Ублюдок

***

      Пальметто встречает лёгкой жарой, которая не имеет ничего общего с той удушливой и бензиновой духотой улиц Нью-Йорка, где Дэй провёл последние годы своей жизни, пытаясь не умереть и не свихнуться окончательно.       Здесь воздух другой: густой, влажный, плотный, как мокрая ткань, которой накрывают лицо — и он пахнет раскалённым асфальтом, свежескошенной травой с университетского стадиона и сладостью, что, вероятно, является местной разновидностью цветущих кустов, высаженных вдоль пешеходных дорожек с неестественной аккуратностью. Создавалось ощущение, будто ландшафтный дизайн стоит тут дороже годового обучения одного студента.       Кевину это категорически не понравилось, причём сразу, на каком-то генном уровне, будто его тело, привыкшее к бетону, сырости и вечному полумраку подвалов, воспринимает этот яркий, зелёный и живой мир как личное оскорбление.       Кевин сидит спереди на пассажирском сидении чёрного «Мазерати», который Эндрю Миньярд ведёет с ужасающей расхлябанной небрежностью, с какой делает и всё остальное, включая экси и разговоры с людьми. Второй номер смотрит в окно, пока корпуса Университета Южной Каролины медленно проплывают мимо, как декорации в каком-то неестественно оптимистичном фильме.       Кампус слишком живой — и это не преувеличение, а факт, который раздражает Кевина с каждой секундой всё сильнее. Студенты, расположившиеся на газонах с книгами и ноутбуками, смеются над чем-то недосягаемым для ушей; парень на скейтборде проносится мимо, едва не задев крыло машины, и даже не оборачивается; девушка в ярко-оранжевой футболке с логотипом университетской спортивной команды чуть ли не падает с велосипеда, вихляя по дорожке, и вместо того чтобы испугаться или разозлиться, она начинает смеяться со своими друзьями рядом, громко, заливисто, запрокинув голову к небу. Кевин отворачивается от окна с кривым выражением лица, что означает крайнюю степень отвращения, смешанного с недоумением. Раздражает, думает он, раздражает до скрежета зубов, потому что эти люди ведут себя так, будто мир никогда не делал им больно, будто они не знают, что такое боль, страх, что такое подвальная лига, где за твою сломанную ключицу никто не заплатит даже половины страховки.       Эндрю ведёт машину одной рукой, вторая же лениво отбивает ритм по рулю в такт какой-то старой рок-песни, доносящейся из потрескивающих колонок, и выглядит он при этом так, будто ему плевать вообще на всё происходящее — на жару, на кампус, на Кевина, на собственную жизнь. Наверное, так и есть, и Дэй, который провёл в обществе Эндрю уже достаточно времени, чтобы начать разбираться в его настроениях, понимает, что сегодня Миньярд в своей обычной форме: минимальная вовлечённость во всё происходящее. — Если продолжишь хмуриться с такой интенсивностью, — произносит Эндрю, не отрывая взгляда от дороги. — Местные белки начнут принимать тебя за реальную угрозу и, возможно, вызовут подкрепление. У них тут профсоюз, я проверял. — А то я всё думаю, почему ты такой бешеный. — Ха-а, погляжу, ты в отличном настроении.       Кевин медленно переводит на блондина тяжёлый, уставший взгляд и позволяет паузе затянуться ровно настолько, чтобы его следующие слова прозвучали весомо: — Ты всегда такой разговорчивый или только когда пытаешься вывести меня из себя? — Нет, — отвечает Эндрю с впечатляющей невозмутимостью, которой позавидовал бы буддийский монах. — Иногда я сплю.       Он делает паузу, и его пальцы выбивают по рулю особенно сложную дробь, прежде чем он добавляет: — Это мои лучшие часы. Минимум общения, максимум пользы для окружающих.       Кевин коротко фыркает, что вырывается у него против воли, как чихание или рефлекс, который не успеваешь подавить. Эндрю замечает это, разумеется, быстро глянув в зеркало заднего вида. Он замечает всё, что имеет хоть какое-то значение, и ещё кучу вещей, которые значения не имеют, просто потому что ему скучно. — О, смотри-ка, — произносит он, и уголок его губ едва заметно дёргается. — У тебя есть эмоции. Я уже начал думать, что Ваймак привёз в команду манекен для отработки бросков. — Не привыкай, — отвечает Кевин, возвращая взгляд к окну, но напряжение в его плечах чуть ослабевает. — О нет, я уже разочарован, — парирует Эндрю и выкручивает руль, сворачивая на подъездную дорожку, ведущую к общежитию.

***

      Лисья башня стояла на отшибе кампуса, и выглядела так, будто главный архитектор в последний момент вздохнул, допил энергетик и сказал что-то по типу: «Ай, была не была.» И вот что вышло.       Здание было старым, кирпичным, цвета запёкшейся крови и увядшей осени. Оно не пыталось нравиться. Оно просто было — обычное, угловатое, с маленькими окнами, которые смотрели на мир с темным недоверием.       Вокруг даже деревья росли как-то нервно. Корявые ветки царапали небо, будто пытались сбежать подальше от этого места.       Башня возвышалась над соседними корпусами, но без всякой гордости. Скорее с усталым превосходством боксёра, который давно не спал, но всё ещё может отправить в нокаут. И даже издалека было понятно: это здание никого не ждёт с распростёртыми объятиями.       Если обычные корпуса улыбались широкими стёклами и зелёными газонами, то Лисья башня просто молчала. И этого молчания было достаточно, чтобы по спине пробежали мурашки.       Эта мысль неприятно царапает где-то в глубине сознания, как камешек в ботинке, который никак не вытряхнуть: он здесь, он действительно здесь, в студенческом кампусе Южной Каролины, и это либо второй шанс, либо самая большая ошибка в его жизни. Ставки равны.       Кевин выходит из машины на парковке, захлопывает дверь с глухим звуком и сразу чувствует на себе взгляды — множественные, перекрёстные, как лучи прожекторов. Несколько студентов, сгрудившихся у входа, замолкают на полуслове. Девушка с рюкзаком, перекинутым через одно плечо, замирает, не донеся телефон до уха. Парень в бейсболке косится, прищурившись, и что-то шепчет другу рядом, который быстро набирает текст для нового поста в новостной канал.       Реально высокий рост, который Дэй держит с идеальной осанкой, вбитой в него с четырёх лет своей сознательной жизни; острые черты лица, доставшиеся от матери, такой же разрез глаз, острая линия скул, которые спортивные журналы когда-то называли «лицом американского экси»; тяжёлый взгляд, который он носит как броню, которую большинство людей принимает за высокомерие. Хотя, честно говоря, в девяти случаях из десяти они абсолютно правы. В общем, Кевин Дэй во всей своей красе, не скрываясь и показываясь миру, сразу привлекал внимание.       Эндрю обходит машину неторопливо, как большой ленивый кот, и закуривает на ходу, поджигая сижку от дешёвой зажигалки, которая щёлкнула с третьего раза. — Попробуй никого не убить своим взглядом, — говорит Миньярд, выпуская дым в сторону и наблюдая, как тот растворяется в горячем воздухе. — Ваймак будет недоволен, у него и так давление скачет. Глядишь, крякнет от напряжения. — Не обещаю, — отвечает Кевин, поправляя сумку на плече. — Начинаешь вливаться в коллектив. У меня для тебя подарок. Только придется научиться его терпеть. — Это обязательно? — Прорвешься.       Они поднимаются по лестнице и шум становится громче с каждым шагом на третий этаж, пока дверь в общую гостиную не открывается. Смех, музыка, доносящаяся из чьих-то портативных колонок, запах пиццы, разогретой в микроволновке — и общий хаос, самый настоящий, концентрированный беспорядок, который обрушивается на Кевина, как только он переступает порог. Комната представляет собой живописное полотно студенческого апокалипсиса: на диване кто-то спит, накрыв лицо подушкой; на журнальном столике громоздятся коробки из-под еды, пустые банки и учебники; в углу работает телевизор, показывающий третьесортное шоу, но его никто не смотрит.       Первой Кевина замечает девушка с короткими белыми волосами с радужными кончиками, сидящая на подлокотнике дивана, поджав под себя одну ногу. Она замолкает на полуслове и её смех обрывается так резко, будто кто-то нажал на кнопку паузы. Потом замолкают остальные — цепная реакция тишины, которая распространяется по комнате со скоростью лесного пожара. Кто-то ставит банку на стол с излишней осторожностью. Другой парень тихо матерится себе под нос, и это короткое ругательство в наступившей тишине звучит чересчур громко. Воздух натягивается между людьми, как проволока.       Кевин стоит прямо, с сумкой через плечо и выражением лица, которое он не контролирует, и это выражение, холодное и отстранённое, как у неживой статуи, говорит всем присутствующим ровно то, что они ожидают услышать вслух.       В дальнем конце комнаты кто-то роняет банку газировки, и она катится по полу, разбрызгивая пену, но этот звук почти тонет в том, что происходит через секунду: высокий парень со смуглой кожей и с темными, но светящимися от восторга глазами начинает громко говорить. У него было весьма приветливое и приятное лицо, которое выглядит так, будто оно никогда не хмурилось дольше тридцати секунд. Он вскакивает с дивана с такой скоростью, что едва не переворачивает журнальный столик. Его рука быстро поднимает банку с пола, но из неё продолжает хлестать газировка, заливая его собственную футболку, пол и несчастный учебник с краю. — ЧЕРТ ВОЗЬМИ! — орёт он, и в этой фразе нет испуга, злости, зато есть чистое, незамутнённое потрясение. — Я ДУМАЛ, ЭТО ШУТКА! Они реально притащил к нам настоящего гребаного Кевина Дэя.       Он подлетает ближе быстрее, чем Кевин успевает сделать шаг назад, и это о чём-то говорит. — Ты реально Кевин Дэй? — продолжает смуглый парень с лёгкими тёмными кудряшками, не обращая внимания на то, что его банка опустела, и теперь он просто размахивал ею в воздухе. — Тот самый Кевин Дэй? Сын экси, лучший нападающий «Воронов», дважды чемпион юниорской лиги, рекордсмен по голам в сезоне? Я читал о тебе всё, я смотрел каждое твоё интервью, ты даже красивее вживую, чем по телевизору, это вообще законно? Ох, чёрт… — Ники.       Голос Эндрю звучит негромко и привычно лениво, но в нём чувствуется угроза, заставившая Ники замереть на месте, не закончив фразу. Комната, которая и так была тихой, становится совсем беззвучной — такой тишины Кевин не слышал даже в Гнезде перед объявлением наказания.       Ники стоит буквально в полушаге от Кевина, и его рука с пустой банкой зависает в воздухе, как у робота, у которого внезапно отказало управление. Эндрю делает шаг вперёд, уже не так угрожающе, лишь чтобы оказаться между Ники и Кевином. — Не лезь.       Хэммик поднимает свободную руку в примирительном жесте, ладонь раскрыта, пальцы растопырены, и его лицо на секунду теряет выражение восторга, сменяясь чем-то похожим на смущение. — Ладно, ладно, — говорит он, отступая обратно к дивану и плюхаясь на него с той же энергией, с какой вскочил, ловко обходя сладкую лужу на полу. — Господи, какие вы оба дружелюбные, прямо как пара голодных крокодилов. Я просто хотел поздороваться, это не преступление, вообще-то, и я не кусаюсь, в отличие от некоторых.       Он таращится на Кевина поверх спинки дивана, его взгляд всё ещё полон любопытства. Значит, это тот самый Ники Хэммик, о котором рассказывал Эндрю… Да уж, Кевин ощущает раздражение почти сразу, прямо как его и предупреждали. — Добро пожаловать в цирк уродов, — раздаётся новый голос, и Дэй переводит взгляд на его обладательницу.       Девушка, которая подходит к нему через комнату, приветливо улыбается. Среднего роста, с темной кожей и с короткими, реально очень короткими волосами, как-то даже беспощадно убранными до афро ёжика. Её лицо выражает спокойную уверенность, не показную, а настоящую, и в том, как она протягивает руку, ладонью вверх, твёрдо и без колебаний, Кевин видит то, что привык уважать в людях: отсутствие страха. — Дэн Уайлдс, — произносит она. — Капитан «Лисов», если ты ещё не догадался.       Кевин смотрит на её руку ровно секунду, не из высокомерия, а из привычки оценивать людей, прежде чем вступать с ними в любой контакт. Только потом пожимает. Хватка у неё крепкая. — Кевин Дэй, — отвечает он сухо. — Да, — говорит Дэн, и её губы трогает лёгкая усмешка. — Мы уже в курсе. По тому, как Ники чуть не утопил всю комнату в газировке.       За её спиной кто-то тихо хихикает — девушка с длинным блондом и загоревшей кожей, сидящая на подоконнике. Дэй переводит взгляд на неё на пару секунд, прежде чем Дэн оборачивается через плечо к своему собеседнику: — Эллисон, я тут и так пытаюсь произвести хорошее впечатление. — Лисы… — отзывается та, которую назвали Эллисон. В её голосе звучит откровенный скепсис. — И произвести хорошее впечатление? Ты в себе так уверена.       В ответ на это Дэн тяжко вздыхает, не повышая голоса, а затем снова поворачивается к Кевину: — Ваймак предупредил, что ты тот ещё кадр. Его точные слова были: «Кевин Дэй — самый талантливый нападающий из всех, кого вы увидите в своей жизни, и он же — самый невыносимый человек в радиусе трёх штатов». — Ваймак любит преуменьшать, — отвечает Кевин. Это, вероятно, первый раз за весь день, когда он говорит что-то, похожее на шутку.       Эндрю тихо усмехается позади него, и Кевин почему-то чувствует от этого странное удовлетворение. Дэн чуть улыбается — её темные, внимательные глаза на секунду задерживаются на нём, будто не верят, что Кевин Дэй действительно здесь. — Тогда ты впишешься идеально! У нас тут каждый сложный. Это наше главное командное качество — мы невыносимы все вместе и по отдельности.       Девушка на подлокотнике дивана с радужными кончиками на волосах по-новой освещает своё лицо спокойной, мягкой улыбкой, когда Дэй заново обращает на неё внимание. Её вид не был восторженным, как у Ники, и даже не оценивающим, как у остальных, а простой и приземлённый. Она единственная смотрит на него так, будто не ждёт катастрофы, и от этого Кевину становится неуютно. Он не привык, чтобы на него смотрели без ожидания чего-либо. — Рене Уокер, рада знакомству, — произносит она негромко, коснувшись рукой своего крестика на шее.       Кевин кивает, коротко и формально, но что-то в ней воистину цепляло. С первого взгляда заметно, что в Рене есть качество, которое он редко встречал: тишина и скрытность, что далеко не являются слабостью. Неопасность, которая не является наивностью. — Идём, — говорит Дэн, кивая в сторону коридора. — Покажу твою комнату до того, как Ники решит провести для тебя экскурсию по своим любимым местам для драматичных истерик. У него их три, и все они находятся в радиусе ста футов друг от друга. — Это было один раз! — возмущается Ники, нотки его голоса дрогнули искренней обидой. — Плюсом, это была не истерика, это был момент эмоциональной уязвимости, который я переживал в безопасном пространстве, что, вообще-то, поощряется современной психологией! — Три раза, Ники, — поправляет его кто-то из угла комнаты — парень с растрёпанными светлыми волосами, которого Кевин ещё не идентифицировал. — Один раз из-за пиццы, другой раз из-за экзамена. А потом Эндрю спрятал твой телефон в морозилку и ты разревелся. — Ой, заткнись, Сет. Это было жестоко и необоснованно, мой малыш до сих пор глючит. — Неподтверждённо, — отвечают Эндрю, отчего Ники издаёт звук, похожий на сдавленный вой. — Это было необязательно… Ну, типа, знаете, позорить меня перед Кевином Дэем.       Но сам Дэй уже ушёл по коридору в сторону от этого балагана. Дэн шла впереди, он за ней, Эндрю плетётся в хвосте с видом, будто его насильно тащат на собственную казнь, и закинув руки за голову в позе абсолютного, вселенского пофигизма. Его кроссовки шаркают по линолеуму с ритмичностью метронома, этот звук почему-то успокаивает Кевина. Хоть что-то знакомое в незнакомом месте. — Тебе правда всегда похуй? — спрашивает Кевин через плечо, не оборачиваясь, просто чтобы заполнить тишину чем-то, кроме шагов. — Да, — отвечает Эндрю, и по его голосу невозможно определить, шутит он или говорит серьёзно. — Это что-то вроде аллергии, привыкай. — Тогда почему ты в команде? — Кевин всё-таки оборачивается на секунду. — Команда — это, по определению, люди, и ты им нужен с вероятностью в девяносто девять процентов. — Судебная ошибка, — отвечает Эндрю без колебаний. — Апелляцию отклонили, адвокат был неквалифицирован, и вот теперь я здесь, окружён, но не сломлен. Ещё вопросы?       Дэн, не сбавляя шага, закатывает глаза с четкой выразительностью, на которую способны только капитаны спортивных команд, уставшие от своих подопечных. — Не слушай его, — говорит она Кевину. — Он просто ненавидит существование в целом и человечество в частности, но на деле он почти два года здесь, и за это время никого не убил, что является для него личным рекордом. — По настроению, — лениво возражает Эндрю. — Конкретных людей сложнее ненавидеть. Это требует гораздо больше энергии и демонстрирует мою способность к дифференцированному подходу. — Как вдохновляюще, — бормочет Кевин, на что Миньярд издаёт звук, который при очень богатом воображении можно принять за смешок.       Они останавливаются у двери в конце коридора, самой обычной, деревянной, с потёртой белой краской и номером 317. Дэн открывает её без стука, просто поворачивает ручку и толкает — дверь поддаётся с тихим скрипом, открывая вид на комнату, которая выглядит так, будто в ней живут люди, которые не смогли договориться даже о том, с какой стороны должна стоять мебель. — Твои соседи кусаются, — сообщает Дэн, делая шаг в сторону, чтобы Кевин мог войти. — Ложь, — раздаётся голос из комнаты, и Кевин заходит внутрь, переступая порог.       Второй номер замирает. Потому что парень, сидящий на кровати у дальней стены с учебником в руках, выглядит как Эндрю. Вернее, почти как Эндрю: те же светлые волосы, тот же разрез глаз, та же линия челюсти, но опрятнее, без пирсинга и с более тяжёлым взглядом, спрятанным за очками. Близнец. У Эндрю Миньярда есть близнец, и никто, конечно же, не счёл нужным упомянуть об этом заранее. Кевин медленно переводит взгляд на Миньярда, который прислонился к дверному косяку и теперь наблюдает за бесплатным спектаклем, салютуя двумя пальцами от виска. — А вот и вторая часть сюрприза.       Парень на кровати, Аарон, поднимает взгляд от книги и смотрит на Кевина с кривым лицом, будто в комнату только что притащили мешок с навозом. В этом взгляде нет любопытства, восторга, нет даже обычного человеческого интереса — только усталое, философское принятие того факта, что его жизнь только что стала ещё хуже. — Ты серьёзно? — спрашивает он, и этот вопрос адресован не Кевину, а Эндрю, который продолжает стоять в дверях с выражением глубочайшего удовлетворения на обычно неподвижном лице. — К сожалению, — отвечает Эндрю, в его голосе звучит самое настоящее искреннее сожаление. — Я решил, что нам не хватает собачки, и лично отобрал самого высокомерного питбуля на Восточном побережье, чтобы скрасить наши серые будни. — Нам мало психов в одном пространстве? — Аарон откладывает книгу в сторону с раздражённой бережностью, которая выдаёт в нём человека, привыкшего ценить тишину, и его глаза, такие же карие, как у Эндрю, впиваются в Кевина, как два медицинских скальпеля. — Видимо, я коллекционер, — пожимает плечами Эндрю.       Кевин ставит сумку на пол, на ту половину комнаты, которая, судя по относительному порядку, ещё ни за кем не закреплена.       Чужие комментарии достигает его, но Дэй решает не реагировать: Эндрю явно провоцирует и доставлять ему удовольствие — последнее, чего хочется сейчас. — У тебя в семье все такие «приятные»? — спрашивает Кевин, не глядя на Эндрю, а обращаясь к ним обоим одновременно. — Он мне не семья, — говорят Эндрю и Аарон одновременно, с пугающей синхронностью, которая бывает у близнецов, и тут же обмениваются взглядами, полными такого концентрированного раздражения, что Кевин остаётся под впечатлением.       Эндрю ухмыляется более явно, чем обычно — эта ухмылка не предвещает ничего хорошего. — Это Аарон. Моя генетическая трагедия. Мы делим ДНК, фамилию и, к сожалению, эту комнату, — произносит он, небрежным жестом указывая на близнеца.       Аарон медленно поднимает руку и показывает Эндрю средний палец, не отрываясь от созерцания нового соседа. Во втором близнеце читалась усталая, рутинная неприязнь, что Дэй уже начинает ему сочувствовать. Почти.       Он переводит взгляд с одного блондина на другого. Значит, вот оно как. Всё это время Дэй думал, что Эндрю — уникальное явление, один такой на всю вселенную, а оказывается, их двое, и второй, судя по всему, ненавидит первого так же искренне, как первый ненавидит весь остальной мир. Это могло бы быть смешно, если бы не было настолько абсурдно.       Бывший ворон оглядывает комнату: две кровати и обе они двухэтажные; четыре стола, виднеющиеся из другой комнаты; два больших шкафа; закрытая дверь в ванную, судя по всему; в общем, идеально разделённое пространство, как будто кто-то провёл невидимую границу посередине. Возникает чувство, не похожее на напряжение, раздражение или привычную боевую готовность, с которой он заходил в любое новое помещение последние несколько лет. А абсолютный, концентрированный, всепоглощающий хаос, который царит в этой комнате, в этом общежитии, во всей этой команде, собранной из людей, которые не уживаются даже друг с другом. И, что хуже всего, или, может быть, лучше всего, именно сюда он теперь и вписывается. Кевин Дэй, бывшая звезда «Воронов», бывший наркоман, бывший беглец, а теперь — член команды «Лисов», чей-то сосед по комнате и, судя по всему, участник самого странного социального эксперимента, какой только можно вообразить. — Добро пожаловать в «Лисы», — говорит Аарон, возвращаясь к своему учебнику, и в его голосе звучит такая глубокая, искренняя обречённость, что Кевин не может сдержать короткого, грустного смешка. — Спасибо.