Ублюдок

***

      Кевин выходит на крышу на автопилоте. Его тело движется само, пока мозг всё ещё пережёвывает события последнего часа. Лестница, ведущая наверх, узкая и бетонная, с облупившейся белой краской и плесенью. Каждый шаг отдаётся в правом колене тупой, ноющей болью, которая никуда не уходит, а просто ждёт, пока адреналин окончательно сдаст и оставит её один на один с жертвой. Кевин держится за липкие, холодные перила с облезшим пластиковым покрытием, но пальцы всё равно соскальзывают, не успев высохнуть после воды из под крана.       Он не спешит. Ему некуда спешить, внизу его не ждут ни машина, ни автобус, ни тёплая постель, ни кто-то, кто встревожится, если Дэй вдруг не вернётся до рассвета.       Дверь на крышу поддаётся с тяжёлым, ржавым скрипом, раздражая слух. Свежий воздух ударяет в лицо. Он холодный и резкий, такой болезненный после духоты подвала, после того липкого, пропитанного потом и дымом марева, в котором он провёл последний матч. Кевин делает глубокий, жадный, полной грудью вдох и на секунду позволяет себе поверить, что этого достаточно. Что глоток холодного ночного воздуха может смыть всё: боль в колене, дрожь в руках, и ту тёмную, голодную пустоту, которая разверзается внутри каждый раз, когда действие таблетки заканчивается.       Спойлер: нет. Воздух помогает ровно столько, сколько нужно, чтобы сделать следующий вдох и не более того.       Город перед ним живёт своей отдельной, равнодушной жизнью: мигающие вывески; мимо проползают редкие машины по улицам внизу, как светящиеся жуки; шум трассы доносится откуда-то издалека, белый шум, ровный и безличный. Всё это выглядит чужим, как будто Кевин смотрит сверху через грязное стекло, будто между ним и миром пролегла прозрачная, но непроницаемая плёнка, и он может видеть, но не может прикоснуться.       Дэй делает ещё один шаг вперёд, навстречу ветру, который треплет его волосы и забирается под ворот толстовки. И останавливает, ведь он тут не один.       На самом краю крыши, свесив ноги в пустоту, так, что пятки болтаются над пропастью в четыре этажа, сидит кто-то ещё. Невысокий силуэт, узкие плечи, спина обтянута чёрной кожаной курткой, которая сливается с темнотой настолько, что если бы не тлеющая точка сигареты, Кевин мог бы просто пройти мимо. Сигарета вспыхивает оранжевым каждый раз, когда незнакомец делает затяжку, и этот ритмичный, спокойный огонёк — единственное, что выдаёт его присутствие. Кевин сразу узнаёт его. Вратарь. Тот самый блондин, который во время матча едва не выбил из него воздух одним ударом клюшки.       Разум мгновенно производит оценку: старая привычка, въевшаяся в подкорку за годы выживания. Незнакомый человек, тёмная крыша, никаких свидетелей, у Кевина разбито колено и кончается действие таблетки, он не в форме для конфликта. Так что приходит к единственному разумному решению.       Он поворачивается, чтобы уйти, посчитав это вариант самым лучшим. Разговоры в три часа ночи на заброшенной крыше означают лишние проблемы, а этих лишних проблем у него сейчас столько, что хватило бы на целую команду. — Стой, — доносится сзади.       Голос спокойный, даже ленивый, словно привык, что его слушаются, не прилагая к этому никаких усилий. Кевин не останавливается, ноги продолжают нести тело к двери. Уже давно перестал слушаться приказов, от кого бы они ни исходили. — Если сделаешь ещё шаг... — продолжает голос, и теперь в нём чувствовалось любопытство, но всё такое же ленивое, как кошка, наблюдающая за мышью. — ...Я решу, что ты слабак.       Триггер. Кевин замирает. Его рука уже лежит на ручке двери, холодный металл под пальцами, но ноги больше не двигаются. Сработал старый, глубоко запрятанный рефлекс, вбитый в него через Рико.

«Не дай ему так подумать».

      Дэй медленно оборачивается всем корпусом, и теперь видит лицо блондина или, вернее, профиль. Тот смотрит через плечо, не поворачиваясь полностью. В ночи глаза кажутся черными, но отражение ближайших источников света от фонарей, фитиля и вывесок показывают его карие радужки. — Ты же не слабак, да? — добавляет блондин, и сигарета в его пальцах снова вспыхивает, освещая на секунду острые скулы и металлический блеск пирсинга в брови.       Кевин делает вдох и теперь стоит лицом к незнакомцу всем корпусом. Если он не скажет что-то дельное прямо сейчас, то это очередная трата времени. — Я не люблю компании, — отвечает бывший ворон ровно, без агрессии, но и не дружелюбно. — Да похуй, — произносит вратарь.       Тишина повисает между ними на несколько секунд, плотная и неподвижная, перед тем как незнаконец встал на ноги. А затем рассмеялся. Странно: сначала беззвучно, только плечи чуть вздрагивают, а после следует отрывистый, лающий смех, который звучит так, будто его обладатель вообще делает это в первый раз. Какое-то безумие.       Кевин не двигается, не меняет позы и не отводит взгляда, просто ждёт, когда это закончится. Смех этого чокнутого может означать что угодно: от насмешки до угрозы, поэтому стоит быть готовым к любому варианту. — Как тебя зовут? — спрашивает наконец парень, поржав от души.       Вопрос простой, слишком простой. Нормальные люди задают его при знакомстве, не вкладывая в него никакого второго смысла, но Кевин давно не нормальный. Он отвечает не сразу, и эта пауза, всего лишь доля секунды, лёгкая запинка, уже ошибка. — Марк.       Блондин затягивается, выдыхает дым в сторону — длинную, ровную струю тут же подхватывает и разрывает в клочья прохладный воздух. Только после того, как налюбовался на дым, голкипер снова смотрит на Кевина. — Долго думал, Марк, — произносит с насмешкой, которую Дэй ненавидел бы при любых других обстоятельствах.       Он услышал в ней усталость, будто этот человек слишком много раз слышал ложь. До отврата много раз. — Давай ты попробуешь ещё раз? Только теперь быстрее, у меня сигарета заканчивается, и я не хочу тратить следующую на твои выдумки.       Кевин чувствует, как внутри всё сжимается, но не от страха или паники, а то острого раздражения на чужую проницательность. Странный незнакомец, который видит слишком много и говорит об этом так бесяче прямо. Дэй делает шаг ближе, ровно один, не больше, и останавливается на безопасном расстоянии: достаточно близко, чтобы они могли слышать друг друга без крика, и достаточно далеко, чтобы успеть среагировать, если блондин решит, что пора переходить к действиям. — Тебе не всё равно?        Действительно интересно, почему этот незнакомый вратарь, который пару часов назад пытался сломать его на пополам, теперь допрашивает об имени? — Кристаллически, — кивает блондин с таким видом, будто это самое очевидное в мире. — Но ты мне врёшь, ещё и так бездарно. Это раздражает.       Он делает ещё одну затяжку — последнюю, судя по тому, как близко тлеющий огонёк подобрался к фильтру, и добавляет всё тем же скучающим голосом: — Настоящее имя.       Это не просьба и не приказ, это как констатация факта, как «небо тёмное» или «бетон твёрдый», то, что не требует доказательств и не подлежит обсуждению. Кевин смотрит на него: на спокойное лицо, на чёрные напульсники, плотно обхватывающие запястья, на пирсинг в ухе, поблёскивающий в свете далёкого фонаря — и понимает: он не отстанет. Есть люди, которые говорят из вежливости или из проформы, и их можно обмануть, но этот явно не из таких. — Кевин.       Голкипер чуть наклоняет голову. Движение минималистичное, но в нём есть что-то, что заставляет Кевина напрячься, ожидая реакции. Секунда. Две. Он улыбается. Для человека с таким неподвижным лицом это равносильно широкой ухмылке. — Лучше.       И всё. Никакой больше реакции. Как будто это ничего не значит, пустой звук. Кевин вдруг чувствует облегчение. Хоть бы это оказался не человек Мориямы. — А ты? — спрашивает Кевин. — Эндрю, — произносит блондин без паузы и колебаний.       Дэй кивает, коротко, признавая равенство обмена, и тишина снова падает между ними. Эндрю стряхивает пепел в пропасть и достаёт из пачки новую сигарету. — Ты плохо держишь удар, — говорит он вдруг, не глядя на Кевина, лишь куда-то вниз, на улицы, где редкие машины чертят световые дорожки.       Кевин хмыкает и приваливается плечом к вентиляционной трубе, перенося вес на здоровую ногу. — А ты так ударил, как будто играешь не в экси, а в «убей противника до того, как он коснётся мяча». — Я и не играю, — отвечает Эндрю с той же ленивой интонацией, и теперь он наконец поворачивает голову полностью, так что Кевин видит всё его лицо: острые скулы, твёрдую линию челюсти, прокол в брови и эти глаза — карие, с ореховым отливом, которые смотрят прямо и ничего не выражают.       Кевин приподнимает бровь, и жест прямо говорит: «объясни».       Эндрю пожимает плечами и щёлкает зажигалкой, поднося огонь к кончику сигареты. — Мне скучно. — Будто скука — это хорошая причина, чтобы бить людей клюшкой. — Только тех, кто заслуживает, — отвечает Эндрю, выдыхая дым в сторону, и на мгновение его лицо скрывается за белым облаком. Когда дым рассеивается, он смотрит прямо на Кевина, добавляя: — Вот ты сегодня заслужил.       Кевин коротко усмехается и скрещивает руки на груди. — Чем? Тем, что забил тебе пять мячей? — Да. Никто не забивал так много. А ещё тем, как ты играл. Взбесил, что пиздец. Будто без этого не можешь дышать. И при этом, — продолжает Эндрю, затягиваясь и выпуская дым через ноздри: — До середины матча ты был медленным. Спотыкался, не добегал, реагировал с задержкой в полсекунды — базовый игрок, ничего особенного. А потом вдруг стал играть намного лучше.       В карих глазах блестел недобрый, подозрительный огонек. — Знаешь, как это выглядит?       Кевин знает, к чему это идёт, чувствует, как слова надвигаются, словно поезд, который не свернёт с рельсов. Но молчит. Сказать первым значит признать поражение. — Как зависимость, — произносит Эндрю спокойно, и слово падает между ними. — Принял и теперь думаешь, что никто ничего не заметил...       Кевин сжимает челюсть так сильно, что зубы скрипят, и чувствует, как внутри поднимается злость — старая, знакомая, та самая злость, которая всегда приходила на выручку, когда другие эмоции отказывали. — Ты много болтаешь для человека, которому «абсолютно всё равно», — произносит он, сжимая кулаки.       Эндрю снова улыбается: — Мне и правда всё равно. Но я ненавижу смотреть на людей, которые делают вид, что контролируют ситуацию, когда на самом деле их уже ведут за поводок, как дрессированных медведей на ярмарке.       Кевин чувствует, как раздражение поднимается выше, к горлу, к языку, и слова сами срываются с губ, прежде чем он успевает их остановить. — Тогда не смотри. Никто не просил тебя смотреть. — Уже посмотрел, — отвечает Эндрю ровно, без вызова, просто констатируя факт, — и поднимается на ноги.       Его рост не впечатляет, Кевин возвышается над ним почти на три головы — но то, как он стоит, заставляет напрячься и понять, что это весьма опасный противник, если придется драться. Так стоят те, кто ничего не боится, люди, которые знают, что земля твёрдая, и приняли это как данность. Эндрю делает шаг ближе, останавливаясь на той самой границе личного пространства, которую Кевин ревниво охраняет, соблюдает дистанцию. Не вторгается, не давит, не пытается достать. Просто стоит в этой точке, где один неверный вдох может сократить расстояние до угрожающего, но сам он этого вдоха не делает. — Ты либо сломаешься, — говорит Эндрю спокойно, и его голос сейчас тише, чем был, — либо начнёшь кусаться. Третьего не дано: люди вроде тебя доходят до дна и остаются там, или отращивают зубы и начинают рвать в мясо всех, кто пытался их утопить.       Его взгляд скользит по лицу Кевина: по синякам на скулах, по трещине на губе, по расширенным зрачкам, которые до сих пор не сузились до нормального размера, потом по рукам, а затем акцентировал внимание на том, как Кевин перенёс вес на левую ногу, бессознательно оберегая больное колено. — Пока что ты просто терпишь, — заключает Эндрю. — И что дальше? Ты пришёл сюда, чтобы дать мне совет? Поделиться мудростью? Прочитать лекцию о вреде наркотиков? — Нет. Я пришёл за ответами. Теперь, когда их получил, просто посмотрю, сколько ты продержишься. У меня был скучный вечер, а наблюдать за тем, как люди разваливаются на части — хоть какое-то развлечение.       Молчание, которое следует за этими словами, должно быть оскорбительным. Фактически он только что назвал Кевина бесплатным шоу для скучающих вратарей, но Дэй не чувствует оскорбления. Скорее странное, извращённое уважение: этот человек не врёт, не притворяется, не играет в сочувствие, которое на самом деле всего лишь замаскированное любопытство. Он говорит неудобную и некрасивую правду, ничем не приправленную, и в мире, где все носят маски, это подарок.       Ветер проходит между ними, такой холодный, пахнущий солью и бензином, треплющий светлые, короткие волосы Эндрю, и Кевин делает медленный, размеренный вдох. — А если я скажу, что мне плевать? На твои наблюдения, на твои выводы, на всё это? — Тогда это просто будет ещё одна ложь за вечер, — спокойно отвечает голкипер. — А я уже говорил тебе, что ты плохо врёшь. Не трать на это время.       Пауза. — Кевин.       Имя звучит как влитое, как будто он уже давно его знает не понаслышке, из газет и из списков лучших игроков юниорской Лиги. Но Эндрю не произносит фамилию, не спрашивает «тот самый?» и не делает никаких намёков на то, что узнаёт в Кевине Ворона.       Дэй растерян. Он смотрит на него долю секунды, а потом отворачивается и подходит к краю крыши. Останавливается в паре футов от обрыва, достаточно близко, чтобы чувствовать, как пространство впереди становится пустым и холодным, и смотрит вниз, на улицы. — Не твоё это дело, съеби. — С радостью, — легко отвечает Эндрю, и Номер Два тут же слышит щелчок зажигалки. — Ты самое жалкое зрелище из всех возможных.       Кевин стоит на краю крыши и слушает, как ветер несёт слова Эндрю мимо него в пустоту, и думает о том, что этот странный, колючий, невыносимый человек только что сказал ему больше правды за десять минут, чем ему говорили за все эти годы. Он не поворачивается и не отвечает — просто стоит и смотрит вниз, на город, который не знает и не хочет знать, кто он такой и чувствует, как хочется сейчас взлететь.