Sky of Love

Пак Чимин ненавидел понедельники. Ну, то есть, объективно понедельник — это просто день недели, такой же, как вторник или среда. Солнце встаёт, кофе варится, люди идут на работу. Но когда твоя работа начинается в девять, а твой парень, который работает из дома, в девять только открывает один глаз, чтобы сказать «ещё пять минут», понедельники становятся личным оскорблением. — Сокджин! — крикнул Чимин из прихожей, пытаясь одновременно засунуть ногу в кроссовок, не пролить термокружку и не забыть ключи. — Ты обещал встать в восемь! Из спальни донёсся невнятный звук, напоминающий мычание коровы, которой наступили на хвост. Чимин перевёл дыхание и вернулся в комнату. Ким Сокджин лежал на кровати в позе морской звезды, занимая всё пространство, хотя кровать была явно рассчитана на двоих. Его волосы торчали во все стороны, подушка наполовину съехала на пол, а одеяло сплелось в запутанный кокон, из которого торчала одна босая пятка. — Сокджин. — М-м-м. — Вставай. — Я сплю. — Ты разговариваешь, значит, не спишь. Сокджин приоткрыл один глаз. Блестящий, хитрый, совершенно не сонный. — Я разговариваю во сне. Это медицинский факт. — Ты в прошлую среду во сне рассказал мне рецепт курицы в соевом соусе, — Чимин упёр руки в бока. — Причём очень членораздельно и с правильными пропорциями. — Бывает, — Сокджин закрыл глаз обратно и перевернулся на живот, зарываясь лицом в подушку. — Иди на работу. Я потом встану. Чимин посмотрел на часы. У него было пятнадцать минут, чтобы добежать до офиса, где его ждала гора отчётов и начальница, которая считала, что «опаздывать — это неуважение к чужому времени». Потом посмотрел на Сокджина. Потом вздохнул. Он подошёл к кровати, наклонился и чмокнул парня в макушку. Волосы пахли шампунем и чем-то тёплым, домашним, от чего внутри разливалась тягучая нежность. — Кофе в термокружке на столе, — сказал Чимин. — Завтрак в мультиварке, я настроил таймер, разогреется к десяти. Не забудь выгулять Хвана. Под одеялом что-то шевельнулось. Пятка исчезла, и спустя секунду из кокона высунулась рука, которая схватила Чимина за край футболки и притянула обратно. Чимин потерял равновесие и рухнул на кровать, чудом не пролив кофе. — Сокджин! — Не уходи, — пробормотал тот, обнимая его поверх одеяла. Голос был сонным, но в нём сквозило что-то такое, отчего Чимин забыл про начальницу, про отчёты и про то, что на улице, кажется, идёт дождь. — Пять минут. Просто полежи со мной пять минут. — У меня работа. — У меня тоже работа. Я, между прочим, дизайнер интерьеров, и в десять у меня созвон с заказчиком, который уже трижды менял плитку в ванной. Но сейчас восемь утра, и я хочу обниматься. Чимин шумно выдохнул — смесь вздоха и смешка. — Ты невозможен. — Знаю, — Сокджин уткнулся носом ему в шею. — И ты всё равно меня любишь. Чимин сдался. Только на пять минут, честно. Он поставил кружку на тумбочку, выбрался из хватки Сокджина ровно настолько, чтобы лечь нормально, и прижался к нему спиной. Сокджин тут же обнял его сзади, как коала, и довольно вздохнул. — Ты тёплый, — сказал он. — Ты похож на осьминога, — ответил Чимин, но убрал руку, чтобы погладить пальцы, сцепленные у него на животе. Ровно через пять минут (Чимин проверил по часам) он всё-таки встал. Сокджин отпустил его с таким страдальческим лицом, будто его отправляли на войну, а не в офис в десяти минутах ходьбы. — Принесёшь вечером кимчи? — спросил Сокджин, свешиваясь с кровати. — То, которое корейское, с рынка. Магазинное невкусное. — А что мне за это будет? — Чимин уже стоял в дверях, натягивая вторую кроссовку. — Мой вечный и безграничный энтузиазм. — Скупо. — Хорошо, я помою посуду. — Всю? — Всю-всю. Даже ту сковородку, которую ты вчера отмачивал и забыл. Чимин прищурился, делая вид, что размышляет, хотя внутри у него всё цвело и пело. Сокджин умел торговаться именно так — когда ты знаешь, что всё равно согласишься, но процесс приносит удовольствие. — Договорились, — сказал Чимин. — И я люблю тебя, даже когда ты похож на разбуженного хомяка. — Я всегда красив! Чимин уже закрывал дверь под звук этого возмущения, и улыбка не сходила с его лица всю дорогу до работы. Даже когда начальница сделала замечание за опаздание на семь минут. Даже когда отчёты никак не сходились с цифрами. Он прокручивал в голове утро — тёплое, немного бестолковое, такое своё — и мир казался чуточку терпимее. --- Вечером Чимин вернулся домой с пакетом кимчи с рынка, потому что Сокджин был прав: магазинное невкусное. В коридоре его встретил Хван — старый золотистый ретривер, который радостно вилял хвостом и пытался лизнуть Чимина в нос. — Привет, мальчик, — Чимин потрепал его за ухом. — Папа дома? Хван утвердительно гавкнул и побежал на кухню, давая понять, что ответ очевиден. Сокджин стоял у плиты в дурацком фартуке в цветочек (подарок Чимина на прошлый Новый год) и мешал что-то в кастрюле. Он был сосредоточен, немного хмурил брови — и выглядел так, будто сошёл с обложки журнала про домашний уют. — Ты купил кимчи? — спросил он, не оборачиваясь. — Купил. И ещё сыр, потому что в холодильнике мыши повесились. — У нас нет мышей. — Это метафора, Сокджин. Сокджин обернулся, и его лицо расплылось в улыбке — той самой, от которой у Чимина каждый раз замирало сердце, даже спустя три года отношений. Он подошёл, чмокнул Чимина в губы (быстро, по-домашнему, пахнув чесноком и супом) и забрал пакет. — Ты мой герой, — сказал он. — Садись, я сварил твое любимое ттокпокки. Не слишком острое, как ты любишь. — То есть безвкусное? — поддел Чимин, садясь за стол. — То есть идеальное, — поправил Сокджин. — Между прочим, я сегодня закончил проект с той ванной. Заказчик наконец выбрал плитку. Семьдесят восьмой вариант стал победителем. — Семьдесят восьмой? — Чимин даже присвистнул. — Ты считал? — А ты бы не считал, если бы тебе каждый день присылали по двадцать фото с подписью «а может, вот эту?»? — Сокджин поставил перед ним тарелку с дымящимся ттокпокки, сел напротив и устало опёрся подбородком на сложенные руки. — Я устал, Чимин. Обнимай. — Я только сел. — Обнимай прямо сейчас. Иначе я умру от нехватки тактильного контакта. Чимин закатил глаза — театрально, с чувством — но встал, обошёл стол и обнял Сокджина со спины. Тот тут же откинулся назад, прижимаясь к нему всем телом, и довольно зажмурился. — Так лучше, — прошептал он. — Ты как кошка. Требуешь внимания по расписанию. — А ты меня за это любишь. Чимин ничего не ответил. Просто поцеловал его в макушку (волосы всё ещё пахли шампунем, хотя прошло уже часов четырнадцать) и вернулся на своё место есть суп. Ттокпокки было идеальным. Не слишком острым, не слишком сладким, ровно таким, как он любил. Сокджин готовил лучше всех на свете — это был неоспоримый факт, подтверждённый многочисленными экспериментами и сравнительными анализами с ресторанами. После ужина они мыли посуду вместе. Сокджин тёр сковородку с таким видом, будто спасал мир, а Чимин вытирал тарелки и раскладывал их по местам. Хван крутился под ногами, выпрашивая объедки, хотя уже получил свою порцию корма. — Знаешь, — сказал Сокджин, когда последняя тарелка отправилась в сушилку, — а ведь могли бы быть понедельниками. — Что? — Ну, многие жалуются на рутину. «Одно и то же каждый день, скучно, нет искры». — Он стянул резиновые перчатки (розовые, с уточками, ещё один подарок Чимина) и повернулся к парню. — А мне нравится. Мне нравится, что я знаю: ты придёшь домой ровно в семь, если не задержишься на работе. Что ты принесёшь кимчи с рынка, потому что я попросил. Что мы будем есть ттокпокки и спорить, кто сегодня гладит Хвана. Эта рутина... она моя любимая. Чимин смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое и густое, как тот самый суп, который Сокджин варил два часа. Слова застревали в горле, потому что всё, что он хотел сказать, умещалось в три слова, но они казались слишком маленькими для такого большого чувства. — Ты сентиментальный дурак, — сказал Чимин вместо этого. — Значит, ты тоже, раз живёшь с этим дураком уже три года. Чимин рассмеялся — громко, искренне, так, что Хван поднял голову и настороженно посмотрел на хозяев. А потом Чимин шагнул вперёд, взял Сокджина за талию и поцеловал. Не быстро, не по-домашнему, а так, будто они всё ещё были в начале отношений и каждый поцелуй считался. — Я люблю тебя, — сказал Чимин, отстраняясь. — И люблю нашу рутину. Даже когда ты не встаёшь с кровати по утрам. — Я встаю, просто медленно. — Ты встаёшь медленнее, чем улитка, которая идёт в гору. — Зато я красивая улитка. Чимин закатил глаза. Сокджин рассмеялся. Хван зевнул и улёгся на своём месте, понимая, что вечерний ритуал обниманий затянется. Они так и стояли посреди кухни — обнявшись, покачиваясь под несуществующую музыку. За окном темнело, где-то в соседней квартире играла скрипка, а на плите остывала кастрюля с завтрашним супом. И Чимин подумал, что если вечность выглядит как-то так — тёплые руки на пояснице, запах чеснока и кимчи, сонное бормотание по утрам и совместное мытьё посуды под споры о том, кто сегодня гладит собаку, — то он согласен. Согласен на все понедельники мира, на все отчёты и начальниц, на все семьдесят восемь вариантов плитки для чужой ванной. Потому что в конце каждого такого дня его ждал Сокджин. Уставший, немного смешной, в фартуке в цветочек. И это было лучшее место на земле. — Чимин, — голос Сокджина вырвал его из мыслей. — М? — Ты обещал выгулять Хвана. — Обещал? — Сказал «я погуляю вечером, ты готовил». Чимин вздохнул, поцеловал Сокджина в щёку на прощание и потянулся за поводком. — Зато ты моешь посуду! — крикнул он уже из коридора. — Сегодня я её уже помыл! — А завтра помоешь снова! Дверь захлопнулась, оставляя Сокджина одного на кухне. Он улыбнулся, посмотрел на остывающую кастрюлю, на розовые перчатки с уточками, на следы от кроссовок Чимина на полу — и подумал, что утро, наверное, стоит начать с кофе. И с объятий. И с того, чтобы в следующий понедельник всё-таки попытаться встать вовремя. Но это уже будет завтра. А пока он налил себе чаю, укутался в плед и сел ждать, когда Чимин вернётся с мокрым от вечерней росы Хваном. Обычный вечер. Обычная жизнь. Самая лучшая из всех возможных.