Never Meant To

“There's no doubt in my mind that if you could, then you would try

Crack my ribcage open and pull my heart right through.”

Swimming Pool — The Front Bottoms

            Бухта Сибрайт.             Небольшой городок, врезанный в побережье, где небо чаще истекает золотом, чем сереет. Узкие улочки, посыпанные солью и песком. Чайки на проводах, как ноты на нотном стане. Море всего в нескольких кварталах, но его запах живёт повсюду — въелся в тротуары, в классные комнаты, в потрёпанные края учебников, из которых при перелистывании всё ещё выпадают песчинки.             Семь тысяч человек на бумаге. Но меньше, если считать тех, кто имеет значение.             Для Изуку Мидории это одновременно и дом, и ад.             Первое место, которое он когда-либо знал. Место, которое не отпускает. Стеклянная коробка, сквозь которую он может видеть, но из которой не может выбраться, источенная тем же приливом, который продолжает шлифовать уже сломанное.             Его личная клетка.             И в центре этого водоворота стоит тот, кто делает всё только хуже.             Кацуки Бакуго.             Капитан команды по плаванию в старшей школе Сибрайт. Местная легенда сёрфинга. Слишком умён для собственного блага и слишком красив, чтобы это было честно. Он входит в комнату, и комната наклоняется к нему, люди скользят в его орбиту, будто это гравитация, а не выбор. И он же тот парень, который с тринадцати лет делал жизнь Изуку всё более невыносимой и никогда не останавливался.             Это стало рутиной. Времяпрепровождением. Игрой с одним правилом: не облегчай жизнь задроту.             Его имя у Изуку во рту на вкус как соль и кровь. Оно словно хлорка в лёгких, как солнечный ожог, который никогда не проходит. Оно горячей струёй бежит по его венам, сплетаясь с ненавистью, унижением и одной упрямой, уродливой нитью, которую он не может перерезать.             Потому что как бы сильно он ни ненавидел Бакуго — и, Боже, он его ненавидит, — Изуку всё равно не может перестать смотреть.             Как и сейчас.             Коридор между вторым и третьим уроком. Воздух пахнет антисептиком и солью. У витрины с кубками толпятся ребята в сине-белых толстовках, смех сквозь них пробегает, как ветер по траве. Изуку чувствует изменение атмосферы до того, как оно происходит — давление в комнате, как в бассейне, когда замирают перед стартовым сигналом. Он смотрит вперёд. Он знает лучше.             Он знает, что Бакуго — существо привычки.             И всё равно смотрит.             На секунду дольше. На одну маленькую, глупую секунду.             Нога поддевает его лодыжку. Пол стремительно приближается. Кожа сдирается, жар разливается по ладоням и коленям. Его тетрадь скользит по линолеуму, страницы хлопают, раскрываясь, перелистываясь, как колода в руках крупье. Ручка откатывается в сторону и замирает, останавливается у носка кроссовка.             Смех накатывает на него маленькими волнами — фырканье, свист, этот тонкий, режущий хор, который говорит, что это просто очередная шутка, в которую его не приглашают. Жар собирается за глазами. Он держит голову опущенной.             Не реагируй. Не корми это. Не делай хуже.             Друзья Бакуго все там, в этом размытом пятне — руки на плечах, девушки, прильнувшие к ним. Лица, знакомые по физкультуре, по тренировкам, по пляжу. Ухмылка Мономы мелькает краем зрения. Ещё один парень — тёмные волосы, стянутые в хвост повязкой, — маячит поблизости, не смеясь, но и не помогая. Йосетсу, — отстранённо думает Изуку.             Затем голос прорезает шум, мягкий, но достаточно резкий, чтобы его услышали.             — Может, хватит, чувак?             Красные волосы попадают в поле зрения. Киришима.             Пальцы Изуку всё ещё тянутся к тетради, когда в поле его зрения появляется ручка — та самая сбежавшая, которую держат в раскрытой ладони. Изуку поднимает глаза. Лицо Киришимы — сплошное извинение, которое не знает, куда себя деть.             — Ты в порядке? — тихо спрашивает он, словно доброта может спугнуть.             Позади него Бакуго насмешливо фыркает. Он уже откинулся на шкафчики, скучающий, руки в карманах толстовки с надписью «Плавательная команда старшей школы Сибрайт», будто не он всё это начал.             — Тц. Хватит подбирать неудачников, дерьмоволосый. У тебя талант к бездомным кошкам.             Изуку смотрит на них, в горле пересохло. Нет слов, которые имели бы значение. Он слишком хорошо знает ритм этого танца, чтобы притворяться, что всё закончилось.             Взгляд Бакуго снова находит его — ленивая жестокость того, кому никогда не приходится стараться. Его губы растягиваются в усмешку.             — Хватит смотреть на меня так, будто хочешь поцеловать, урод.             На этот раз смех пронзает до костей. Свист, хор "оооо". Голос Мономы возвышается над остальными, довольный.             — Бакуго, — предупреждает Киришима, тихо. Но он не отходит. Он остаётся между ними, словно рука, закрывающая дверь.             Изуку проглатывает жар, подступающий к горлу, сжимает зубы, чтобы боль не показалась наружу. Он собирает последний листок, сжимает тетрадь слишком крепко и встаёт. Он не доверяет своему голосу. Не доверяет дрожи в коленях. Не доверяет себе, что не сделает того, чего не сможет отменить.             Он уходит. Не бегом — он не доставит им такого удовольствия, — но быстрее шага, опустив голову, сжав плечи. Оскорбления летят ему вслед по коридору, с ужасающей точностью, отточенной практикой.             Он не оборачивается, чтобы разглядеть лица, с которых они срываются. Ему не нужно. Он знает эти голоса наизусть.             Поворот спасает его. Он прижимается спиной к прохладной шлакоблочной стене, запрокидывает голову и закрывает глаза, пока жжение не выгорает само. Он считает вдохи. Раз. Два. Три. Не сломайся. Не здесь.             Ещё два года. Вот какой договор он заключает с собой.             Ещё два года коридоров, пляжей и столкновений в маленьком городке. Два года притворства, что боль проста. Достаточно долго, чтобы выбраться. Достаточно далеко, чтобы дышать другим воздухом.             Он говорит себе, что вырежет Бакуго из своей жизни, как только уедет — выкопает всё, что осталось, и оставит истекать кровью в песке. Он говорит себе, что боль — это всего лишь гнев, всего лишь привычка, всего лишь тело, помнящее первого человека, которого научилось бояться.             Но даже сейчас, даже с унижением, пульсирующим под кожей, правда сидит там же, где всегда, тихая и упрямая: как бы сильно он ни ненавидел Бакуго — а он ненавидит, — рядом с этим свернулось ещё кое-что. Нежеланное. Неистребимое. Та часть его, которая никогда не переставала смотреть. Та часть, что услышала "Хватит смотреть на меня так, будто хочешь поцеловать" и, на мгновение, представила, как отвечает.             Эта мысль вызывает у него тошноту. Он дышит сквозь неё, пока пол не перестаёт качаться.             Затем он засовывает ручку за ухо, прижимает тетрадь к груди и отталкивается от стены. Он не оглядывается. Он не даёт им больше историй, чем у них уже есть.             Он сворачивает за угол и исчезает в шуме старшей школы Сибрайт, неся ту же тяжесть, с которой начал день, и новый синяк, расцветающий под рукавом.             Ещё два года, — снова говорит он себе.             Ещё два года, и прилив больше не достанет его.