Ублюдок

***

      Осень подкрадывается к Нью-Йорку с вязким ощущением, которое просачивается в кости задолго до того, как температура падает на шкале термометра. Воздух становится суше, резче, он царапает горло при вдохе и оставляет на языке металлический привкус, похожий на кровь. Ночи холодают так стремительно, что Кевин просыпается в три часа ночи от того, что его собственное тело пытается согреться, сворачиваясь в клубок под тощим одеялом съёмной квартиры Мигеля с колонкой, которая постоянно отрубалась.       Зато Дэй впервые за бесконечно долгое время чувствует всё это по-настоящему, без пелены и без искусственной ясности, которую давали таблетки. Три месяца — девяносто один день, если считать по календарю, или девяносто одна маленькая победа, если считать по дням, когда он не тянется к карману куртки за спасительной белой крошкой. Кевин больше не считает дни вслух, как считал первые недели, когда каждый вечер без таблетки был испытанием. Теперь каждая клетка, каждый нерв, каждый мускул больше не требуют искусственного топлива, чтобы функционировать. Но это не значит, что он теперь полностью перестал быть…

З А В И С И М Ы М

      Просто теперь он мог это контролировать.       Сегодняшний вечер был проверкой. Не рядовая игра в подвальной лиге, где на кону стоят мятые купюры и уважение людей улиц, чьи имена он даже не спрашивал. Проверка, а настоящая ли эта трезвость или просто пауза между забегами в ад.

***

      Подвал встречает его знакомой вонью. Кевин на секунду замирает у входа, позволяя глазам привыкнуть к полумраку. Те же бетонные стены с подтёками неизвестного происхождения, та же фанерная коробка с разметкой, нанесённой от руки, та же толпа, которая жаждет крови так же буднично, как офисные работники жаждут выходных по утрам.

Всё то же самое.

Но Кевин другой.

      Это физический факт, который он ощущает в том, как ровно бьётся его сердце, как спокойны руки, как уверенно и прямо сам стоит у борта, разминая суставы рук, и не чувствует той внутренней тряски, того противного подрагивания в кончиках пальцев, которое всегда предшествовало моменту, когда он лез в карман за таблеткой. Нет искусственного ускорения, нет ощущения, что мир вот-вот сорвётся в галоп и оставит его позади, задыхающегося и беспомощного. Есть только он, Кевин Дэй, бывшая звезда Воронов, и игра, ради которой он, если разобраться, и остался жив.       Кейси стоит в паре футов, натягивая перчатки с нервной тщательностью, которая выдаёт его волнение, и бросает на Кевина быстрый, скользящий взгляд. — Ты сегодня чистый, — это не вопрос, а утверждение, констатация факта, который для него, видимо, так же очевиден, как цвет глаз или рост.       Кевин кивает, не прекращая разминать левую кисть, которая всегда первой отзывается на стресс ноющей болью под костяшками. — Три месяца, — произносит Дэй.       Кейси присвистывает, своеобразное уважение, а может, удивление, ведь в их мире никто не завязывает и не выбирается, никто не говорит «нет», когда можно сказать «да» и получить ещё немного облегчения. Кейси вряд ли верит в подобное, но более свежий и даже живой вид Кевина наталкивает его на мысль, что это, должно быть, не чудо, а правда. — Тогда сегодня будет интересно. — Хэй, разве со мной не всегда интересно?       Но он знает, что Кейси имеет в виду другое. Игра без наркотиков и чувства всемогущества, которое дарит таблетка, а потом забирает с процентами — это либо шаг вперёд, причем огромный и решающий, либо падение назад, в ту яму, из которой он только начал выбираться. Третьего не дано, и Кевин понимает это с трезвой ясностью. Он был в аду.

Ему там не понравилось.

Пора валить.

      Когда Дэй выходит на площадку, первое, что он делает, это смотрит на ворота. Не на свои, а на противоположные, где между стоек стоит фигура, которую он узнаёт сразу, даже в тусклом свете подвальных ламп и на расстоянии, даже сквозь толпу, уже начинающую скандировать и делать ставки.       Эндрю Миньярд стоит во вратарской зоне так, как другие обычно сидят в кресле перед телевизором: лениво, расслабленно, с клюшкой в руках, которая выглядит скорее как аксессуар, чем спортивный инструмент, просто свисая вниз в руке. Его плечи опущены, подбородок чуть приподнят, взгляд отсутствующий. Такой вид, будто Эндрю уже всё решил задолго до того, как игра началась, и теперь просто ждёт, пока реальность догонит чужие ожидания.       Кевин подходит ближе, не обращая внимание на то, что остальные, даже эта временная команда Эндрю, пытаются держаться от него подальше. — Снова ты, — бросает Дэй, как бы невзначай проходя мимо вратарской зоны.       Эндрю чуть поворачивает голову, короткое движение, еле заметное, но Кевин ловит это, он привык ловить самые минимальные движения в свою сторону. Секунда, и взгляд Эндрю проходит по нему, как сканер, оценивая, взвешивая и делая какие-то выводы у себя в голове. — А, Кевин. Ты ещё жив, — отвечает Эндрю: не то насмешка, не то удивление, не то просто информация, которую он сообщает, потому что она показалась ему достойной упоминания.       Затем его тонкие бледные губы растягиваются в какой-то безумной улыбке. — Разочарован, Эндрю? — Немного.       Пауза, которая длится ровно столько, чтобы Кевин успел подумать: «Ну да, конечно, что ещё ожидалось услышать», — а потом уголок губ Эндрю едва заметно дёргается, Кевин видит это отчетливо. Выглядит опасно. Он на каком-то своем внутреннем пределе. Наверное, это первый раз, когда Эндрю улыбается ему без примеси сарказма.

***

      Игра начинается без предупреждения, как всегда. Кто-то в толпе просто орёт «Старт!», а затем коробка сама по себе взрывается движением, звуками, топотом кроссовок по бетону, и Кевин с первых же секунд понимает, что справляется. Не блестяще, как ему бы это хотелось, но зато чувствует, как к нему возвращается тот профессионализм, который у него, по крайней мере, был. Перед глазами всё чётко. Точно. Правильно. Его мышцы делают то, чему он их учил годами, без подсказки и допинга, этого оказывается достаточно, чтобы принимать мяч, уходить от давления и наносить яростные удары. Ведь на подпольное экси идут ради мяса.       Дэй явно не быстрее всех на площадке, противник всё ещё массивнее и, наверное, сильнее. Но не злее остальных — есть ребята, которые выходят на коробку с таким выражением лица, будто им пообещали премию за каждый нанесённый перелом или даже убийство…       Мяч приходит к нему, длинный пас от Кейси, не самый точный, но ловимый, и Дэй принимает его мягко, гася скорость касанием клюшки. Противник давит, но Кевин видит его движение, видит, куда тот переносит вес, и уходит в сторону ровно в тот момент, когда клюшка противника рассекает воздух там, где он только что стоял. Точный удар по воротам, выверенный, не самый сильный, но неберущийся, и первый гол уходит в сетку со звуком, который Кевин любит больше всего на свете: глухим и тяжёлым столкновением.       Толпа реагирует сдержаннее, чем обычно, Дэй замечает это краем сознания, даже когда Кейси хлопает его по плечу и что-то кричит прямо в ухо. Они привыкли к другому, эти зрители: к безумию, к крови, к моментам, когда кто-то падает и не встаёт, и ставки пересчитываются на ходу. А это слишком аккуратно, слишком профессионально, слишком похоже на настоящую игру, а не на подпольное побоище, за которое они платят деньги.       Кевин вздыхает. Ну и пусть, пусть они будут разочарованы, пусть им не хватает жестокости, пусть сегодняшний матч не войдёт в историю этого подвала, зато Кевин почувствовал себя живым.       Эндрю на воротах, как оказалось, то ещё зрелище. Особенно теперь, когда Кевин смотрит на него трезво, без искажений и химической резкости, которая превращает каждое движение в преувеличенный карикатурный спектакль. Сейчас он видит его ясно — и то, что он видит, пугает его ровно настолько, насколько и восхищает.       Потенциал, причем огромный, обидно нераскрытый, преступно не использующийся, прямо сейчас плещется под ленивой поверхностью, как вода под коркой льда. Эндрю двигается так, будто экономит каждую калорию, до тех пор, пока не пригодится. А потом происходит что-то, что Кевин не может уловить взглядом: в одно мгновение Эндрю стоит, оперевшись на клюшку, а в следующую секунду он уже в противоположном углу ворот, и мяч, который должен был стать голом, каким-то чудом оказывается у него в ловушке. Он не реагирует, а выжидает до последней возможной доли секунды, как азартный игрок, который знает, что удача на его стороне, хотя на самом деле это не удача, а расчёт, холодный и точный.       Кевин швыряет мяч в ворота уже третий раз, хороший удар, сильный, прямо в верхний угол. Но Эндрю отбивает его без видимого усилия, просто перемещая ловушку на пути мяча. Четвертый раз — ещё лучше, с подкруткой, но тот же результат, даже более обескураживающий, потому что на лице Эндрю не появляется ни тени напряжения. Следующий — почти проходит, мяч скользит по самому краю. Эндрю и этот ловит на грани, в последний момент, когда толпа уже начинает втягивать воздух для победного рёва. — Слабее, чем в прошлый раз, — говорит Эндрю, выпрямляясь и возвращая мяч в игру небрежным броском.       Кевин усмехается, зная, что это правда: слабее, медленнее, менее эффектно. И ещё он знает, как пробить защиту. — Чище. — Скучнее, — парирует Эндрю. — Зато честно. Как ты любишь.       Пауза, во время которой Миньярд смотрит на него прямо, не моргая. — Честность переоценена, — произносит он наконец и пожимает плечами с тем фатализмом, который, видимо, заменяет ему жизненную философию.       Игра становится напряжённее с каждой минутой, и Кевин чувствует, как воздух в коробке сгущается, наполняясь электричеством, которое вот-вот разрядится либо в драку, либо в гол, либо в травму. Обе команды держатся на пределе, счёт идёт ровно, и толпа ревёт ещё громче, забыв о своём разочаровании, потому что даже без крови и переломов это оказывается захватывающим — противостояние двух равных сторон, которые никак не могут пересилить друг друга.       Кевин идёт в атаку. Его ноги горят от усталости, лёгкие рвет от нехватки кислорода, а левая рука ноет, напоминая о себе тупой, пульсирующей болью. Он обходит одного защитника финтом, который отрабатывал тысячи раз, и тот купился, теряя равновесие и оставшись позади. Обходит второго — этот сложнее, он ждёт и не ведётся на резкие повороты, но Кевин находит лазейку, крошечную, в полшага, и просачивается через неё, как вода сквозь трещину. Перед ним только ворота, и на них Эндрю, который смотрит на него с раздражающим спокойствием. Хотелось пробить этот лёд клюшкой и увидеть настоящую эмоцию.       Мгновение растягивается, как резина. Кевин замахивается для броска, но не бьёт, перед этим ждёт и ищет. И видит: маленькое смещение веса у голкипера, почти незаметное, на левую ногу. Выбор, который делает Дэй, ещё до того, как мяч срывается с клюшки: меняет траекторию в последний момент — не в верхний угол, куда Эндрю уже начал движение, а в нижний, в тот самый сектор, который вратарь открыл на долю секунды. Мяч уходит под углом, низко, и Эндрю не достаёт его. Он уже переместился, сделал свой выбор и поставил на другое. Промах.       Гол. Ворота вздрагивают, принимая мяч, и тишина, которая повисает над коробкой на одну бесконечную секунду, кажется громче любого крика. А потом толпа взрывается, шум накрывает Кевина с головой — горячий, оглушительный, полный эмоций, которых он не разделяет. Его собственное сердце бьётся ровно, без скачков, перегрузки, пиков, покуда тот стоит посреди коробки, тяжело дыша. Он сделал это. Сам. Без таблеток. Просто Кевин, его клюшка, и этого оказалось достаточно.

***

      После матча никто не празднует, это же подполье, здесь выигрыши временны. Вечеринка начнётся позже, в другом подвале или в баре за углом, где победители пропьют свой выигрыш, а проигравшие — свою злость. Кевин вытирает лицо краем футболки, чувствуя, как ткань намокает от пота и становится холодной почти мгновенно. Собираясь уйти, он получает свою долю — остальное не интересует. То, ради чего он пришёл, уже случилось: он доказал себе, что может играть, как раньше, а всё прочее не имеет значения.       Дэй уже почти доходит до выхода, пробираясь через толпу, которая всё ещё обсуждает последний гол и пересчитывает ставки, когда замечает его. Мужчина стоит у самой двери, загораживая проход просто присутствуя там, как присутствует колонна или стена, которую нельзя обойти. Высокий, выше Кевина на несколько дюймов, с тяжёлым выражением лица и со серьезным оценивающим взглядом карих глаз, которые не отводит в сторону, даже когда Кевин встречает его взгляд. Слишком спокойный для этого места, слишком опрятно одетый, слишком взрослый, и от него исходит аура власти, которую Кевин научился распознавать с первого взгляда ещё в Гнезде. Такое не спутаешь ни с чем.       Кевин замирает на полушаге, и его инстинкты срабатывают быстрее мыслей — тело напрягается, подбираясь, оценивая дистанцию до выхода, до возможного оружия, до запасного пути. Опасность — не та, что от пьяного зрителя или проигравшего игрока. Она пахнет организованной угрозой.       Но мужчина не двигается с места. Просто стоит и смотрит, его взгляд проходит сквозь Кевина, как будто он читает что-то, написанное у него на лбу. — Кевин Дэй, — произносит он наконец, и это не вопрос, а утверждение, которое не подлежит обсуждению.       Кевин напрягается ещё сильнее, пальцы сами собой сжимаются в кулаки, хотя он знает, что от этого человека кулаками не отбиться. — Ошиблись. — Нет. Я редко ошибаюсь.       Кевин молчит, пересчитывая варианты. Бежать? Колено всё ещё ноет после матча, и далеко он не уйдёт. Драться? Смешно. Говорить? Это самый опасный из всех вариантов, но, кажется, единственный, который у него остался. — Кто Вы? — Дэвид Ваймак.       Имя ничего не говорит Кевину — просто набор звуков, которые не ассоциируются ни с Гнездом, ни с Мориямой, ни с лигой, ни с кем из его прошлого. Но это имя не вызывает и страха: то ли тон, которым оно произнесено, то ли осанка незнакомца, то ли взгляд — он разглядывал в Кевине не жертву или актив, а, в первую очередь, человека.       Эндрю появляется сбоку, буквально материализуясь из толпы с пугающей бесшумностью, которая показалась Кевину жуткой. Лицо блондина по прежнему ничего не выражает — маска, гладкая и непроницаемая. — Он не врёт, — говорит Миньярд, и в его голосе звучит что-то похожее на смирение.       Кевин поворачивается к нему: — Ты сдал меня? — Я рассказал, что ты не совсем бесполезен, — отвечает Эндрю, пожимая плечами, вот и вся его философия: не отрицание, не признание, а просто констатация. — Остальное он додумал сам. У него талант додумывать.       Ваймак не вмешивался в их диалог, и это само по себе говорило о многом — он не пытался перехватить контроль, не пытался командовать и казаться авторитетом тогда, когда это не нужно. Он просто ждал, и это ожидание, спокойное, терпеливое и уверенное, действовало на Кевина сильнее, чем любые слова. — Ты тратишь себя впустую, — сказал Ваймак так, будто только что объявил приговор.       Кевин коротко, безрадостно и рефлекторно усмехнулся. — Оригинально. Мне это уже говорили. Раз пятьдесят, разными голосами, в разных тональностях. — Я не шучу. — Я тоже. Мне как-то не до этого.       Ваймак сделал шаг ближе, не угрожающий, а, скорее, сокращающий дистанцию, чтобы его услышали, но не боялись. — Я знаю, откуда ты. Я знаю, через что ты прошёл, и знаю, что ты можешь, даже если ты сам пока не веришь в это.       Кевин сжимает челюсть — старый, знакомый жест, который всегда предшествовал его вспышкам гнева в Гнезде, и чувствует, как внутри поднимается волна протеста. — Тогда Вы должны знать, что я не заинтересован. В предложениях, в тренерах, в командах. В чём бы то ни было, что Вы собираетесь мне предложить. — Ты заинтересован в выживании, — отвечает Ваймак спокойно. — А это тупик. То, чем ты занимаешься здесь — тупик, из которого нет выхода.       Тишина повисает между ними, густая и вязкая, как та плёнка, что покрывает поверхность воды в застойном пруду. Кевин смотрит на Ваймака долго и пристально, но не видит в его глазах ни лжи, ни манипуляции, ни хищного блеска, который был у Хозяина, когда тот делал очередное выгодное «предложение». Только уверенность — спокойная, непробиваемая, как гранитная плита. — И что Вы предлагаете? — Поехать со мной в Пальметто. Команда «Лисы». Университетская лига, первый дивизион.       Кевин громко и выразительно хмыкает, с той долей презрения, на которую он способен, когда речь заходит о вещах, которых он не уважает. — Шутка? — Тогда зачем ты играешь здесь?       Точный удар, сильнее, чем Кевин ожидал, попадает прямо в цель. Он молчит, потому что ответ есть, но этот ответ слишком неприятен, чтобы произносить его вслух. «Я играю здесь, потому что это всё, что у меня осталось, потому что я разрушил свою жизнь до основания и этот подвал с бетонными стенами — единственное место, где я могу быть…» — Ты хочешь играть, по-настоящему. Не так. — Ваймак кивает в сторону коробки, где толпа всё ещё шумит, разбирая ставки и обсуждая голы. — В лиге, где счёт имеет значение, где есть правила, где есть будущее. — У меня нет будущего. — Есть, — отрезает мужчина. — Просто ты его не видишь, потому что привык смотреть на мир с уровня бетонного пола. У меня команда, игроки, которые не сломают тебя при первой же возможности. Я знаю, что ты привык к другому, Кевин, но не всегда всё работает так, как работало в Гнезде. Иногда люди играют в экси просто потому, что любят экси.       Кевин усмехается, качая головой, и эта усмешка полна скепсиса, накопившегося за годы. — Звучит как сказка, которую рассказывают детям перед сном. — Это работа. Тяжёлая, грязная, выматывающая работа. Без лимузинов, без частных спортзалов, без личной охраны. Ты будешь жить в общежитии, делить комнату с другими игроками, тренироваться на общем поле и играть. У тебя будет шанс начать сначала. Шанс играть так, как ты хочешь, а не так, как приходится.       Кевин переводит взгляд на Эндрю — тот стоит всё там же, сбоку, не уходит, но и не вмешивается, и это само по себе является немым вопросом: «Так что, ты слабак?» — Ты уже сделал выбор один раз и облажался. Постарайся на этот раз всё сделать правильно, — говорит Эндрю тихо.       Он делает паузу, которая похожа на уважение, замаскированное под Миньярдовскую невозмутимость. — Попробуй сделать другой выбор. Не убегать от чего-то, а пойти к чему-то.       Кевин выдыхает длинно и шумно, его плечи опускаются, как будто с них сняли невидимый груз. Он смотрит на свои руки: на искривлённые пальцы левой кисти, уродливый шрам, пересекающий запястье, побелевшие костяшки, которые всегда сжимались в кулак, даже когда не было повода для драки. Шрамы — карта его жизни, каждый из них что-то означает: этот оставил Рико, этот — собственное безрассудство, а этот, самый тонкий, нанесли собственные руки, царапая кожу от ломки. Ночь на полу съёмной квартиры, когда он думал, что не доживёт до утра.       Он смотрит на всё то, что осталось от Кевина Дэя, лучшего игрока «Воронов», наследника Кейли Дэй, надежды американского экси, и эмоции внутри него сдвигаются, как тектонические плиты, меняя ландшафт и вызывая цунами. — Команде со мной будет очень сложно. — Это не проблема, — отвечает Ваймак, и в его глазах мелькает лёгкая усмешка. — Лисы все такие.       Кевин еле заметно улыбается в ответ, не до конца, улыбка всё ещё даётся ему с усилием, как упражнение, которое он учит заново.       Тишина затягивается, решение висит в воздухе между ними, как мяч, зависший в верхней точке параболы: тяжёлое, неудобное, требующее, чтобы его, наконец, коснулись и отправили в цель. — Я подумаю. — Не так, малой. Либо да, либо нет. Я не торгуюсь и не жду. Ты либо идёшь со мной сейчас, либо я ухожу и больше не возвращаюсь.       Дэй закрывает глаза. Всего на секунду, за которую он обычно принимал решения на поле, которые меняли исход матчей. Вдох — воздух входит в лёгкие, всё ещё пахнущий подвалом, плесенью и алкоголем. Выдох — воздух выходит, унося с собой что-то тяжёлое, что держало его здесь, в этом бетонном мешке все эти месяцы.       Вспоминает грязь под ногтями, которую не отмыть, сколько ни три. Кровь на костяшках — свою и чужую, без разницы. Таблетки, которые он глотал, как конфеты, и пустоту после них — глубокую, чёрную, как космос, пустоту, которая однажды чуть не поглотила его целиком. И он вспоминает, как стоял в туалете три месяца назад и смотрел в зеркало на неизвестного для себя человека.

Хотя должен был увидеть себя.

— Да. Я согласен.       Ваймак коротко и по-деловому кивает, как будто другого ответа он и не ждал, как будто всё это время знал, чем закончится разговор, и просто ждал, пока Кевин догонит мысль. — Тогда собирайся. Прибудешь через неделю с Эндрю. Я скину детали на твой телефон, если он у тебя есть. — У меня нет телефона. — Тогда узнаешь через Эндрю, — Ваймак кивает на Миньярда, который всё ещё стоит рядом, как безмолвный свидетель. — Он твой новый сосед по команде, привыкай.       Эндрю хмыкает, прямо-таки целая гамма эмоций, от сарказма до безумного предвкушения. — Поздравляю. Теперь у тебя появится куча новых проблем. Групповая терапия обеспечена.       Кевин смотрит на него, и на лице медленно появляется более явная улыбка, скорее похожая на вызов. — Посмотрим. Эндрю улыбается в ответ, чуть шире, чем обычно, и в этой улыбке есть что-то, отчего Дэю кажется, будто он только что подписал контракт с дьяволом. Видя бесстрашие и безумие в карих глазах, хочется верить, что этот дьявол будет на его стороне.       Миньярд разворачивается к выходу, и Ваймак отступает в сторону, пропуская его. Кевин идёт следом. Шаг — и он переступает порог подвала, холодный осенний воздух тут же ударяет его в лицо. Второй шаг — и он на тротуаре, под открытым небом Нью-Йорка, которое сегодня кажется не серым, а каким-то выцветше-синим и тяжёлым. Третий шаг — в будущее, которого Дэй себе не представлял ещё час назад.