком близко, прохожие орут во всю глотку, и весь этот хаос сливается в один мощный, пульсирующий фон, бьющий по вискам не хуже доброго бурбона. Пикап режет этот гул, как нож, оставляя за собой лишь шлейф серой пыли и запах жженой резины. Джесс снижает скорость и останавливается недалеко от нужного заведения. Двери одна за другой открываются, и ребята начинают выгружаться в этот шумный, тёплый вечерний хаос города. — Давайте, в ряд! — командует она и ставит фотоаппарат на пикап. Никто не спорит. Все становятся в линию дружно рядом с каким-то жилым зданием за спиной. Таймер запускается, и в воздухе на секунду появляется тишина перед кадром. Джесс подбегает и встаёт по центру, широко улыбаясь, ставит руки по бокам — уверенная, довольная собой и этой традицией, которую придумала. Рядом с ней стоит хмурый Юнги — взгляд такой, будто его сюда силой привели, и он до сих пор не понимает, зачем вообще всё это нужно. С другой стороны от Джесс — Хосок, наоборот, полностью в теме, понимающий зачем это всё нужно и поддерживающий эту затею с самого начала. Рядом с ним Джин — расслабленный, спокойный, с тем самым видом человека, который просто наслаждается происходящим и не задаёт лишних вопросов. Коротко говоря, кайфующий от жизни. С другой стороны, возле Юнги — Чон. Он стоит легко, без напряжения, с едва заметной улыбкой. Спокоен, как койот в тени кактуса в полдень. И прекрасно понимает, почему Юнги не любит эту з традицию. Камера отсчитывает последние секунды перед снимком, и город вокруг на мгновение будто замирает, фиксируя этот кадр на фоне пылающего техасского неба. Вспышка — и реальность снова врывается в уши. — Ух, самцы! — Джесс ловко забирает аппарат и быстро пролистывает получившиеся кадры, щурясь от яркого экрана. — Ну ещё бы! — Хосок довольно улыбается, расправляя плечи и поправляя свою жилетку с таким важным видом, будто он только что заарканил самого дикого мустанга в штате. — Это я не тебе, расслабься, — не глядя в его сторону, бросает она очередную шпильку и прячет фотоаппарат в карман. В приподнятом настроении Джесс пускается вприпрыжку в сторону паба, цокая каблуками по тротуару и оставляя Хосока позади переваривать ответ. — Сегодня мы напиваемся в хлам! — радостно выкрикивает она, вскидывая руки к небу и подпрыгивая на ходу, как ребенок, дорвавшийся до праздника. Ребята тянутся следом. Хосок кривит губы, делая вид, что смертельно обижен, хотя в глазах пляшут смешинки. Юнги наконец-то выглядит спокойным — он просто принял неизбежность этого вечера и готов плыть по течению. Джин шагает прямо за Джесс, и в каждом его движении читается предвкушение холодного бокала и густого пабного шума. Чон замыкает шествие. Он идет чуть медленнее, не суетясь, и спокойно сканирует улицу из-под полей своей черной шляпы. Вечерний город кипит, обдает жаром и выхлопами, живет своей бесшабашной жизнью, и в этом хаосе Чон находит своеобразный покой. Ему чертовски нравится его жизнь. Она простая, как выстрел в упор, и такая же надежная. В этой повторяемости — его личная крепость. Рассветы на вышке, запах потной лошадиной шкуры, пыль, въедающаяся под ногти, и бесконечная рутина, которая давно стала частью его самого. А по вечерам беседка за домом, где сценарий затерт до дыр, но ни разу не вызвал скуки: Юнги, до последнего вздоха оберегающий свой идеальный стейк, чтобы потом бесславно уснуть лицом в траве у мангала. Джесс, танцующая сама по себе, ловящая ритм, понятный только ей одной. Хосок, чьи руки в споре двигаются быстрее, чем язык. Джин, методично опустошающий тарелки с таким видом, будто это его священный долг. И, конечно, бесконечные подколы. Джесс бьет словами наотмашь, не щадя никого, и Чон давно научился ловить эти пули с ленивой ухмылкой. Они знают друг друга слишком долго. Здесь не нужны красивые слова о преданности или пафосные тосты. Это просто семья, спаянная годами работы, общей пылью и редкими минутами тишины в прерии. Джесс влетает в паб первой, и зал тут же отзывается на её появление: из разных углов доносятся приветственные возгласы и свист — кто-то узнаёт её по голосу, а кто-то просто заранее скалится в улыбке, зная, что если эта девчонка пришла, вечер перестаёт быть томным. — Популярная же, сучка, — ворчит Юнги, недовольно кривясь. Вид у него такой, будто он встал не с той ноги, а по дороге ещё и умудрился вступить в неприятности. Он явно настроен сегодня не на общение, а на то, чтобы как можно быстрее припасть к источнику. Они заходят следом, один за другим толкая тяжёлые маятниковые двери. Дерево хлопает за спинами, отсекая дорожную пыль, и внутри сразу накрывает густой волной тепла, табачного дыма и крепкого хмеля. На небольшой сцене в углу лениво, но уверенно перебирает струны оркестр. Звук банджо, резкий и задорный, тянет за собой всю мелодию, задавая тот самый ритм, под который ноги сами начинают отстукивать по дощатому полу. Чон обводит зал тяжелым взглядом. На него тоже оборачиваются — его персона всегда притягивают внимание, но он пропускает эти взгляды сквозь себя, как пули мимо цели. Сегодня в пабе Старины Джо яблоку негде упасть: столы забиты до отказа, голоса сливаются в один неразборчивый гул, перекрываемый звоном посуды, давя на чуткий слух Чона. Но их привычные места, к удивлению, пустуют. Джесс уже успела оседлать барный стул и вовсю щебечет с кем-то из местных, сверкая глазами. Парни рассаживаются рядом, заполняя пространство привычным шумом и запахом кожи. Чон присаживается с края, чуть в стороне, занимая позицию, с которой виден весь зал и вход. Шум накатывает волнами — раскатистый смех, стук тяжелых кружек о стойку, звонкое банджо — всё это бьет по ушам. — Плесни-ка как обычно, приятель! — бросает Хосок бармену, даже не дожидаясь, пока тот расставит стаканы перед другими. Бармен, который до этого возился к ним спиной, неспешно оборачивается на голос Хосока. — Чёрт меня подери! Ставлю четвертак, что Старина Джо всё-таки нашёл эликсир молодости и выпил его в одно рыло! — шокировано выпаливает Хосок, едва не роняя челюсть на стойку. Перед ними стоит совершенно незнакомый парень. На нем ладно сидящая шляпа, открытая и расслабленная улыбка обнажает ямочки на щеках. Видно, что он привык к таким стихийным наскокам местных ковбоев, и держится уверенно, по-техасски. — Тогда гони свой четвертак, — смеётся новый бармен, ловко перекидывая полотенце через плечо. — Что будете, парни? Он обводит компанию быстрым, оценивающим взглядом. Его глаза задерживаются на каждом, но на секунду дольше — на Чоне. Ковбой сидит с самого края, молчаливый и неподвижный, как скала, опираясь локтем о полированное дерево. Он не вмешивается в общий треп, просто наблюдает, и этот тяжелый, изучающий взгляд явно не проходит бесследно. — Пенного налей, — ровно роняет Юнги. Он даже не поднимает головы, глядя на парня из-под низко опущенных полей шляпы. Бармен принимает заказ и отвечает ему таким же прямым, неожиданно серьезным взглядом. В воздухе на мгновение натягивается невидимая струна — странное напряжение, в котором нет открытой враждебности, но чувствуется какая-то негласная проверка на прочность. Чон чуть щурится, вглядываясь в черты незнакомца. В этом парне есть что-то знакомое: тот же разворот плеч, та же спокойная складка у губ, что и у Старины Джо, хотя парень был явно не из местных семей, которые Чон знал как свои пять пальцев. Ничего подозрительного — просто слишком знакомые черты, спокойное лицо, чем-то напоминающее Старину Джо, хотя это явно не он. Парень отворачивается и быстро берется за работу. Стеклянные кружки с пивом появляются на дереве синхронно — он ловко, одной рукой, подхватывает сразу пять штук и расставляет их перед компанией с точностью профессионального стрелка. — Неужели старый пердун Джо взялся за старое? — подает голос Джесс с другого конца стойки, уже приложившись к ледяному напитку. Бармен улыбается, переводя на неё взор и неспешно вытирая полотенцем пустой бокал. — Он, в принципе, и не прекращал, — философски замечает он. Джесс тут же подается вперед, едва не расплескав свое пиво. В глазах загорелся азарт — она поймала самую горячую сплетню дня. — Святые угодники! — перебивает она его на полуслове. — Неужели наш старик решил уйти на покой и больше не вернётся в этот свинарник? На секунду взгляд парня невольно скользит вниз, задерживаясь на глубоком вырезе её рубашки, но он тут же возвращает его к лицу, ухмыляясь спокойно и уверенно. — Если конная навозница Сьюзи его наконец отпустит, — он пожимает плечами, — то, может, и вернётся. Джесс недовольно фыркает и с размаху ударяет ладонью по стойке, отворачиваясь с видом оскорбленной добродетели. — Бьюсь об заклад, эта ведьма заперла его в амбаре и выдоит из бедняги всё до последней капли! — восклицает она, и по залу разносится её заливистый хохот. Хосок прыскает со смеху, не выдерживая накала страстей, и через секунду к нему подключается Джин — тот смеется почти беззвучно, одними плечами, но так, когда внутри всё буквально разрывает от абсурдности ситуации. Парень за баром улыбается ещё шире, качая головой. Байки про Старину Джо и его амурные похождения к Сьюзи — это местный фольклор, который никогда не стареет. Чон и Юнги лишь переглядываются. В этом коротком взгляде читается привычное «ну, началось». Они остаются двумя островками спокойствия в этом океане пабного хаоса, лениво потягивая холодное пиво и наблюдая за представлением. — Он обещал мне принести чертовски убийственный бурбон и гитару, — продолжает Джесс, прикончив добрую половину кружки и облизнув пену с губ. Бармен продолжает протирать стаканы, двигаясь размеренно и уверенно, прямо напротив Джина. Чистое стекло поскрипывает под его пальцами. — Не только тебе он наобещал, — отвечает он с легкой усмешкой, не прерывая работы. — Чертов ублюдок! — Джесс округляет глаза, картинно хватаясь за сердце. — Тебе он тоже бурбон обещал? — Десять литров, — спокойно чеканит парень. У Джесс вырывается долгое, удивленное «О-о-о», а брови взлетают едва ли не до полей шляпы. — Жду с начала недели, — добавляет он с тем же невозмутимым видом, — но пока трезвый, как монах в день кукурузного фестиваля. — А чё ты тут тогда? Заменяешь его, пока он там «доится»? — спрашивает Хосок, перетягивая внимание на себя и закидывая в рот горсть соленых орешков. — Заменяю, ага, — фыркает парень, ловко выставляя чистый бокал на полку. — На свои десять литров работаю. Отрабатываю, так сказать, аванс, которого ещё в глаза не видел. — Ебать-копать, так этот старый лис тебе еще и условие поставил? — прыскает со смеху Джин, расслабившись. — Он что, возомнил себя чертовым губернатором Техаса? Решил ввести трудовую повинность в отдельно взятом салуне? Намджун на мгновение замирает, чуть прищурившись, смотря на Джина. Задерживается дольше, чем того требует простая вежливость. — Типа того, — он пожимает плечами, и по его лицу разливается ленивая ухмылка. — Пока старик развлекается с тётушкой Сьюзи, кому-то же надо следить, чтобы этот салун не разнесли по кирпичикам. Хосок, чьи глаза уже блестят от первой порции пенного, подаётся вперёд, едва не задевая локтем солонку. Любопытство в нём сейчас бурлит похлеще, чем алкоголь. — К слову, — он прищуривается, вглядываясь в черты бармена, — вы с Джо родственники? Дед твой, что ли? Уж больно выправка знакомая, хоть ты и помоложе будешь. — Да, дед, — спокойно отвечает парень, не прерывая своего занятия. — Намджун, кстати. Он откладывает полотенце и протягивает широкую ладонь через отполированную стойку. — Хосок, — отзывается мгновенно, с энтузиазмом впечатывая свою руку в ладонь бармена. — Чёрт возьми, да у вас даже имена на один лад! Намджун смеётся, и этот звук гармонично вплетается в звон банджо за спиной. Затем он переключает внимание на Джесс. Он берет её ладонь осторожно и плавно, явно намереваясь по старой традиции запечатлеть вежливый поцелуй на тыльной стороне руки. Юнги, наблюдающий за этой сценой из-под полей шляпы, едва заметно морщится. — Пиздец, джентльмен нашёлся, — бормочет он себе под нос так тихо, что слышит только сидящий рядом Чон. Ковбой ловит этот комментарий и ухмыляется краем губ, продолжая лениво крутить в руках свой стакан. Но Джесс не была бы Джесс, если бы позволила этой сцене закончиться как в дешёвом романе. Прежде чем Намджун успевает склонить голову, она резко меняет захват, перехватывая его руку крепкой хваткой. Это не приветствие леди, это рукопожатие равного, надёжное и грубое, как сама техасская земля. — Ну чё ты как не родной? — подмигивает она ему, обдавая искренним задором. — Бросай эти замашки, парень, здесь все свои. Её звонкий, заливистый смех тут же разлетается по бару, разбивая остатки натянутости. Намджун на секунду замирает, поражённый такой непосредственностью, но тут же подхватывает её веселье. Он спокойно пожимает руку Джину, задерживая взгляд. В этом прищуре нет вызова, скорее профессиональное любопытство бармена, сканирующего нового гостя. Следом идет Юнги. В этот момент улыбка Намджуна становится чуть менее поверхностной, а рукопожатие — заметно плотнее, чем того требует этикет. Чон фиксирует этот момент мгновенно, отмечая про себя: новый парень за стойкой явно не из робкого десятка. Наконец, Намджун поворачивается к нему. — Охуенные татухи, — он коротко кивает на черные рукава, выглядывающие из-под жилетки, и легко жмет Чону руку. — Давно делал? — Лет двенадцать назад, — отвечает ковбой. Его голос звучит ровно, чуть ниже обычного, с спокойной хрипотцой, которая заставляет случайных собеседников поубавить громкость. — О-о, — тянет Намджун, уже отворачиваясь к полкам со стаканами. — Хорошо сохранились, выглядят как новые. Работа мастера. Чон коротко кивает в знак благодарности, делает глоток ледяного пива и медленно окидывает паб взглядом. За стойкой уже закипает новый разговор — Джесс и Джин явно нашли в Намджуне благодарного слушателя, а Хосок то и дело вставляет свои веские пять центов. Плотный гул голосов, стук кружек и запах табака спрессованы в единый шум. Оно и понятно: в городе стартовал фестиваль родео, который растянется до конца следующей недели. Для Техаса это значит только одно — каждый уважающий себя реднек и заезжий турист выйдет на улицы, чтобы оставить всю наличность в барах и, как метко выразилась Джесс, накидаться в хлам. Внутри паба приятно тянет прохладой. Старые лопасти вентиляторов лениво рубят воздух под потолком, создавая спасительный контраст с уличным зноем. Для середины весны на улице стоит вполне сносная погода — около двадцати пяти градусов. Для других людей это «просто тепло», повод накинуть жилетку или легкую рубаху. Но для Чона это чертов порог, за которым начинается личный ад. Его организм работает как перегретый двигатель старого грузовика. Если столбик термометра ползет выше двадцати одного, у Чона автоматически включается режим выживания: скинуть всё лишнее, распахнуть окна и мечтать о ледяном душе. Пока остальные спокойно потягивают виски в кожаных куртках, а он чувствует каждую каплю пота, готовую скатиться по спине. Лето для него — это вообще отдельный круг чистилища. Время, когда дом превращается в аэродинамическую трубу из-за вентиляторов на каждом углу, а счета за электричество растут так, будто он в одиночку питает весь округ. Но сейчас, под обдувом пабного кондиционера и с холодной кружкой в руке, жизнь кажется терпимой. Хосок во всю глотку требует повторить, ни капли не стесняясь тесно набитого зала. Джин лишь невозмутимо кивает и, не прерывая нити разговора, протягивает свою кружку к Намджуну. Тот без лишних слов забирает её и пополняет в сотый раз за этот вечер, работая четко, как отлаженный затвор карабина. Хосок тут же корчит рожу, искренне возмущенный тем, что его «первый крик» снова утонул в гуле, а вежливый жест Джина сработал быстрее. Время утекает сквозь пальцы, и к полуночи паб окончательно превращается в отдельную планету, живущую по своим диким законам. Шум становится густым, музыка — оглушительной, а сотни разговоров сплетаются в единый рокот, от которого вибрируют стаканы. Даже для привычного слуха Чона это уже перебор, но он просто сидит, прислонившись спиной к стойке, и пропускает этот хаос через себя, не пытаясь вычленить из него смыслы. Юнги куда-то испарился — тихо и незаметно, в своем стиле, будто просто растворился в сигаретном дыму. Судя по тому, что он успел оприходовать всего три бокала, потеряться окончательно он не мог — скорее всего, просто вышел проверить ночной воздух. А Джесс уже вовсю хозяйничает на сцене. Она сжимает микрофон так уверенно, будто это рукоять хлыста, и её голос задает ритм всему пабу. Это её территория, и все вокруг — от подвыпивших фермеров до заезжих ковбоев — невольно подстраиваются под её темп. Люди внизу топчут доски пола в танце, хлопают и подпевают, раздувая пламя этого вечера. Джин тем временем завис в разговоре с Намджуном — их диалог течет неспешно, как старый добрый ручей, и не требует лишних ушей. Чон мог бы прислушаться, но ему до чертиков лень. Хосок, сидящий рядом, уже окончательно ушел в астрал: он самозабвенно подпевает Джесс, вскидывая руку в такт банджо, будто дает свой лучший концерт в жизни. Сам же Чон, не привлекая лишнего внимания, продолжает свою тихую разведку. Между делом, будто бы лениво поддерживая треп с ковбоями на перекуре или за краем стойки, он прощупывает почву. Расспрашивает про хищников, про странные случаи в загонах, про нападения. Говорит ровно, по-соседски, ни на секунду не выдавая, что на его собственной земле недавно пролилась кровь. Он не собирался поднимать волну. В этих краях слухи разносятся быстрее лесного пожара, и меньше всего ему хотелось, чтобы по всему округу разнеслось: мол, у Чона Уокера, хозяина самого крепкого ранчо в Техасе, какая-то неведомая тварь пиздит скотину прямо под носом. Его ранчо — это не просто кусок земли, это чертова империя местного масштаба. Сотни гектаров, уходящих за горизонт, десятки загонов, где жизнь кипит по строгому графику, и люди, которые держатся за это место. Здесь всё крутится как шестеренки в дорогом хронометре — от первого утреннего корма до последнего обхода с фонарем. Любая трещина в этой броне, любая байка о том, что хозяин «проглядел» хищника, мигом превратится в ядовитый слух. Ответы у всех были как под копирку — тихо, мол, всё путем, никаких проблем. Кто-то отвечал чересчур бодро, кто-то просто пожимал плечами, но никто не лез на рожон. И дело тут было не в стерильной тишине прерии. Чона в этих краях знают. Знают, что с ним не стоит играть в кошки-мышки или пытаться сострить не вовремя. Тень его криминального прошлого — десять лет за решеткой — незримо стоит у него за спиной, о чем никто не заикается вслух, но помнит каждый. Его образ высечен из камня и колючей проволоки, и желающих рискнуть и проверить его терпение на вшивость в округе не находилось. Разговоры обрывались быстро, по-деловому. А внутри у Чона только росло колючее подозрение: либо эта тварь действительно выбрала только его землю, либо кто-то в этой округе чертовски талантливо умеет держать язык за зубами. Ковбой коротко кивает Хосоку в сторону выхода. Тот, несмотря на выпитое, понимает всё без слов. Они пробираются сквозь плотную толпу, толкая маятниковые двери, и шум захлопывается за спиной, превращаясь в приглушенный гул. Ночной воздух бьет в лицо резкой, спасительной прохладой. После душного марева паба он кажется почти ледяным — свежий, с едва уловимой влагой и запахом далекой пыли, он моментально слизывает тяжесть вечера с плеч. — О-о-о… — Хосок с наслаждением подставляет лицо ветру, зажмурившись, будто под святым источником. — Как же хорошо. Аж мозги на место встали. Чон становится рядом, тяжело опираясь локтями на деревянные перила. Дерево под руками сухое и шершавое, сохранившее остатки дневного зноя. Он неспешно достает сигарету, щёлкает старой «Зиппо» — металлический лязг на мгновение перекрывает уличный гул — и делает первую затяжку. Клубы сизого дыма медленно уплывают в сторону освещенной дороги. — Я думал, ты бросил, — бросает Хосок, отворачивая голову в сторону залитой огнями улицы и приваливается плечом к массивной балке, подпирающей навес. — Нет, — коротко роняет Чон, выпуская еще одну струю дыма. — Просто времени не было. Разговор затихает, растягиваясь между паузами и глубокими затяжками. Из-за спины, сквозь закрытые двери, доносится приглушенная музыка и пьяный хохот — там, внутри, жизнь бьет ключом, но здесь, на крыльце, время будто замедлилось. Ночь окончательно вступила в свои права: небо над Техасом стало глубоким, почти черным, и редкие звезды тщетно пытались переспорить сияние уличных фонарей. Улица продолжает пульсировать: окна баров сочится теплым желтым светом, прохожие шумно обмениваются новостями прямо на тротуаре, а мимо неспешно проплывают машины, ловя боками отражения неоновых витрин. Чон снова подносит сигарету к губам, затягиваясь долго и тягуче. Именно в этот момент по ту сторону дороги, плавно притираясь к обочине, останавливается черный пикап. Чон сразу цепляется за него взглядом — это не старая рабочая лошадка местного фермера. Свежая, дорогая модель, которая выглядит очень стерильно для этих пыльных краев. Кузов хищно блестит в свете фонарей, тонировка скрывает салон, а номера заставляют Чона чуть прищуриться. «1969». Чистые цифры, ни одной лишней буквы. Прямое попадание в его год рождения. — Видал? — негромко подает голос Хосок, тоже заметивший гостя. — Красиво кто-то живет. Залетный, не иначе. Чон выпускает очередную струю дыма, прищурившись. С переднего пассажирского сиденья пикапа, мягко спружинив, спрыгивает парень. Первое, что бросается в глаза — копна светлых волос, длиннее, чем у самого Чона; растрепанные ветром пряди светятся в свете фонарей, но даже этот хаос выглядит чертовски ухоженно. Одет незнакомец просто, по-ковбойски: черная футболка обтягивает плечи, классические джинсы заправлены в высокие сапоги. Коричневая шляпа сидит как влитая, а кобура на бедре кажется украшением. Белобрысый неспешно обходит капот, и в этот миг рокот двигателя обрывается. Чон лениво стряхивает пепел, снова поднося сигарету к губам. Хосок рядом что-то увлеченно вещает про завтрашний шашлык и маринад, и Чон привычно кивает, выдавая дежурное «ага», но взгляд его намертво приклеен к черному металлу машины. Щелкает водительская дверь. Из салона выходит второй — высокий, в потертой кожанке и джинсах, плотно облегающих сильные бедра. Он захлопывает дверь с коротким звуком, жмет на кнопку ключа — пикап отзывается коротким «писком» — и направляется к бару вслед за блондином. Шаг ровный, плечи расслаблены, руки глубоко в карманах. Никакой суеты, обычный заезжий ковбой. И только когда они подходят ближе к свету витрин, Чон замечает то, что всё же отличает его от всех остальных. Лицо водителя до самых глаз скрыто красно-белой банданой. Плотная ткань полностью прячет черты, оставляя лишь холодный, внимательный взгляд из-под полей шляпы. Ковбой делает глубокую затяжку, чувствуя, как по спине пробегает знакомый холодок. В Техасе бандану натягивают на лицо либо когда гонят скот через пыльную бурю, либо когда не хотят, чтобы их рожи запомнил шериф. Пыли на улице нет. Чон выдыхает остатки дыма, лишь слегка ведя головой, не спуская глаз с парней. Тот, что посветлее, проскальзывает мимо них первым — стремительно и молча, будто порог паба был его единственной целью. Второй же не спешит. Его походка кажется сонной и ленивой. Когда он оказывается совсем рядом, поднимаясь по деревянным ступеням, незнакомец внезапно вскидывает голову. Из-под полей шляпы и над краем банданы на Чона смотрят глаза — пустые, равнодушные, спокойные. Контакт длится всего пару секунд, но этого хватает, чтобы внутри у Чона что-то сдвинулось. Это не страх — за десять лет в камере он разучился бояться взглядов. Это холодный импульс по позвоночнику, который бьет в мозг, когда хищник чует другого хищника. Чужак проходит мимо, и тяжелая дверь за ним закрывается. Дым от сигареты медленно тает в ночном воздухе, а городская какофония на мгновение кажется Чону приглушенной, словно кто-то убавил громкость у всей реальности. — Ты их знаешь? — негромко спрашивает Чон, не оборачиваясь и продолжая гипнотизировать взглядом черный пикап на той стороне дороги. Хосок хмурится, его вечное веселье чуть подвяло. Он тоже провожает закрывшуюся дверь озадаченным взглядом. — Впервые вижу, — честно признает он. — На родео сейчас всякий сброд съезжается, от Далласа до самой границы. Чон оставляет ответ при себе. Он методично докуривает сигарету, делая последнюю затяжку, и вдавливает окурок в железную пепельницу. Тихий шипящий звук — и огонек гаснет. Они с Хосоком толкают двери и заходят обратно в паб. Но не успевают они сделать и пары шагов, как оба замирают прямо в проходе. Внутри паба градус безумия подскочил до критической отметки. Если пару минут назад это была просто шумная вечеринка, то теперь напоминал взлетающий боинг. У барной стойки спрессовалась плотная, потная толпа: от зеленых молокососов в новеньких стетсонах до матерых мужиков за пятьдесят, чьи лица изрезаны морщинами, как старые карты. Все они смешались в одну орущую массу — кто-то заливисто свистит, приставив пальцы ко рту, кто-то пытаетс прорваться в первый ряд, работая локтями. В самом эпицентре этого стихийного бедствия, прямо на полированном дереве барной стойки, царит Джесс. Она танцует с поразительной грацией удерживая равновесие на узком пространстве среди пустых бокалов. Каждое её движение пропитано такой уверенностью, что кажется, будто музыка исходит не от оркестра, а от неё самой. Она доминирует над залом, полностью игнорируя тот факт, что вокруг неё уже начал плавиться воздух. Публика бесновалась, одобрительный рев накатывает волнами, превращая паб в одну сплошную зону турбулентности. Чон замер на пороге. Его взгляд зацепился за эту картину, сканируя хаос. Он не спешил бросаться в толпу, словно давая себе время убедиться, что это не очередной пьяный морок, а реальность, в которой Джесс решила окончательно сорвать резьбу у этого заведения. — Чёрт возьми, что тут творится?! — шокировано выдохнул Хосок за его спиной, округляя глаза так, что они стали похожи на два серебряных доллара. Чон коротко дергает головой, словно пытаясь вытряхнуть из ушей остатки уличного гула и вязкий табачный привкус. Но реальность внутри паба оказывается куда более резкой, чем свежий ночной воздух. Джесс уже давно перешла черту простого веселья. Она поймала бесконтрольный ритм, когда толпа превращается в единого зверя, требующего зрелищ. Она двигается гибко, вызывающе, а вокруг неё сужается кольцо из потных тел и жадных взглядов. Купюры и монеты летят дождем: за пояс джинсов, в карманы, под сапоги, превращая барную стойку в алтарь сомнительной показухи. Ковбой хмурится, и эта складка между бровей не сулит ничего хорошего. Он ценит её независимость, знает, что она может постоять за себя и всадить кулаком в глаз любому, кто перейдет дорогу. Но сейчас всё иначе. Грязные, сальные руки, тянущиеся из толпы к её щиколоткам, вызывают у него тошноту. Для этих пьяных подонков она — очередное развлечение субботнего вечера, но для него она всё та же девчонка, которую он обязан защищать, сколько бы лет и шрамов ни было у него за плечами. Сокращает дистанцию рывком, как ледокол, останавливаясь в паре метров от стойки. Руки скрещены на широкой груди, плечи расправлены, а взгляд превращается в ледяное крошево. Он замирает как каменное изваяние, и от него начинает исходить такое плотное, ледяное напряжение, что музыка и вопли одобрения для него теперь — лишь фоновый белый шум, который он готов выключить в любой момент. Джесс на стойке поймала кураж, когда реальность перестает существовать, а остается только ритм, горячая кожа и азарт. Когда её пальцы цепляют край сорочки, намереваясь поднять градус безумия еще выше, в зале на мгновение повисает предвкушающая, липкая тишина. В этот момент раздражение Чона окончательно кристаллизуется. Это не вспышка гнева, это густой, осязаемый холод, который заполняет пространство вокруг него, заставляя ближайших ковбоев испуганно притихнуть. — Джесс! — его голос не срывается на крик, но звучит как удар молота по наковальне. Это короткое имя, брошенное в разгар безумия, режет воздух пополам. В нем столько веса и негласного предупреждения, что каждый человек замирает. Чон стоит неподвижно, глядя на неё в упор, и в этом взгляде — вся тяжесть его авторитета, перед которым обычно пасует даже самый отбитый сброд Техаса. Джесс тут же замирает в полудвижении, с приподнятой рубашкой, будто кто-то рывком выключил само время. Оцепенение мгновенно передается толпе. Кто-то так и застывает с протянутыми к стойке руками, кто-то замирает на середине шага, не донеся кружку до рта. Музыканты на сцене дергаются, сбиваясь с ритма: пальцы соскальзывают со струн, издавая неприятный, фальшивый звук, и музыка обрывается, оставляя после себя внезапную тишину. И эта тишина оказывается куда громче и тяжелее всего того безумного хаоса, что царил секунду назад. Она медленно опускает взгляд вниз, и её лицо мгновенно меняется — дерзкая маска слетает, обнажая растерянность. Сквозь расступившуюся толпу она сразу находит Чона. Его фигура за спинами людей кажется высеченной из темного гранита: неподвижная, с тем самым выражением лица, которое не требует лишних слов. Короткий, судорожный вдох Джесс получается тихим, незаметным для остальных, но Чон слышит его даже через разделяющее их расстояние. В зале кто-то из наиболее трезвых начинает осторожно оборачиваться, пытаясь понять, что за сила заставила их «королеву стойки» так резко присмиреть. Один за другим, как падающие кости домино, взгляды людей разворачиваются в одну сторону. Волна любопытства сменяется инстинктивным опасением, пока сотни глаз не сходятся в одной точке. На Чоне. Он стоит совершенно спокойно, но этот нахмуренный, ледяной взгляд транслирует столько скрытой угрозы, что напряжение осязаемыми волнами расходится по залу, проникая в самые дальние углы паба. В глазах Джесс, которые он ловит издалека, наконец-то пробивается горькое осознание: она перегнула. Сильно перегнула. Толпа замерла, люди не знают, куда деть свои руки и взгляды в этой удушливой тишине. Ощущение надвигающейся бури стало настолько плотным и осязаемым, будто гроза, которой Чон так сильно ждал на ранчо, уже началась прямо здесь, под крышей салуна. Джесс мешкает всего долю секунды, борясь с остатками хмельного упрямства, а затем осторожно приседает и спрыгивает со стойки. На шпильках и после нескольких кружек пива приземление дается тяжело — она едва удерживает равновесие, но вовремя выпрямляется. Толпа вокруг нее расходится сама собой, без единого слова ломаясь и образуя узкий, ровный коридор, чтобы дать ей пройти. Больше никто не свистит, никто не орет сальности и не тянет к ней ладони. Даже самые наглые и отбитые ковбои сейчас стоят тише воды, ниже травы, демонстративно разглядывая носки собственных сапог. Здесь действительно каждый знает Чона Уокера. И каждый до последнего реднека помнит, чьей сестрой является Джесс. И все же сегодня нашлись те, кто в пьяном угаре позволил себе лишнее, потянувшись к ней своими грязными лапищами, — и теперь этот запоздалый страх перед расплатой ощущается в воздухе отчетливо. Она идет к нему сквозь живой коридор, и от прежней бравады не остается и следа. Голова чуть опущена, шаг неровный, а легкое покачивание из стороны в сторону выдает количество выпитого. На ходу Джесс судорожно, нервными движениями поправляет сорочку, натягивая её ниже, чтобы закрыть обнажившиеся участки живота и спины. Она судорожно разглаживает ткань ладонями, словно эта одежда могла прямо сейчас вернуть ей прежний, нормальный вид и защитить от тяжелого взгляда брата. Она останавливается прямо перед ним. На фоне его массивной, неподвижной фигуры Джесс кажется совсем маленькой и хрупкой, почти беззащитной. Но Чона не обманывается этим видом — он слишком хорошо знает её взрывной характер и то упрямство, которое обычно горит в её глазах. Сейчас, однако, этот огонь придавлен тяжестью его фигуры. — На выход, — бросает он. Голос звучит низко, пугающе ровно. Он не повышает тона, не срывается на крик, но в каждом слове слышится холодный лязг стали. Это не просьба и даже не предложение — это приговор, не подлежащий обжалованию. Джесс вздрагивает, её пальцы нервно сцепляются в замок, белея в суставах. Она едва заметно кивает, так и не решившись поднять взгляд и встретиться с его глазами. Толпа за их спинами замерла, превратившись в безмолвную декорацию; люди смотрят в затылок друг другу, понимая, что праздник официально окончен. Поджав губы, Джесс почти бегом направляется к дверям, стараясь не оглядываться. Шпильки с стуком цепляются за доски пола, походка остается слегка неровной из-за хмеля, но она движется вперед, стремясь как можно быстрее исчезнуть из этого пространства. Чон не спешит уходить вслед за ней. Он остается стоять на месте, медленно переводя взгляд на толпу. Его глаза тяжело скользят по лицам — по каждому ковбою, фермеру и заезжему зеваке. Холодный, лишенный эмоций сканер. Он не произносит ни слова, не делает ни одного лишнего жеста, но этого безмолвного обхода достаточно, чтобы в зале воцарилась гробовая тишина. Никто не решается пошевелиться, никто не пытается разрядить обстановку шуткой. Ковбой разворачивается, намереваясь окончательно покинуть это место, но уже на первом шаге его внимание выхватывает фигуру у самого выхода. Парень в красно-белой бандане стоит, небрежно привалившись спиной к дверному косяку. Его поза до странного расслаблена — руки глубоко в карманах коричневых джинсов, плечи опущены, будто всё это стихийное безумие и тяжелый авторитет Чона его совершенно не касаются. Лицо скрыто плотной тканью, оставляя на виду лишь глаза, разрез которых в тусклом свете выглядят опасно острым, лисьим. Их взгляды встречаются снова. В этом столкновении нет ни вызова, ни попытки что-то доказать, ни капли страха. Это абсолютно ровное, холодное и пустое соприкосновение двух чужих миров. Безразличие настолько плотное, что оно ощущается в воздухе. В этой внезапно потяжелевшей, вакуумной тишине, возникшей между ними, Чон вдруг отчетливо слышит собственное сердцебиение — мерные, глухие удары в грудной клетке, отдающиеся в самых висках. А в следующую секунду, когда он проходит в опасной близости от парня, на самой границе восприятия он улавливает чужое дыхание. Бесстрастное, тихое и пугающе ритмичное. Секунда — и Чон выходит в ночь, но этот мимолетный контакт оставляет после себя странное послевкусие. Как будто он только что прошел мимо взведенного капкана, который просто решил сегодня не срабатывать. На улице свежий ветер сразу бьет в лицо, но даже он не может мгновенно выветрить то ощущение «неправильности», которое исходило от мужика в бандане. Ковбой не оглядывается. Он идет к машине, где в темноте уже виден силуэт Джесс, понимая: этот город сегодня стал на пару тайн теснее.