Пепел и Звёздная пыль

      Храм Забвения стоял в самом сердце Проклятых Земель уже много тысячелетий — столько, сколько само это гиблое место помнило жизнь. Когда-то, в эпоху, о которой не сохранилось даже легенд, здесь цвели сады и возносились к небу белокаменные башни. Здесь жил народ, чьё имя стёрлось из памяти мира, — народ, познавший тайны жизни и смерти, создания и разрушения. Они построили Храм как святилище, место, где хранились их величайшие сокровища. Но потом пришла война — та самая, что расколола небо и обратила землю в пепел, — и от великой цивилизации остались лишь руины да проклятие, превратившее цветущий край в мёртвую пустошь.       Отряд подошёл к Храму на исходе третьей недели пути через Проклятые Земли. Зрелище, открывшееся им, заставило замереть даже привычного ко всему Эндрю. Храм возвышался над мёртвой равниной, словно окаменевший великан. Его стены, сложенные из гигантских каменных блоков, были покрыты трещинами, из которых сочился слабый зеленоватый свет. Башни, когда-то устремлённые в небо, теперь кренились под немыслимыми углами, но не падали — удерживаемые древней магией, всё ещё действовавшей спустя тысячелетия. Вход в Храм преграждали врата из чёрного дерева, испещрённые рунами, которые пульсировали в такт сердцебиению, стоило лишь приблизиться.       Вокруг Храма простиралось поле. Не просто поле — кладбище. Останки тех, кто пытался войти в Храм и не вернулся, лежали здесь грудами. Кости, доспехи, оружие, истлевшие знамёна неведомых армий — всё смешалось в жутком многослойном ковре, уходящем к самому горизонту. — Сколько же их здесь полегло, — прошептал Джереми, и его голос дрогнул. — Тысячи, — ответил Жан, оглядывая поле. — Может, десятки тысяч. Века войн за право обладать тем, что внутри. — И что же там внутри? — спросил Люм, прижимаясь к Эндрю. — «Неразрушимый щит», — ответил Эндрю. — Один из восьми Древних атрибутов. Сила, способная выдержать любой удар. — Ты уверен, что хочешь войти? — Сет положил руку на плечо Эндрю, но тут же отдёрнул, вспомнив о правиле. — Уверен. — Тогда мы с тобой. — Нет, — Эндрю обернулся и посмотрел на друзей по очереди. — Дальше я иду один.       Повисла пауза. Тяжёлая, густая, как воздух перед грозой. Первым её нарушил Сет. — Ты в своём уме? Мы проделали весь этот путь не для того, чтобы стоять и ждать, пока ты подохнешь внутри! — Именно для этого, — ответил Эндрю. — Вы нужны мне живые. Все. Если я не вернусь — вы продолжите дело. Найдёте другие артефакты. Подготовитесь к войне. А если вернусь с Щитом — тем лучше. — Эндрю, — начал Жан, но осёкся под его взглядом. — Это не обсуждается, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — Раон, приглядывай за ними. Если кто-то попытается войти следом — оглуши.       Дракончик, сидевший на плече, встрепенулся. — Оми, я с тобой! Я не могу тебя одного... — Ты нужен им, — перебил его Эндрю, и в его голосе на мгновение прорвалось что-то, похожее на нежность. — Охраняй стаю. Это приказ.       Раон всхлипнул, но кивнул. Он перелетел на плечо Люма и зарылся носом в его волосы, ища утешения. Люм погладил дракончика, но его глаза, полные тревоги, не отрывались от удаляющейся фигуры Оми.       Элиот Рейз, всё это время стоявший молча, сделал шаг вперёд. — Я пойду с тобой.       Эндрю остановился. Медленно, очень медленно, он обернулся. — Нет. — Ты убьёшь себя, — сказал Элиот, и в его голосе прозвучало столько боли, что даже Эндрю на мгновение опешил. — Ты уже на грани. — Откуда такая уверенность, — сказал Эндрю, хотя внутри что-то кольнуло. Этот альфа говорил с такой уверенностью, словно действительно знал. Но откуда? — Ты меня знаешь всего несколько недель. — Достаточно, чтобы понять, — ответил Элиот. — Ты нужен всем нам. Нужен... стае. И если не я, то кто-то другой должен быть рядом, когда ты получишь этот артефакт. Кто-то, кто вытащит тебя, если ты упадёшь. — Я не упаду, — отрезал Эндрю. — И ты не пойдёшь. Это моё дело и я сделаю его один. Точка.       Он развернулся и пошёл к вратам, не оглядываясь. За его спиной Раон тихо скулил, а дети переглядывались, не зная, что делать. Сет сжимал кулаки, но не двигался с места. Элиот стоял как вкопанный, и его лицо выражало такую муку, что Джереми тихо коснулся его руки. — Мы должны верить ему, — прошептал он. — Он всегда выживает. — Я не хочу что бы повторилось, то что случилось на Турнире — ответил Элиот.       Но он не пошёл следом. Потому что знал, если Эндрю сказал «нет», это действительно значит «нет». И любое вмешательство лишь оттолкнёт его ещё дальше.       Эндрю приблизился к вратам. Руны на чёрном дереве запульсировали чаще, словно почувствовав его приближение. Холод, исходивший от них, пробирал до костей. «Древняя магия, — подумал он. — Очень древняя. Возможно, старше самих эльфов». Он коснулся створки и врата бесшумно распахнулись, впуская его внутрь.       Храм встретил его тишиной. Такой глубокой, что звон в ушах казался оглушительным. Эндрю сделал несколько шагов и оказался в огромном зале. Колонны, украшенные барельефами, изображавшими сцены давно забытых битв, уходили вверх, теряясь в темноте. Пол был выложен мозаикой из драгоценных камней, и каждый шаг отдавался эхом, многократно усиленным. В центре зала возвышался алтарь — простой, лишённый украшений, сложенный из грубого камня. Но от него исходила такая мощь, что воздух дрожал.       На алтаре лежал артефакт. С виду — обычный серебряный браслет, тускло поблескивающий в полумраке. Но Эндрю знал, это не просто украшение. Это — вместилище силы, способной противостоять любому удару. Любому проклятию. Любой магии.       Он подошёл ближе. И в тот же миг пространство вокруг изменилось.       Зал исчез. Вернее, не исчез — он отодвинулся, стал размытым, словно Эндрю смотрел на него сквозь толщу воды. Вместо каменного пола под ногами оказалась лесная поляна. Вокруг высились деревья — живые, зелёные, полные птичьего гомона. Солнце пробивалось сквозь листву, заливая всё тёплым золотым светом. Посреди поляны стоял человек.       Он был невысок и, судя по сложению, омега. Одет в простую жреческую рясу, давно истлевшую по краям, но всё ещё хранящую следы былой белизны. Его лицо было круглым, добродушным, с пухлыми щеками и маленькими, вечно прищуренными глазами. Вокруг него на траве были расставлены блюда с едой — горы хлеба, кувшины с мёдом, жареное мясо, фрукты. Он ел. Ел с такой страстью, с таким упоением, что на него было почти больно смотреть. — Кто ты? — спросил Эндрю, хотя уже знал ответ.       Человек перестал жевать и поднял на него глаза. В них светилась вековая скорбь, смешанная с добротой. — У тебя есть еда? — спросил он вместо приветствия. — Есть, — ответил Эндрю. — Дай.       Эндрю достал из сумки краюху хлеба, кусок вяленого мяса и флягу с разбавленным мёдом — он носил это с собой по настоянию Раона, который утверждал, что «Оми должен есть больше». Всё это он положил перед человеком. Тот схватил хлеб и впился в него зубами. Он ел жадно, торопливо, словно боялся, что еда исчезнет. Потом остановился, глотнул из фляги и выдохнул. — Ты первый, кто пришёл не с мечом, а с хлебом, — сказал он. — Все остальные хотели взять силой. Но Щит нельзя взять силой. Щит можно только попросить. И накормить. — Ты — Обжора, — произнёс Эндрю.       Человек рассмеялся — хрипло, надтреснуто. — Да. Так меня прозвали. Глупое прозвище. Тысячу лет назад я был жрецом. Слугой бога, чьё имя теперь запрещено произносить. Я был благословлён. И проклят. Моё благословение — дар исцеления и защиты. Я мог накормить голодного, вылечить больного, укрыть слабого. Но плата... плата была жестока. Я должен был есть. Постоянно. Мой бог требовал жертв — я приносил их. Мой бог требовал служения — я служил. Но мой голод никогда не утолялся. Никогда.       Он замолчал, глядя в пространство. Потом продолжил глуше: — Однажды меня изгнали из храма. Сочли недостойным. Сказали, что я позорю священные одежды своим обжорством. Я ушёл. Примкнул к отряду героев — тех, что сражались против первой «Чёрной звезды». Они приняли меня. Им было всё равно, сколько я ем, — им нужна была моя сила. Мой щит. И я защищал их. До конца. — Что случилось потом? — спросил Эндрю. — Война кончилась. Мы победили. Но мои друзья погибли. Все до единого. А я остался. Умирать было не от чего — щит защищал меня даже от голода. Я прожил ещё сто лет на этой поляне. Один. И умер, когда кончилась еда. Представляешь? Умереть от голода тому, кто способен поглотить гору... Смешно и страшно.       Он покачал головой. — После смерти моя душа не ушла на перерождение. Она застряла здесь. Превратилась в дерево. В чёрное мёртвое дерево посреди этой поляны. Я ждал. Ждал того, кто придёт не за силой, а с едой. Кто накормит меня. Потому что это единственное, что имеет значение. Сила без милосердия — ничто.       Эндрю достал из сумки остатки припасов. Хлеб, сыр, ещё мяса, горсть сушёных ягод, флягу с водой и ещё одну — с вином, которую он берёг для особого случая. Он разложил всё перед жрецом. — Угощайся.       Жрец посмотрел на еду. Потом на Эндрю. В его глазах блестели слёзы. — Спасибо, — прошептал он. — Я так давно не слышал этого слова... Особенно обращённого ко мне.       Он принялся за еду. Ел медленнее, чем раньше, смакуя. Между укусами он рассказывал. О своей жизни в храме — о высоких сводах, расписанных золотом, о песнопениях, что звучали на рассвете, о старом наставнике, который один не отвернулся от него. О войне — о том, как они шли плечом к плечу с героями, чьи имена теперь стали легендами, о ночах у костра, где он делил с ними хлеб и тепло. И о том дне, когда всё кончилось. Когда он остался один.       Эндрю слушал. Не перебивал. Не задавал лишних вопросов. Он понимал, что значит потерять всех. Понимал, что значит остаться одному. И в этом странном, потустороннем пространстве, сидя напротив призрака древнего жреца, он чувствовал что-то похожее на... понимание.       Когда последний кусок был съеден, жрец поднялся. Его фигура начала светиться — мягко, как луна в облачную ночь. — Ты накормил меня, Эндрю Миньярд. Ты дал мне то, чего я ждал тысячу лет. Не силу, не власть — просто еду и немного тепла. За это я даю тебе свой дар. «Неразрушимый щит». Прими его. И помни: каждый удар, который он отразит, будет высасывать твою жизнь. Но он же и защитит тебя от смерти. До поры.       Серебряный браслет на алтаре ярко вспыхнул. Свет охватил Эндрю, проникая под кожу, вливаясь в кровь. На его левом предплечье, от запястья до локтя, проступила татуировка — серебряное дерево с раскидистой кроной. Древо Щита. Живое, пульсирующее.       «Я с тобой, — раздался в голове голос. Тёплый, добродушный, с лёгкой хрипотцой. — Меня звали Элиан. Но ты можешь звать меня Обжорой. Мне нравится, когда меня кормят. У тебя ещё осталась еда?»       Эндрю поднёс руку к лицу, разглядывая татуировку. Потом устало вздохнул. — Добро пожаловать в мой личный ад, Обжора. Там уже есть Вода, Ветер и Огонь. Надеюсь, вы поладите.       «Поладим, — пообещал Обжора. — Если ты нас накормишь. Обещаю, я буду лучшим щитом, который у тебя когда-либо был. Только... Эндрю, после драки купишь мне целую тележку сладостей?» — Я ничего не обещаю.       «Ну пожалуйста!» — Не произноси это слово.       «Какое? Пожа...» — Заткнись.       Голоса в голове — все пять, вместе с новым — хором рассмеялись. Эндрю закрыл глаза и позволил себе короткую передышку. Четвёртый артефакт был собран.