Сумерки

Я проснулся от того, что кто-то настойчиво стучал в дверь. Стук был тяжёлым, размеренным — костяшки пальцев по дереву, три удара, пауза, ещё три. Чарльз не умел стучать иначе. Он делал это так, будто выбивал ковёр или заколачивал гроб. — Восемь часов, — сказал он сквозь дверь. — Школа не ждёт. Я хотел ответить, но горло пересохло, и вместо слов вышел только хриплый выдох. Диван подо мной жалобно скрипнул, когда я попытался сесть. Шея затекла — я так и не нашёл удобного положения, всё ворочался, слушал дождь и думал о том, правильно ли поступил. Оказалось, что правильно — или неправильно — можно решать бесконечно. Дождь не давал ответов. Вообще никаких. Поскольку действовать на нервы Чарльзу не стоит, – я ещё не знал, чем это может мне грозить, а испытывать судьбу, увы, мне не хотелось, – нужно было выбираться из комнаты. Я спустил ноги на пол. Коврик под пальцами был влажным — не от воды, а от старости, от того, что его стирали сто раз, а потом сушили на батарее. В комнате пахло пылью и ещё чем-то сладковатым — может быть, старыми обоями, а может быть, тем самым запахом запустения, который я уловил ещё вчера. Вообще весь дом, как и его хозяин, навевал на меня грусть и тоску, когда, казалось бы, вот она – самостоятельная жизнь! Но только стоило мне подумать о чём-то подобном, как перед глазами вставало фантомное лицо Доры, залитое мокрыми дорожками слез. Кажется, что-то такое и снилось мне сегодня: плачущая Дора, тёплые руки матери, призрачное присутствие отца.. а ещё Оливер. Только Оливер из моего сна смотрел на меня как-то.. даже не знаю. С благодарностью что-ли? Будто был действительно рад, что я начинаю относительно самостоятельную жизнь. А также благодарен за то, что оставил их с Дорой. Бред какой-то.. Окно запотело. Я провёл по стеклу пальцем, и в маленьком чистом кружке увидел лес — серый, мокрый, бесконечный. Дождь не прекратился за ночь. Он даже не ослабел. Он просто… был. Как будто всегда здесь был. Всё таки не стоит, наверное, надеяться на появление солнца. Несмотря на то, что загореть я не могу, этот большой тёплый шар в небе мне очень полюбился за долгую жизнь в сухом и душном Финиксе. Я натянул джинсы, самую тёплую футболку (серую, с длинным рукавом, которую Дора купила мне на прошлое Рождество и которую я ни разу не надел в Финиксе), сверху — свитер. В зеркале, которое висело на дверце шкафа, отразился бледный парень с белыми спутанными волосами и тёмными кругами под глазами. Я выглядел так, будто меня только что откопали. Что ж. Для школы сгодится. Внизу Чарльз уже сидел за кухонным столом с чашкой чёрного кофе и газетой. Газета была местной — «Форкс Форум», пожелтевшая, с объявлениями о продаже сена и поиске пропавшей кошки. Он не поднял головы, когда я вошёл. — Кофе на плите, — сказал он. — Кружки в шкафу. Может настанет когда-нибудь день в моей жизни, когда я смогу поговорить с дядей по душам? Врядли.. Иногда этот крепкий старик напоминал мне призрака, что не хочет впускать посторонних в свой дом. Тот факт, что я здесь живу, наверное, говорит и неплохом отношении к моей персоне. Я налил себе. Кофе оказался горьким и жидким, но горячим, и это было главным. Тёмная гуща плавно дрожала, двигаясь в такт моей руке. Жёлтые стенки кружки отражались на поверхности неясными бликами. Откуда у Чарльза вообще кружка в виде утки? Я решил не спрашивать. Дядя отложил газету и посмотрел на меня. Его серые глаза скользнули по моему лицу, по свитеру, по спутанным волосам, и он, кажется, не нашёл ничего, что стоило бы комментировать. Как же мне всё таки повезло жить с ним. — Ключи на крючке у двери, — сказал он. — Тойота восьмидесятого года. Не гони. Бензин за свой счёт. Я моргнул. — Машина? — Пикап, — поправил он. — Другой не было. Думал продать, но ты приехал. Забирай. Он сказал это так буднично, как будто речь шла о погоде или о том, что на ужин будет картошка. Я хотел спросить, сколько я ему должен, но что-то в его лице — в складке у губ, в том, как он не отводил взгляд, — остановило меня. — Спасибо, — сказал я. Чарльз кивнул и снова уткнулся в газету. Пикап стоял сбоку от дома, под навесом из ржавого профнастила. Он был старым. Очень старым. Краска облупилась, на боках виднелись рыжие разводы коррозии, а в кузове лежало несколько досок и пустая канистра. Я обошёл его вокруг, ожидая, что вот-вот найду что-то непоправимое — например, отсутствие колёс или двигатель, лежащий отдельно. Но двигатель был на месте. Колёса тоже. Я открыл дверцу. Кабина пахла собакой — той, которой, наверное, уже не было в живых, — и табаком. Сиденье было продавленным, руль — огромным, как у грузовика. Я вставил ключ в замок зажигания и повернул. Двигатель чихнул, кашлянул и заработал — с низким, рокочущим звуком, который, наверное, могли слышать в лесу за милю отсюда. — Ну, здравствуй, — сказал я пикапу, не удерживаясь от улыбки. Моя первая собственная машина.. Пикап не ответил. Он просто урчал, как старый пёс, которому всё равно, куда ехать, лишь бы ехать.

***

Дорога до школы заняла минут десять. Я ехал медленно — во-первых, потому что пикап не разгонялся быстрее пятидесяти, а во-вторых, потому что я боялся пропустить поворот. Форкс оказался именно таким, как я себе представлял: одна главная улица, магазинчик, заправка совмещённая с ним же, маленькая библиотека с облупившейся вывеской и кафе, в котором, наверное, кормили тем же, что и пятьдесят лет назад. Всё остальное — одежда, нормальная еда, фильмы — требовало поездки в Порт-Анджелес. Я проехал мимо единственного светофора (он мигал жёлтым, потому что, наверное, не было смысла его включать) и свернул на парковку школы. Стоило всё таки спросить у Чарльза, сколько же всего светофоров в городе. Я ставлю на три. Школа Форкса выглядела так, будто её построили в пятидесятых и с тех пор ни разу не ремонтировали: серое одноэтажное здание с плоской крышей, облупившейся краской на дверях и флагштоком, на котором мокло американское знамя. Парковка была почти пустой — я приехал слишком рано, потому что боялся опоздать, а боялся опоздать потому, что не знал дороги. Я заглушил двигатель. Пикап чихнул на прощание и замолчал. Мне уже нравится этот старичок. Внутри школы пахло хлоркой и старой древесиной. Полы были натёрты до блеска, но блеск этот был тусклым, каким-то больничным. Я прошёл по коридору, стараясь не стучать подошвами, и нашёл дверь с табличкой «Офис». Секретарша — женщина лет пятидесяти с усталыми глазами и рыжей прической, которая не менялась, наверное, с восьмидесятых — подняла голову, когда я вошёл. — Ты новенький? — спросила она, хотя, конечно, уже знала. Простая вежливость. В конце концов, в таком маленьком городке, как Форкс, где все подростки знают друг друга, их родители знают друг друга, деды, прадеды и так далее, трудно было скрыть появление нового человека. Не засмеют – уже хорошо. Хотя милая старушка отнеслась ко мне с неким материнским сочувствием, а потому настроение моё немного улучшилось. — Дориан Хейзел, — представился я. Она кивнула и протянула мне лист бумаги — расписание, и карту школы, нарисованную от руки. — Первый урок — английский, кабинет 4. Учитель — мистер Грей. После уроков зайдёшь подписать остальные бумаги. – несмотря на сугубо деловой тон, женщина мягко улыбнулась мне, благословляя на первый учебный день. Дай бог ничего не случится. Я поблагодарил и вышел в коридор.

***

Английский был на первом этаже, в конце коридора. Я вошёл в класс, когда там было всего несколько человек. Учитель — мужчина лет сорока с редеющими рыжими волосами и в очках с толстыми стёклами — поправил галстук и посмотрел на меня с вежливым любопытством. — Дориан Хейзел? — Да. — Садись вон там, — он махнул рукой в сторону третьей парты от окна. Слава богу, что решил не представлять у доски перед всем классом! Там я бы точно споткнулся о свою же ногу и прилетел бы лицом кому-нибудь в рюкзак. Я сел. Парта была старой, с выцарапанными на крышке инициалами и стрелками, которые кто-то рисовал ручкой. Я положил перед собой тетрадь — новую, купленную вчера в аэропорту Сиэтла — и уставился в окно. Там был дождь. Конечно, дождь. В класс начали заходить ученики. Я не поднимал головы, но краем глаза видел мелькание курток, рюкзаков, мокрых волос. Кто-то смеялся, кто-то перешёптывался, кто-то громко чихнул. Обычная школа. Обычное утро. — Свободно? — раздался голос рядом. Я поднял голову. Девушка с каштановыми волосами, собранными в хвост, и россыпью веснушек на носу смотрела на меня с улыбкой. В руках она держала потрёпанную книгу и пенал с блёстками. — Да, — сказал я, немного отодвигаясь. Она села. — Ты новенький, да? — спросила она, хотя, конечно, уже знала. Краем глаза я заметил несколько любопытных лиц, толпящихся у входа в класс и с любопытством поглядывающих в нашу сторону. — Дориан, — сказал я. — Эмилия. — Она протянула руку, и я пожал её — ладонь у неё была тёплой и сухой. — Откуда? — Финикс. — Ого! — Её глаза округлились. — И ты променял солнце на это? — она махнула рукой в сторону окна, где дождь хлестал по стеклу. — Нужно было сменить обстановку, — сказал я, неопределённо качнув головой. «Потому что моё присутствие разрушало чужой брак» — эту часть я оставил при себе. Эмилия оказалась болтливой, но не назойливой. Она говорила без остановки — о том, какие учителя злые, какие домашние задания дурацкие, как скучно в Форксе и как она мечтает уехать в Сиэтл. Я кивал, иногда вставлял «угу» или «правда?», и этого было достаточно, чтобы она продолжала. — А ты с кем живёшь? — спросила она между делом. — С дядей. Чарльз Блэк. — О, — её лицо стало задумчивым. — Тот, у которого половина лица в ожогах? — Да. — Он работает в ритуальной службе, да? — Да. Эмилия помолчала секунду, потом пожала плечами. — У нас в городе все странные. Привыкнешь. – это.. обнадеживало. Урок начался. Мистер Грей рассказывал о символизме в поэзии XIX века, а я писал конспект и краем уха слушал, как Эмилия шепчет что-то соседке слева. В какой-то момент она наклонилась ко мне: — В столовой сиди со мной, ладно? Покажу, кто есть кто. Я кивнул. Вот бы я мог с такой же лёгкостью заводить друзей в Финиксе...

***

Кафетерий оказался большим залом с пластиковыми столами и разномастными стульями. Пахло жареным и дешёвым кофе. Эмилия взяла поднос, нагрузила его чем-то, что отдалённо напоминало еду, и утащила меня за столик у окна. — Здесь моя территория, — сказала она с гордостью, уперев руки в бока. Я невольно улыбнулся. Эмилия действительно казалась мне неплохой девчонкой, с которой я бы смог подружиться. За соседним столиком пара её подруг предложили сдвинуть столы, чтобы и для меня нашлось место. Неужели я попал в хорошую компанию? Эмилия улыбнулась мне, когда я закончил передвигать столы, и принялась знакомить со своими друзьями. Две девушки, два парня – имён я не запомнил, хотя, какая разница? Всё равно через неделю уже буду знать всех в лицо. Здесь, во всей школе, училось около четырёх ста человек, когда в Финиксе их уже перевалило за две тысячи. Я сел, положил перед собой яблоко (единственное, что выглядело съедобным) и поднял голову. Сердце пропустило удар. Их было трое. Они сидели за дальним столом, у самой стены, отдельно от всех. Не потому, что другие не хотели к ним подсесть — скорее, потому что вокруг них образовалась невидимая граница, которую никто не решался пересечь. Девушка с тёмно-каштановыми волосами, которые падали на плечи гладкими волнами. Она сидела с идеально прямой спиной и смотрела в окно, не мигая. Рядом с ней — парень с длинными прямыми волосами цвета холодного блонда. Они были такими же длинными, как мои, но прямыми, без единой завитушки, и он то и дело откидывал их со лба, хотя они тут же падали обратно. А между ними — третий, по виду самый младший. У него были иссиня-чёрные волосы, волнистые, отросшие почти до плеч. Он не двигался. Просто сидел, положив руки на стол, и смотрел перед собой. Его кожа была белой — не бледной, как у меня, а именно белой, как снег, как мрамор, как что-то, что никогда не видело солнца. Даже в сером свете, который просачивался сквозь мутные окна кафетерия, он словно светился изнутри. Я смотрел на него и не мог отвести взгляд. А потом он повернул голову. И посмотрел на меня. Его глаза были чёрными. Не тёмно-карими, не серыми — именно чёрными. Как уголь. Как ночь. Как две дыры в реальности, в которых не было ни света, ни тепла, ничего, кроме пустоты. У меня перехватило дыхание. — Не смотри на них, — прошептала Эмилия, толкнув меня локтем. Я моргнул и отвернулся. Сердце всё никак не желало успокаиваться. Я попытался несколько раз глубоко вдохнуть, жалея, что вообще посмотрел в ту сторону. — Кто это? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. Думаю, у меня не получилось, но Эмилия решила сжалиться. — Смиты, — сказала Эмилия, понизив голос. — Не связывайся с ними. — Почему? – это совершенно не вязалось у меня в голове: как ТАКИЕ люди могут быть носителями совершенно простой и распространённой фамилии? Как то... неправильно. — Они странные. Все такие — бледные, молчаливые. Живут в лесу, ни с кем не общаются. — Она помолчала, потом добавила: — Говорят, они какие-то… неправильные. — Неправильные? – очень точное слово. — Ну, знаешь. — Она пожала плечами. — Слишком красивые. Слишком неуловимые. И глаза у них странные — то янтарные, то чёрные. Может линзы носят? — Янтарные? — переспросил я, хотя только что видел чёрные глаза своими глазами. Бессмыслица какая-то. — Не знаю. Я сама не видела. — Эмилия откусила кусок сэндвича. — Просто не связывайся, ладно? – было видно, что она действительно беспокоится за меня. Я кивнул. Но я уже связался. Я смотрел в свою тарелку и чувствовал на себе взгляд. Он был тяжёлым, как мокрое одеяло, и в то же время — пустым. Будто он смотрел сквозь меня, на что-то, что было спрятано глубоко внутри. Я поднял голову. Тот, с чёрными волосами, всё ещё смотрел на меня. Он не улыбался. Его лицо было неподвижным, как маска. Но в его глазах — в этих чёрных провалах — было что-то, от чего мне захотелось встать и уйти. Или остаться. Я не понял. И отвернулся первым.

***

После обеда у меня была биология. Предмет, дающийся мне проще той же истории, но всё таки, литература была и будет оставаться любимой и держать планку. Я нашёл нужный кабинет в самом конце коридора и вошёл. В классе было почти пусто. Учитель — мужчина лет тридцати с короткой стрижкой и уставшим лицом — раскладывал на столе какие-то схемы. — Дориан Хейзел? — спросил он, не поднимая головы. — Да. — Садись вон там, — он махнул в сторону второй парты от окна. Я сел. Положил тетрадь, ручку. Достал учебник — тяжёлый, с потрёпанной обложкой, который мне выдали в библиотеке. В класс начали заходить ученики. Я не обращал на них внимания — листал учебник, делал вид, что читаю. Мои мысли были заняты другим. Чёрные глаза. Иссиня-чёрные волосы. Белая кожа. Ворона.. Я хмыкнул. Обычно белой вороной оказывался я, но тут она.. чёрная. Почему то захотелось рассмеяться. А потом дверь открылась снова. Я не услышал шагов. Я почувствовал, как в классе стало холоднее. Как будто кто-то открыл окно в середине зимы, хотя, возможно, так и было. Я поднял голову. Он стоял в дверях. Тот, с чёрными волосами. Один. Его не было слышно. Он просто появился — будто материализовался из воздуха. Его лицо было неподвижным, как маска. Он скользнул взглядом по классу — медленно, лениво — и остановился на мне. Мне показалось, будто что-то блеснуло в его взгляде. Я отвернулся. Он пошёл ко мне. Не шёл — плыл. Его ноги касались пола, но шагов не было слышно. Он двигался плавно, как что-то, что не подчиняется законам физики. Он сел за соседнюю парту. Рядом со мной. Я смотрел прямо перед собой, на доску, и чувствовал его присутствие левым плечом. Холод. Глубинный, неправильный холод, от которого у меня побежали мурашки по спине. А потом он вдохнул. Я услышал этот звук — тихий, почти незаметный, но в тишине класса он прозвучал как выстрел. Он вдохнул глубоко, медленно, как будто пробовал воздух на вкус. И замер. Я не смотрел на него. Я смотрел на доску. Но я чувствовал, как его тело напряглось. Как его пальцы, лежащие на парте, сжались в кулаки. Как он перестал двигаться совсем — даже те микродвижения, которые есть у каждого живого существа, исчезли. Потом он медленно повернул голову. Я покосился на него краем глаза. Его лицо было белым, как бумага. Его губы сжались в тонкую линию. А глаза… глаза были всё ещё чёрными. Но теперь в них было что-то ещё. Ненависть. Что-то первобытное и пугающее, от чего мне захотелось отодвинуться. Он смотрел на меня. Глубина его чёрных глаз поразила меня, и я лишился дара речи. Такой ненависти во взгляде я не видел никогда в своей жизни. Я почувствовал, как моё сердце ускорилось. Он услышал это. Я уверен, он услышал. Потому что его ноздри дрогнули, и он резко отвернулся к окну. Он смотрел на дождь. На серое небо. На что угодно, только не на меня. Во мне вспыхнуло негодование. Я сидел и пытался понять, что я сделал не так. Может быть, я слишком громко дышал? Может быть, от меня пахло чем-то неприятным? Может быть, он просто не хотел сидеть рядом с новеньким? Я не знал, но на всякий случай незаметно понюхал свои волосы. Шампунь. Ничего необычного или неприятного. Учитель начал урок. Мистер Бэнкс рассказывал о митохондриях, о том, как клетки дышат, о том, как энергия превращается в жизнь. Я не слушал. Я чувствовал на себе взгляд — тяжёлый, злобный, требовательный. Валентайн не смотрел на меня. Он смотрел в окно. Но я знал — я чувствовал, — что он наблюдает. Краем глаза. Исподлобья. Как хищник, который прикидывается, что ему не интересно, но на самом деле уже выбрал жертву. Я не знал, что сделал. Я просто сидел и боялся пошевелиться. Прозвенел звонок. Валентайн вскочил так быстро, что я не успел моргнуть. Он вылетел из класса — даже рюкзак не взял, оставил на стуле. Дверь хлопнула за ним, и в классе стало тихо. Кто-то засмеялся. — Смит вечно такой, — сказал парень с соседней парты, кажется, друг Эмилии, — Не парься. Я кивнул, но я парился. И теперь этот взгляд, полный ненависти и отвращения, точно будет преследовать меня в кошмарах.

***

После биологии я пошёл в офис подписывать бумаги. Я шёл по коридору и всё думал о том, что произошло. Его взгляд. Его напряжённое тело. То, как он сбежал, даже не оглянувшись. Может быть, он просто не выносит запах формальдегида. Может быть, у него аллергия на что-то. Может быть, я ему не понравился — с первого взгляда, с первого вдоха. Эта мысль была почему-то обиднее всего. Я подошёл к двери офиса и услышал голоса. — …не могу. Пожалуйста, переведите меня в другую группу. Я замер. Это был его голос. Валентайна. Низкий, напряжённый, срывающийся на шёпот. Совершенно незнакомый, но я точно знал, что это – он. — Мистер Смит, — ответила секретарша, — у нас нет другой группы по биологии. Только одна на класс. Вы же знаете. — Тогда я буду заниматься самостоятельно. Или перепишу экзамены. Что угодно. — Это невозможно. Я стоял за дверью и не мог пошевелиться. Он просит перевести его. Потому что я. Потому что мы сидим за одной партой. Потому что он не может… что? Не может терпеть мой запах? Моё присутствие? Я почувствовал, как к лицу прилила кровь. Дверь офиса была приоткрыта. Я хотел уйти — развернуться и уйти, подождать, пока он уйдёт, — но мои ноги не слушались. А потом сквозняк распахнул дверь. Я стоял на пороге. Валентайн стоял у стойки, спиной ко мне. Он обернулся. Его глаза были чёрными. Но сейчас в них не было той ненависти. Было что-то другое. Ярость. И страх? Нет, не может быть. Он вдохнул. Я видел, как его ноздри дрогнули. Как его лицо исказилось — на секунду, на долю секунды. Как его губы скривились в оскале. Он смотрел на меня так, будто хотел меня убить. Или съесть. Я не знал, что страшнее. – Ничего не поделать. Спасибо, что уделили мне время. Он отвернулся, схватил со стойки какие-то бумаги и вышел. Не прошёл — вылетел. Дверь снова хлопнула, и я остался стоять посреди офиса, глядя на секретаршу, которая смотрела на меня с сочувствием. — Бумаги, — сказал я. — Мне нужно подписать. Она протянула мне листы. Я подписал, не читая. — Не принимай на свой счёт, — сказала она тихо. — Смиты всегда были странными. Я кивнул и вышел.

***

Весь вечер я думал о том, что сделал не так. Я сидел на диване в своей комнате, слушал дождь и прокручивал в голове каждую секунду биологии. Может быть, я слишком громко дышал? Может быть, от меня пахло едой? Может быть, я случайно задел его локтем? Я ничего не понимал. Чарльз позвал ужинать. Я спустился, съел картошку с сосисками, не чувствуя вкуса. Он спросил, как прошёл день. Я сказал: «Нормально». Он не стал уточнять. Вернувшись в комнату, я лёг на диван и уставился в потолок. Дождь барабанил по крыше, и я считал капли, чтобы не думать о чёрных глазах. Но они всё равно были передо мной. Его взгляд. Его оскал. То, как он сбежал. Может быть, он просто не хотел сидеть со мной. Может быть, я ему не понравился. Может быть, он вообще ни с кем не хочет сидеть — и это не про меня, это про него. Но внутри, где-то глубоко, я знал: это про меня. Я сделал что-то не так. Я просто не знал, что именно. Я закрыл глаза и попытался заснуть. Дождь шёл. Сова ухала в лесу. А я всё думал и думал, и не мог найти ответ.