Ублюдок

***

      В подвале сегодня нечем дышать, и это не метафора: воздух настолько густой и спёртый, что Кевин чувствует его вес на своей коже, как будто кто-то налил в помещение горячего сиропа и забыл открыть окна. Все неприятные запахи человеческого происхождения, которые всегда висят над такими местами, смешиваются в единую липкую извесь, оседающую на языке и в горле.       Лампы под потолком горят вполнакала, экономя электричество, а в их мутном, желтоватом свете лица собравшихся кажутся ещё более размытыми. Люди толпятся вокруг разметки, обозначающей границы корта, импровизированного поля для экси, огороженного бетонными стенами и бортами из фанеры. Деньги переходят из рук в руки с такой скоростью, будто это не купюры, а горячие камни, которые нельзя держать слишком долго.       Мигель стоит у самого края коробки, прислонившись плечом к бетонной колонне, и крутит в пальцах незажжённую сигарету — этот нервный жест Кевин выучил за два года их странного знакомства. Он не смотрит на Дэя, когда начинает говорить. Смотрит мимо, на корт, на тройку игроков, разминающихся на противоположной стороне, его голос звучит ровно, но есть в нём что-то, от чего у Кевина напрягаются плечи. — Сегодня тебе надо выиграть любой ценой, либо тебя выносят, — произносит Мигель, сигарета в его пальцах делает полный оборот, второй, третий. — Ставки почти все против тебя. Я таких коэффициентов давно не видел — если ты выиграешь, я сорву банк, который покроет мою аренду на полгода вперёд. Если нет... — он пожимает плечами и наконец поворачивается к Дэю. — Ели нет, тебе лучше не знать, что я поставил. — Почему? — спрашивает Кевин, не поднимая взгляда от своей клюшки.       Он проверяет хват — пальцы правой руки обхватывают рукоять, и старая, знакомая боль в левой кисти отзывается тупым ноющим эхом. Руки чуть дрожат, но это ничего, это бывает, просто усталость после вчерашнего матча и недосыпа. — Потому что ты играешь против тяжёлых игроков, — отвечает Мигель.       Кевин поднимает взгляд и смотрит на тех, кто стоит в противоположном конце коробки. Их было трое, двое из них точно старше, выглядят лет по двадцать пять, может, тридцать, и каждый значительно массивнее, чем кто-либо из команды Дэя. Первый — с носом, перебитым так давно и так криво сросшимся, что лицо кажется асимметричным, сдвинутым набок. Второй — с широкими плечами, которые даже не помещаются в тренировочную форму, натянутую до треска швов, с руками толщиной с бёдра Кевина. Третий стоял чуть позади, но именно на него Кевин смотрит дольше всех, потому что третий был чуть ли не в половину ниже, но улыбался странно и даже как-то угрожающе. Он уловил на себе взгляд Дэя, усмехнулся ещё шире, показывая белые зубы, и заправил блондинистые волосы назад, открывая вид на пирсинг на своем лице. — Они ломают и выносят вообще всех, — добавляет Мигель. — Они не играют, Кевин. Они выходят на поле, только чтобы калечить. Это их бизнес-модель. Им плевать на счёт, им плевать на мяч, им важно, чтобы противник не ушёл на своих двух. Прошлый раз эти мрази сломали парню обе руки клюшкой. Он до сих пор не восстановился. Так что и тебе придется стать ублюдком. — Понял, — отвечает Кевин спокойно, он давно научился звучать так перед лицом вещей, которые его пугают.       Мигель смотрит на него чуть дольше, изучая реакцию, и в его глазах мелькает сомнение — но только на секунду, а потом оно исчезает, вытесненное привычной деловой маской. Он лезет в карман куртки, достаёт маленькую белую таблетку, ничем не примечательную, без всякой маркировки, протягивая ту на раскрытой ладони. — На всякий случай, — говорит он, и эти слова повисают в воздухе между ними, как предложение, от которого невозможно отказаться.       Кевин смотрит на таблетку: крошечную, белую и такую невинную на вид, тут же ощущая, как что-то внутри сжимается в тугой узел. Он знает, что это. Знает, зачем Мигель даёт ему это сейчас, за минуту до начала матча против тех крепких парней. И знает, что если возьмёт её, граница, которую он провёл для себя в мыслях, сильно сдвинется. Ещё немного, ещё чуть-чуть, и однажды он перестанет её замечать вовсе. — Я и так справлюсь, — говорит Кевин, его голос звучит даже твёрже, чем он ожидал.       Мигель хмыкает, и на его лице появляется выражение, которое Кевин не может расшифровать. Это была не насмешка, не уважение, а что-то среднее, что пока неизвестно ему. — Конечно, справишься, — отвечает тот. Пауза, которую он держит перед следующими словами, длится ровно столько, чтобы Кевин почувствовал её. — Тогда оставь на потом. Мало ли, пригодится.       Кевин берёт таблетку. Не думая или, вернее, заставляя себя не думать, перекладывает её в карман тренировочных штанов, ткань которых плотно прилегает к бедру, так, что она не выпадет при беге. Дэй не планирует её использовать. Не сегодня. Но его пальцы уже помнят прикосновение, помнят ритуал: положить на язык, запить водой, подождать, пока сердце начнёт биться быстрее, пока мир станет чётким и слабость отступит. Пальцы помнят, даже если мозг пытается забыть.

***

      Игра начинается, как всегда, резко. Без сигнала, без свистка, без формального «готовы?», которым открываются нормальные матчи в нормальных лигах. Здесь правила другие: кто-то из толпы орёт «погнали!», и коробка взрывается движением, как будто дали высоковольтный ток. Кевин делает первый рывок за мячом, но не добегает — удар приходит в плечо с такой силой, что он впечатывается в бетонную стену всем корпусом, зубы клацают, и перед глазами на долю секунды расплываются тёмные круги, а в ушах звенит высокий, тонкий писк. — Вставай! — орёт кто-то сверху, и Кевин встаёт, конечно встаёт, это даже не обсуждается, это рефлекс, вбитый в него годами тренировок в Гнезде: ты падаешь, ты поднимаешься, ты продолжаешь играть.       Мяч у Кейси — его единственного партнёра по команде, тощего парня с неестественно быстрыми ногами и лицом, которое выглядит на пятнадцать, хотя он, вероятно, уже давно не школьник. Кейси движется как ртуть: неуловимо, непредсказуемо, просачиваясь между защитниками с особой грацией, которая бывает только у тех, кто вырос на улице. Он делает резкую передачу, и Кевин ловит мяч, чувствуя знакомый удар о сетку клюшки. А сразу за этим тяжесть, замедление, вязкость в мышцах, говорящая о том, что Дэй не восстановился, долго не спал, не ел нормально уже несколько дней, и тело работает на резервах, которых почти не осталось.       Он видит движение противника, того самого, с кривым носом, видит, как тот срывается с места, траекторию, по которой тот несётся к нему, видит всё это так же ясно, как видел бы сквозь чистое стекло, но его мышцы не успевают. Сигнал из мозга идёт слишком медленно, тело реагирует на долю секунды позже, чем нужно, и удар приходит сбоку — в рёбра, в то самое место, которое когда-то сломал Рико. Боль знакомая и родная, но Кевин всё равно спотыкается, теряет мяч и падает на одно колено, впиваясь клюшкой в бетон, чтобы не рухнуть лицом вниз. — Блять, — шипит Кейси где-то сбоку, но его голос почти тонет в рёве толпы, которая приветствует первый гол противников.       Счёт открыт, и не в их пользу.       Кевин медленно поднимается, опираясь на клюшку как на костыль, и его сердце колотится о рёбра с такой силой, что он чувствует его в горле. Оно бьётся быстро, но далеко не так, как нужно. Не хватает мощности, не хватает кислорода, не хватает запаса энергии, который есть у нормального, отдохнувшего и здорового тела. Слабость накатывает волнами, не та острая слабость от одного удара, а глубокая, системная, та, что накапливается неделями недосыпа и месяцами недоедания. Он знает это чувство. Ненавидит его. — Ты в норме? — спрашивает Кейси на бегу, быстро, почти не глядя в лицо, потому что мяч снова в игре. — Да, — отвечает Кевин, и ложь выходит из него так же легко, как дыхание.       Очевидная ложь, прозрачная, как стекло, но никто не останавливается, чтобы проверить.       Второй гол «тяжёлые» забивают почти сразу — Кевин не успевает перехватить, не просчитывает траекторию и не дотягивается до мяча на каких-то жалких три дюйма. Мир вокруг него становится вязким, словно пространство заполнили прозрачным гелем, и только он один движется сквозь это сопротивление, в то время как все остальные играют в обычной, нормальной физике. Он отходит к борту на пару секунд, пользуясь тем, что толпа празднует гол и никто не смотрит на него, и лезет в карман. Пальцы находят маленькую, гладкую и тёплую таблетку.       Он смотрит на неё, лежащую на его ладони, и время на секунду замирает. Кевин думает о том, что говорил себе ещё месяц назад: «это временно, это просто чтобы продержаться, я контролирую ситуацию». Он думает о том, сколько раз уже говорил себе эти слова и сколько раз они оказывались неправдой. А потом думает о трёх парах глаз, смотрящих на него с противоположного конца коробки, и о том, что случится с ним, если он не выиграет этот матч. Кладёт таблетку на язык. — Давай же, — шепчет он сам себе, и слова тонут в шуме толпы.       Пятнадцать минут. Именно столько требуется веществу, чтобы полностью развернуться в его кровотоке, он знает это по опыту, по десяткам таких же матчей, таких же подвалов, таких же моментов, когда выбор стоит между «принять» и «проиграть».       Сначала меняется сердце — оно начинает биться быстрее, мощнее, и Кевин чувствует, как кровь устремляется по венам с новой силой, пронеся с собой кислород и энергию, электрическое чувство всемогущества. Потом меняется зрение — мир становится резче, глубже, контрастнее и все тени стали чернее, все источники света — ярче, все движения — заметнее. А потом меняется восприятие времени — секунды растягиваются, становятся эластичными, податливыми, и между ударом сердца противника и его движением появляется промежуток, достаточно длинный, чтобы Кевин мог в нём поместиться целиком.       Он медленно выдыхает с чувством долгожданного облегчения и улыбается, узнавая это состояние, теперь всё снова на своих местах, потому что он снова Кевин Дэй, лучший игрок в экси и плевать, что это стоит ему жизни.       Мяч снова у него. Кейси делает ему пас, длинный и точный, и противник идёт в лоб, тот самый, с перебитым носом, который впечатал его ранее в стену. Раньше Кевин отступил бы, здраво оценил разницу в весовых категориях и ушёл в сторону, но сейчас он не отступает: тот переносит вес с левой ноги на правую, замахивается клюшкой, его плечо чуть опускается, выдавая направление удара и его глаза смотрят не на мяч, а на колени Кевина. Всё это занимает долю секунды, но для Дэя эта доля секунды растягивается в целую вечность, и он легко, точно уходит минимальным движением корпуса, и клюшка противника рассекает пустоту, а мяч уже летит к Кейси.       Пас. Гол не прошел. Блондин на воротах отрикошетил мяч обратно к полю с пугающей лёгкостью. Толпа взрывается, децибелы зашкаливают, бетонные стены вибрируют от криков. Кейси орёт какие-то ругательства себе под нос. Сам Кевин не останавливается, он понимает, что надо всё брать в свои руки. Не поворачивая головы, Дэй уже двигается дальше, вещество требует движения, требует скорости, требует новых и новых подтверждений его совершенства.       Следующие минуты проходят как в трансе или, вернее, как в одном из идеальных матчей, которые были для него искусством. Он читает игру с такой ясностью, как будто она напечатана на бумаге, как будто каждый игрок на поле носит табличку с описанием своего следующего шага. Каждое движение предсказуемо, каждый удар избегаем, каждый пас доходит точно до адресата. Он не просто играет, Кевин контролирует, дирижирует, делает с реальностью то, что хочет, и реальность подчиняется, у неё нет выбора.       Счёт выравнивается — три-два — потом уходит вперёд, четыре-два, пять-три. Кевин забивает уже сам, принимая пасы от Кейси. Следующий гол после сольного прохода, когда он обходит двоих защитников так, будто они стоят на месте, и заколачивает мяч в верхний угол. Второй, почти не глядя, с разворота, поймав отскок от борта и переправив его в сетку прежде, чем вратарь успевает моргнуть. Толпа скандирует что-то, может, его имя, а может, что-то другое, он не разбирает слов, только ритм, только пульсацию звука, которая совпадает с ритмом его сердца. Мигель на краю коробки широко и торжествующе улыбается, прижимая к груди пачку купюр, и Кевин видит эту улыбку краем глаза, чувствуя себя прекрасно.       Расплата приходит быстро. Всегда. В конце, когда силы уже на исходе, когда вещество начинает вымываться из крови, когда тело, которое только что было совершенным инструментом, вдруг вспоминает, что оно смертно.       Последний гол. Кевин идёт вперёд слишком уверенно и быстро, опьянённый своим всемогуществом, но не видит одного из защитников. Тот весь матч держался в тени, ждал и теперь, когда Кевин на долю секунды теряет бдительность, он выходит из слепой зоны, как акула из мутной воды.       Сильный и точный удар приходится сбоку, клюшка выбивается из рук Кевина, отлетает в сторону, стуча о бетон с тем же звуком, с каким его колено через долю секунды встречается с бортом.       Хруст — он слышит его прежде, чем чувствует. Звук, который ни с чем не спутаешь: влажный, многослойный, полный лопающихся связок и трущихся костей. Боль вспыхивает мгновенно, ослепительная, всепоглощающая, но он встаёт, не может не встать. Таблетка ещё держит его на ногах, хотя её эффект уже начинает спадать, как отливом. — Заканчивай! — орёт Кейси, и его голос доносится откуда-то издалека через толщу гула людей.       Кевин берёт мяч клюшкой, та валяется в футе от него, так что пришлось потерять время на неё — и бежит. Хромая, не чувствуя ноги от колена вниз, она просто движется и этого достаточно. Он не чувствует боли. Пока не чувствует. Только цель — чужая рамка ворот, маячащая впереди. Но потом перед ним появляется голкипер. Низкий вратарь подлетает почти что из ниоткуда и со всей силы ударяет Кевина клюшкой в живот. Но перед этим Дэй всё же успевает вколотить мяч в ворота, открываясь под удар уже практически на полу.       Свистка нет, здесь их никогда не бывает, но игра заканчивается. Мчёт решён, шесть-три, и даже «Тяжёлые» признают это, опуская клюшки и отходя к своему краю поля. Толпа ревёт, но теперь этот рёв кажется Кевину далёким, неважным, фоновым шумом, который не имеет к нему никакого отношения.       Он стоит на коленях у ворот, опираясь на клюшку, и пытается дышать. Медленно. Воздух входит в лёгкие с сопротивлением, как будто кто-то перекрыл кислородный шланг. Настоящий мир начинает возвращаться, к сожалению, не сверкающий и чёткий, который подарила ему таблетка и этот удар в живот, а обычный, тусклый и тяжёлый. Вместе с ним возвращается боль.       Всё сразу, без предупреждения и подготовки: колено горит огнём, распухая внутри, рёбра ноют с каждым вдохом, левая рука вибрирует от напряжения, а голова и вовсе раскалывается у основания черепа. Его тело — одна сплошная агония, и он не знает, в какой точке она начинается, а в какой заканчивается. — Ты жив? — Кейси смеётся, хлопает его по плечу с неуклюжей, мальчишеской радостью. — Ты монстр!       Кевин не отвечает. Он смотрит на свои руки, вцепившиеся в клюшку, видит, как они дрожат. Сильно. Не от усталости, вовсе нет. От того, что вещество уходит из крови, оставляя после себя выжженную пустыню, где нет ничего, кроме обезвожевания и голода.

***

      Туалет в задней части подвала был даже не комнатой, а узким закутком с единственной раковиной и зеркалом, треснувшим от угла до угла. Это место встречает его спокойствием. Здесь слышно, как где-то в стенах гудят трубы, как капает вода из неплотно закрытого крана, как его собственное дыхание вырывается из груди рваными, неровными толчками. Лампа над зеркалом горит тускло, с зеленоватым оттенком, и в её свете лицо Кевина кажется не просто бледным, а серым, как у покойника. Глаза расширены, зрачки занимают почти всю радужку, оставляя лишь тонкий ободок зелёного, и губы пересохли до трещин, до крови, до состояния, когда больно даже открыть рот.       Кевин открывает кран, сдирает пластырь со скулы, открывая тату, подставляет ладони под ледяную воду и плещет её в лицо — раз, другой, третий, не чувствуя холода, потому что его кожа в целом перестала чувствовать. Он трёт глаза, виски, шею, смывая пот и липкую плёнку, осевшую на коже за время матча. Потом, выпрямляясь, смотрит на себя в зеркало — долго, пристально, как смотрят на незнакомца, которого нужно запомнить. И понимает, чётко, без иллюзий и самообмана. Он не сможет без таблеток. Его тело кричит от боли и истощения, и единственное, что заглушает этот крик, лежит в кармане Мигеля. Кевин тихо осознал, что перешёл ту невидимую черту, за которой «хочу» превращается в «нуждаюсь», а «нуждаюсь» превращается в «умру без этого».       Мысль приходит спокойно, без паники и драматического накала, словно перед ним просто положили лист бумаги с диагнозом, Дэй прочитал его и принял к сведению. И от этого спокойствия хуже, чем от любой истерики: тело предало его так основательно, что даже реакций на предательство больше нет. — Блять. Блять. Блять.       Он опирается руками о край раковины, холодный фаянс под ладонями кажется единственной твёрдой точкой в мире, который пошёл трещинами. Свешивает голову, позволяя головокружению быстрее пройти. Действие таблетки уходит, Кевин чувствует это физически, как будто из его вен вытекает горючее, что держало его на плаву, и на его место приходит пустота.       Эта глубокая тяжесть, ощуденте, словно ынули все внутренности и оставили только оболочку. Или выжали, как тряпку, до последней капли, и теперь просто висит сушится, пустой и лёгкий, неспособный удержать даже собственную форму. — Ты зависим, — говорит он своему отражению прямо и без оправданий.

З А В И С И М О С Т Ь

      Это невероятно точное слово, которое подходит к нему ужасно хорошо.       Отражение не спорит. Просто смотрит на него зелёными глазами, которые знают правду, и ждёт.       Кевин вспоминает ещё одну недавнюю таблетку, которую он употребил несколько месяцев назад, когда боль в левой руке стала невыносимой и кто-то из игроков подпольной Лиги сказал: «попробуй, помогает, будешь как новенький».       Он вспоминает следующую, неделей ранее, когда понятие «как новенький» заинтриговало его слишком сильно.       Третью — когда он понял, что без неё его игра уже не та: реакция замедляется, точность падает и, в целом, всё бессмысленно. Пятую. Десятую. Вот это всё — долгое, медленное соскальзывание от «я могу остановиться» к «я не могу остановиться» и дальше, к «я не хочу останавливаться», потому что мир, который даёт таблетка, слишком хорош, слишком ярок, слишком не похож на серую, тусклую, полную боли реальность.       И главное понимание, ради которого, возможно, нужна была вся эта ломка, приходит последним, как финальный аккорд: если Кевин продолжит, он не выберется. Никогда. Ни из этого подвала, ни из этой Лиги, ни из этого тела, которое ему больше не принадлежит. Он умрёт здесь.       Дэй закрывает глаза. Считает вдохи. Раз — воздух входит, задевая остро в груди. Два — воздух выходит, оставляя после себя привкус желчи. Три — колено ноет, распухая, и он знает, что завтра оно будет вдвое больше нормального размера. Четыре — рёбра тянут при каждом вздохе, молится, чтобы это была не трещина. Пять — голова тяжёлая, но мысли, впервые за долгое время, ясные. Кевин жив, пока что жив, и это всё, что у него есть. Больше нет ни таланта, ни надежды, ни будущего, только вот это: он, его боль и выбор, который нужно сделать прямо сейчас.       Когда Дэй выходит из туалета, припадая на левую ногу и чувствуя, как колено с каждым шагом протестует всё громче, Мигель уже ждёт его у выхода из подвала. Он стоит, прислонившись к двери. В его руке больше нет сигареты, теперь он крутит пачку купюр, перетянутую резинкой, а его лицо выражает то особенное, сытое удовлетворение. Очевидно, тот только что заработал хорошие деньги на чужом риске. — Красиво сыграл, — сказал Мигель, его улыбка тут же стала шире. — Я сорвал банк благодаря тебе.       Кевин кивает, не останавливаясь, уже направляясь к лестнице, ведущей наверх, к ночному воздуху, когда Мигель добавляет будто невзначай: — Мне нужны ещё таблетки. Партия, которую ты брал в прошлый раз, закончилась. Я могу достать новую, но нужно будет… — Нет, — перебивает Кевин, останавливаясь.       Он поворачивается к мужчине, смотрит на него долго и спокойно, не моргая. — Я завязываю.       Повисает длинная и неловкая пауза, наполненная только отдалённым шумом толпы, доносящимся из коробки. Мигель медленно приподнимает бровь. — Что? — переспрашивает он, и в его голосе звучит искреннее непонимание, смешанное с насмешкой. — Ты угараешь, Кевин? Это же только начало. Ты ж сам видел, как играл сегодня — ты был богом. Хочешь сказать, что готов променять это? Ты вообще себя слышишь? — Я закончил, — повторяет Кевин, и сам не верит, что говорит это.       Слова выходят из него сами по себе. Дэй просто понимает, что если не скажет это прямо сейчас, то не скажет уже никогда. Обратной дороги не будет: ещё одна таблетка и он станет тем, кем Рико всегда хотел его видеть. Сломанной игрушкой, которую можно дёргать за ниточки. Зависимым. Предсказуемым. Мёртвым человеком в живой оболочке.       Мигель смотрит на него внимательно и оценивающе, как в самый первый день, когда они встретились. Единственное отличие было в том, что сейчас в его взгляде нет ни тепла, ни дружелюбия, только холодный и деловой расчёт, который прикидывает, насколько убыточным окажется уход Кевина для его маленького бизнеса. — Посмотрим, — отвечает он, наконец. Это слово звучит не как согласие и не как отказ, а скорее как предупреждение.       Мигель улыбается, растягивая губы в тонкую линию, зная, что Кевин ещё вернётся, ведь зависимые всегда возвращаются.       Отвернувшись, Дэй идёт к лестнице. Хромая, медленно, придерживаясь за перила левой рукой и не наступая на правую ногу. Каждый шаг отдаётся болью в колене и рёбрах, но он идёт — ступенька за ступенькой, вдох за вдохом. Впервые за очень долгое время он сам делает выбор. Не идеальный, наверное, ему ещё предстоит срываться, падать и снова подниматься, но зато его собственный.       Выбор, который не Рико сделал за него, не Хозяин и не Мигель.       Ночной воздух улицы встречает его наверху, такой холодный, влажный, пахнущий чем-то между солью залива и мусором из переполненных баков. Он стоит на краю, тяжело дыша через рот — смотрит на тёмное, городское небо без звёзд, и думает, что этого, возможно, достаточно. Всего лишь решения, одного слова «нет», сказанного так вовремя. Может быть, этого хватит, чтобы не упасть окончательно. И, может быть, хватит, чтобы однажды выбраться — не только из подвала, но и из той ямы, в которую он загонял себя все эти годы. Может быть. Кевин не знает наверняка.