Весна живет

Ночь… Как много в этом слове размышлений. Как много тишины… Лирики… И прозрения.

***

В кромешной тьме горит костер. Порой мимо проносится ветер, донося издалека шорох листьев, трели соловьев и стрекот сверчков. А вслед за этим — резкими порывами взметая искры высоко в небо, закручивая дым в причудливые, тут же тающие фигуры. Пахнет огнем, горячими камнями и сухой травой. Рядом с очагом сидит человек. Человек ли? Высокий, широкоплечий... Босой. И в простых сероватых одеждах. А светлые кудрявые волосы небрежно собраны в хвост. В руках он держит удивительной красоты кифару, изредка легко трогая пальцами струны и наигрывая древнюю, чуть ли не старше самой Жизни, песню. — Тум-м-м… Дрожит струна, оставляя после себя длинный хвост глухого звона, что еще несколько долгих мгновений затихает в воздухе. — Дум-м… С минуту спустя мужчина еле касается другой струны. Она затухает быстрее и спокойнее. Пламя теплыми тенями подчеркивает его точеные черты лица и выделяет благородный профиль мягким отблеском бронзового света. Кто же он? — Прум-м-м… Он завершает музыкальную фразу, еле слышно тяжело вздыхая и глядя куда-то в глубину огня. Эту песню знают все, хотя у нее никогда не было слов. Она поет обо всем — и в то же время ни о чем. Поет о том, что есть, но и о том, чего никогда не было и никогда не будет. Поет о всепоглощающей печали и искристой радости. О счастье и о боли… Тьма слушает песню о добре и зле. И слышит то, что между. Она слышит смыслы и их отсутствие. Она слышит истину. И слышит о лжи. И о чужой правде, которую порой так трудно принять. Древняя песня поет о любви. Они все о ней. И о равнодушии. И об искренности. Этой ночью тишина особенная. Густая. Вязкая. Словно сама ночь прислушивается к полузабытым звукам. И небо. И сами звезды. И сама земля. Шатер ночи, исшитый сияющими, словно драгоценные камни, звездами, опустился низко-низко, почти ложась на голову странному, непривычному сегодня человеку. Нет, не человеку. У человека не бывает таких глаз. Слишком мудрых, слишком глубоких и слишком усталых. Слишком древних. И взгляда, словно устремленного сквозь столетия. Туда, где давно исчезли города, имена и клятвы. Нет, это глаза невыразимо древнего существа. Того, кто наблюдал за людьми еще с самой зари их существования. Сквозь тьму призрачными фигурами мелькают музы. Вот одна из них подходит к костру и подхватывает древнюю мелодию на своей лире. Вот к ней присоединяется еще одна, помедлив, углубляясь в пучины памяти. Вот третья с какой-то невыносимой тоской смотрит в небо, словно сожалеет о чем-то, вспоминает нечто утраченное и говорит без слов. Вот четвертая — вплетает в музыку свой авлос, тихим густым шепотом подхватывая звуки ночи и темноты. Вот пятая, шестая, седьмая… Их девять. Их всегда девять. Еле заметно они сияют лунным светом, мерцая на границе реального. В отблесках пламени лица кажутся печальными и неподвижными. Ночь сомкнулась над горой Парнас еще более плотным шатром. Звезды засияли будто бы еще ближе и ярче. Будто бы слушая. И слыша. И понимая. До рассвета еще далеко. Тум-м-м… Кажется, стоит протянуть руку — и непременно заденешь рукой бархатное черное полотно. Соберешь в горсть созвездия и пойдешь вдаль по серебристому лунному пути… Но нет. Это лишь мираж. Очередной порыв ветра взметает искры особенно высоко. Те с тихим потрескивающим шипением проносятся над каменной площадкой и растворяются в густой темноте неба. На мгновение все будто замирает. Не слышно ни птиц, ни травы… Как после сильного шума ухо еще какое-то время не улавливает тихие звуки. Громко трещит, разламываясь, сухое бревно. Снова ввысь летят искры… А к костру вдруг падают маски и свитки. Один, второй… Пергамент вспыхивает, будто облитый вином или смолой, а маски… маски не горят. Только смотрят чернеющими провалами глаз, словно насмехаясь и даже гордясь собой. Бум, пш-ш… Бум-м… К музыке присоединяется звук тамбурина. Он тихонько вплетается в тишину биением сердца и шепотом змеи. Легким, почти не слышным шорохом зазвучали голоса, без слов вторя древней мелодии. На поляну опускается предрассветная мгла.

***

Наступит день. Будет медленно уходить в вышину небо. Акварелью разольется кобальт, а ультрамарин вспыхнет ярким обещанием красоты и веры… Горизонт окрасится красноватым цветом, розовопалая заря все сильнее станет выглядывать из-за земли, пока солнце не охватит свои владения, освещая землю золотой короной, а ранняя лазурь не скроет за собой звезды. Луна исчезнет позже. Но и она останется только затем, чтобы увидеть, как просыпается шумная жизнь. Новый день не изменит ничего. Те же люди, те же вопросы. Все тот же мир, все то же небо. И те же песни. Только вот… за громкими гимнами и маршами их мало кто слышит.

***

Аполлон расплетет свои волосы. И взгляд его наполнится светом и яркой величавостью. И наденет он лавровый венец и богатые одежды. И пойдет вдоль священных вод, громко и торжественно станет бить по струнам своей золотой кифары, а его постоянные спутницы, прекрасные музы — грянут хором песней о мире и душе. О том же самом. Но совершенно иначе. Громче, ярче… Скорее даря счастье и покой, нежели говоря о древней правде. Солнце будет сиять высоко-высоко, даруя людям радость и надежду. Оно осветит луга, наполняя хлеба пышностью и изобилием. Оно засеребрит реки и моря, согревая воду и давая возможность купаться и бегать босиком. Оно согреет землю, обещая жизнь… и энергию. Проснется активная жизнь. Проснутся дела, суета и ежедневные хлопоты. Они найдутся всегда и у всех. Всегда будет работа по дому. Всегда будет необходимость добывать пищу. Всегда найдется время для игр и веселья. И для исполнения давних желаний. Два стрижа поутру станут достраивать гнездо, начавшееся однажды с веточки кизила. Двое людей — открывать лавку нарядных одежд, о которой давно мечтали. Двое богов будут смотреть в унисон каждый на свои асфодели и с нетерпением ждать нескорой еще встречи. Но если бы небо всегда было чистым… Ведь еще начнутся ссоры, раздоры и игры за власть. Лишь только услышав пение муз, все на миг отвлекутся от своих распрей, однако… через мгновение продолжат снова. Аполлон пройдет мимо, сияя и продолжая нести мир, свет и покой. И только едва заметная тяжесть в глазах Бога будет напоминать о теплой ночи, горящем костре и ясной тьме. Что слушала. Что слышала. И разделяла. О тьме, что окутывала пуховым покрывалом, даря ясность, принятие и возможность просто быть человеком. И простая лента, спрятанная в складках богатого хитона, напомнит о тишине, глубине и истине.