Sky of Love

Мин Юнги не верил в любовь с первого взгляда. Он вообще был человеком-скептиком: в рекламу не верил, в гороскопы не верил, в «судьбу» и «знаки свыше» тем более. Юнги верил в кофе, который нужно пить чёрным без сахара, в подушку, которая должна быть идеальной жёсткости, и в то, что после десяти вечера не стоит никому писать, потому что всё сказанное в это время — глупость. Но потом появился Пак Чимин. И Юнги начал верить во всякую чушь. Например, в то, что улыбка может быть громче сирены скорой помощи. Или что голос человека способен заменить все успокоительные в мире. Или что чужие руки, обхватившие твою талию во время мытья посуды, — это и есть то самое чувство, про которое пишут в дурацких стихах, которые Юнги раньше высмеивал. Они познакомились в книжном магазине. Банально, до дрожи: Юнги тянулся за сборником стихов на верхнюю полку (проклятый низкий рост), Чимин просто проходил мимо, увидел его мучения и молча достал книгу. Их пальцы соприкоснулись. Чимин улыбнулся. Юнги забыл, как дышать. — Высокий рост иногда полезен, — сказал Чимин, и в его глазах плясали солнечные зайчики. — Ты в порядке? — Я? — переспросил Юнги. Голос сел, потому что лёгкие отказывались работать. — Да. В полном. Абсолютно. Спасибо. Он звучал как идиот. Но Чимин, кажется, не заметил — или ему понравилось. Он просто кивнул, улыбнулся ещё раз и ушёл в сторону художественной литературы. Юнги простоял в проходе между стеллажами ещё пять минут, сжимая сборник стихов так, что побелели костяшки, и повторял про себя: «Это ничего не значит. Ты просто давно не спал». Он врал себе. И знал это. Через неделю они случайно встретились в кофейне. Через две — в парке, где Юнги выгуливал соседскую собаку (у самого собаки не было, но он уже начал искать объявления о передержке). На третьей встрече Чимин подошёл первым. — Мы всё время сталкиваемся, — сказал он, садясь напротив Юнги за столик в уличном кафе. — Это судьба или ты преследуешь меня? — Я не преследую, — ответил Юнги, хотя внутри всё оборвалось от мысли, что его раскусили. — У меня здесь маршрут. Я хожу по нему каждый день. — Шесть лет, что я живу в этом районе, я ни разу тебя не видел. А за последние три недели — пять раз. Юнги покраснел. Он вообще не краснел с шестнадцати лет, а тут вдруг щёки запылали так, что можно было жарить яйца. — Ладно, — сдался он. — Может быть, я немного… искал встречи. Чимин рассмеялся — звонко, чисто, так, что у Юнги внутри что-то перевернулось и встало на место. Впервые за долгое время. — Я тоже, — сказал Чимин. — Но не знал, как подойти. Боялся спугнуть. — Меня? — Юнги не поверил своим ушам. — Ты боялся спугнуть меня? Ты, у которого улыбка ярче аварийной сигнализации? — Это комплимент? — Это констатация факта. Чимин улыбнулся той самой улыбкой, и Юнги понял, что пропал. Окончательно и бесповоротно. Как тонущий, который перестал бороться и просто позволил волнам нести себя. Они обменялись номерами. Потом начали переписываться. Сначала короткими сообщениями о погоде и планах на день, потом — длинными голосовыми в два часа ночи, потому что Чимин не мог уснуть, а Юнги уже не мог уснуть без его «спокойной ночи». Через месяц они начали встречаться. Юнги до сих пор не верил своему счастью. Он просыпался по утрам и первым делом тянулся к телефону — проверить, не приснилось ли ему всё это. Но сообщение от Чимина всегда висело на экране: «Доброе утро, мой ворчливый котик))) Кофе сварю?» Он не кот. И не ворчливый. Ну, почти. Чимин переехал к нему через полгода. Сначала Юнги паниковал — он был человеком привычки, а вторжение в его личное пространство пугало больше, чем перспектива остаться без кофе на неделю. Но Чимин не нарушал его порядок. Он вписался в него, как пазл, который ждал своего места все эти годы. Теперь их утро выглядело так: 7:30 — первый будильник. Юнги нажимает «отбой» и переворачивается на другой бок. 7:33 — Чимин прижимается к его спине, обнимает так, что не вздохнуть, и шепчет в затылок: «Юнги-и-и, встава-а-ай». Его голос сонный, тягучий, как мёд. 7:34 — Юнги притворяется, что не слышит. 7:35 — Чимин начинает целовать его плечи. Легко, едва касаясь губами. От затылка до лопаток. Юнги вздрагивает, потому что это чувство — горячее, мурашечное, абсолютно незаконное в такую рань. 7:36 — Юнги сдаётся. Переворачивается, притягивает Чимина к себе и целует в нос, в щёки, в уголок губ, пока Чимин не начинает смеяться. — Ты колючий, — жалуется Чимин, проводя пальцами по щетине Юнги. — Не брился вчера. — Зато ты мягкий, — отвечает Юнги, зарываясь носом в его макушку. Волосы Чимина пахнут клубникой и чем-то неуловимо сладким. — Ты вообще весь сладкий. У тебя, наверное, сахар вместо крови. — Это ты так говоришь, потому что я вчера съел твои конфеты. — Я так говорю, потому что люблю тебя. Чимин замирает. Даже спустя столько месяцев он всё ещё не привык к тому, как легко Юнги теперь говорит эти слова. Раньше он думал, что Мин Юнги — человек-лёд. Оказалось, что подо льдом — целый океан нежности, который он никому не показывал. — Я тоже тебя люблю, — шепчет Чимин. — Даже когда ты ворчишь на меня за то, что я ставлю посуду не в ту сушилку. — Потому что ложки должны лежать слева, а вилки справа. — Это безумие. — Это порядок. Чимин смеётся и целует Юнги в губы. Долго. Медленно. Так, что мир за окном перестаёт существовать. Есть только они — двое на узкой кровати, под одеялом, которое вечно сползает на пол, в маленькой квартире на седьмом этаже. Субботнее утро Чимин решил сделать особенным. Он встал в восемь — неслыханная жертва для человека, который мог спать до обеда — и тихонько, стараясь не разбудить сопящего Юнги, прошлёпал босиком на кухню. Холодильник встретил его полупустыми полками и тремя яйцами, которые, кажется, помнили ещё прошлую эпоху. Чимин вздохнул. План был грандиозным: приготовить Юнги завтрак в постель. Не просто тост с маслом, а что-то красивое — с ягодами, с сахарной пудрой, с цветочком на тарелке. Проблема была в том, что Чимин не умел готовить. Точнее, умел, но всё, что выходило из-под его руки, имело отдалённое сходство с едой и никакого — с картинкой из кулинарного блога. Он достал телефон, нашёл рецепт «блинчики, которые не развалятся» (название внушало надежду) и принялся за дело. Мука полетела на пол, яйцо — в миску вместе со скорлупой (пришлось вылавливать пальцами), молоко расплескалось по столу. К моменту, когда первая партия блинов отправилась на сковородку, кухня напоминала поле битвы. Чимин был в муке с ног до головы, на фартуке красовалось яичное пятно, а на плите что-то подозрительно шипело. — Что здесь происходит? Чимин вздрогнул и обернулся. В дверях кухни стоял Юнги — заспанный, со взлохмаченными волосами, в пижамных штанах и его огромном свитере, который был Юнги минимум на три размера больше. Свитер свисал с плеча, открывая ключицу, и Чимин на секунду забыл, как дышать. — Сюрприз, — выдавил он, размазывая муку по щеке. — Я хотел сделать тебе завтрак в постель. Юнги моргнул. Посмотрел на Чимина. Потом на сковородку, где блинчик медленно принимал форму подгоревшего континента. Потом снова на Чимина. — Ты похож на привидение, которое подрабатывает в пекарне, — сказал Юнги. — Спасибо за поддержку. — Иди сюда. Чимин сделал шаг вперёд, но Юнги сам подошёл к нему, взял за талию и притянул ближе. Пальцами стёр муку с его щеки, провёл по губам, оставляя белый след. — Ты самый красивый беспорядок в моей жизни, — сказал Юнги тихо. — Даже когда у меня мука в волосах? — Особенно когда у тебя мука в волосах. Чимин хотел что-то ответить, но Юнги его перебил поцелуем. Медленным, сладким, с привкусом утренней свежести и ещё не сваренного кофе. Он обхватил его за шею, привстал на цыпочки (потому что Чимин, к его вечной несправедливости, был чуть выше) и растворился в этом мгновении. Запах горелого блина наконец пробился сквозь туман нежности. — Твои блинчики, — напомнил Юнги, не разрывая поцелуя. — Плевать на блинчики. — Чимин, там дым. — Ну и что? Юнги отстранился, выключил плиту и с улыбкой — той самой, редкой, которую Чимин видел только по утрам — взял парня за руку. — Пойдём закажем доставку, — сказал он. — А ты пока расскажешь, как умудрился испачкать потолок мукой. — Я не испачкал потолок. Юнги поднял глаза. На белом потолке красовалось небольшое мучное облачко. — Это было не я, — сказал Чимин. — Конечно, не ты. Это муза творчества. — Ты издеваешься надо мной. — Я люблю тебя. Это разные вещи. Чимин надул губы, но внутри у него всё таяло, как мороженое в жаркий день. Он никогда не умел долго обижаться на Юнги, потому что тот всегда знал, как превратить его обиду в смех, а смех — в поцелуй. Они заказали блины из доставки. Ели их на кровати, обсуждая планы на выходные — может быть, парк, может быть, просто лежать и смотреть фильмы. Холодный пол, вторая чашка кофе, Хван (которого они всё-таки завели, потому что Чимин умолял полгода) свернулся калачиком у их ног. — Юнги, — сказал Чимин, облизывая пальцы от сгущёнки. — М? — Знаешь, что я люблю больше всего на свете? — Спать до обеда? — Кроме этого. — Конфеты? — Юнги! — Ладно-ладно. Что? Чимин отложил пустую тарелку, подполз к нему поближе и устроил голову у него на коленях. Юнги автоматически начал перебирать его волосы — мягко, невесомо, так, что Чимин прикрыл глаза от удовольствия. — Я люблю, когда ты называешь меня по имени, — сказал Чимин. — Не «Чимин», а «Чимин-а». Когда твой голос становится ниже и мягче. Когда ты так говоришь, мне кажется, что вокруг нас — вакуум, и все звуки исчезают, остаётся только твой голос. Юнги молчал. Его пальцы замерли в волосах Чимина, а потом продолжили движение — чуть медленнее, чуть бережнее. — Ты невозможен, — сказал он наконец. — Ты говоришь такие вещи, а потом ждёшь, что я останусь нормальным человеком? — Ты и так ненормальный. Ты спишь с плюшевым лисом. — Это твой лис! Ты мне его подарил! — И ты с ним спишь. Эмоциональная привязанность к плюшевой игрушке в тридцать лет — это нормально? Юнги легонько щипнул его за ухо. — Я люблю тебя, — сказал он. Не «ты невозможен», не «заткнись». А именно это. Прямо, без иронии, без привычной маски ворчуна. — Ты сломал все мои барьеры, Пак Чимин. Ты заставил меня пить кофе с сиропом. Ты приучил меня обниматься перед сном. Ты поселил в моей квартире собаку, хотя я говорил, что не хочу животных. — И ты его обожаешь, — вставил Чимин. — Я тебя обожаю. Хван просто прилагается. Чимин открыл глаза и посмотрел на Юнги снизу вверх. В этом ракурсе его лицо казалось чужим — мягче, открытее. Спрятанные за вечной серьёзностью нежность и уязвимость выходили на свет, как улитки после дождя. — Юнги, — прошептал Чимин. — Что? — Поцелуй меня. Прямо сейчас. Потому что если ты этого не сделаешь, мой уровень сахара в крови упадёт, и я умру от недостатка милоты. Юнги рассмеялся. Этот смех — хриплый, низкий, редкий — был лучшей музыкой, которую Чимин когда-либо слышал. Потом Юнги нагнулся и поцеловал его. Осторожно, как будто Чимин был сделан из сахарной ваты — хрупкой, сладкой, тающей на языке. Хван проснулся, посмотрел на своих хозяев, вздохнул и снова лёг. Его жизнь была простой и понятной: еда, прогулки, сон и наблюдение за тем, как эти двое ведут себя так, будто только что встретились, а не живут вместе уже два года. За окном светило солнце. На кухонном столе дожидалась своего часа мука, размазанная по столешнице. Потолок всё ещё украшало мучное облачко. Чимин решил, что уберёт это позже. Или завтра. Или попросит Юнги — тот сделает кислое лицо, поворчит, но возьмёт тряпку и ототрёт. Потому что это и есть любовь. Не грандиозные жесты и не признания под проливным дождём. А умение прощать сожжённые блинчики, засыпанную мукой кухню и то, что парень уже два года не может запомнить, что ложки должны лежать слева, а вилки — справа. — Юнги, — сказал Чимин, уже почти засыпая у него на коленях. — М? — Я люблю тебя до зубного скрежета. — Это мило. — Нет, это медицинский факт. Стоматологи ненавидят нас. Юнги снова рассмеялся. Снова — тот самый смех, от которого у Чимина сердце выпрыгивало из груди и делало сальто. — Сладких снов, Чимин-а, — прошептал Юнги. — Сладких снов, мой ворчливый котик. — Я не кот. — Ты кот. Мой кот. Юнги не стал спорить. Он просто накрыл Чимина одеялом, убрал упавшую прядь с его лица и поцеловал в лоб. Легко, как дуновение весеннего ветра. За окном щебетали птицы. Хван чихнул во сне. А Мин Юнги, который не верил в любовь с первого взгляда, сидел, смотрел на спящего Чимина и думал о том, что, наверное, иногда скептикам полезно ошибаться. Самые сладкие ошибки случаются только раз в жизни. Чимин заворочался, что-то пробормотал во сне, перевернулся на бок и обнял Юнги за талию, даже не просыпаясь. — Люблю тебя, — выдохнул он в его свитер. Юнги улыбнулся, погладил его по голове и подумал, что сахарная вата определённо вредна для зубов. Но ради Чимина он готов рискнуть. Даже стоматологической клиникой.