Never Meant To

“I’m leaving home for the coastline

Some place under the sun

I feel my heart for the first time

‘Cause now I’m moving on.”

Coastline — Hollow Coves

            Вы когда-нибудь боялись чего-то так сильно, что одна только мысль об этом выбивала вас из колеи? Оставляла тонуть?             Как будто вы гребёте в день, когда океан не в духе — каждая волна разбивается неправильно, каждая попытка встать на доску проваливается, а море снова и снова затягивает вас под воду. Снова. И снова.             Каждый. Раз.             И вода заполняет лёгкие, медленно, намеренно — не настолько, чтобы убить, но достаточно, чтобы заставить задыхаться. Достаточно, чтобы вы чувствовали, что никогда больше не вынырнете на поверхность.             Именно это чувствует Изуку, когда проезжает мимо выцветшего на солнце знака «Добро пожаловать в Бухту Сибрайт».             Дорога вьётся по склону утёса крутыми извилистыми петлями, ограждения изъедены и помяты солёным воздухом и долгими годами солнца и погоды. Внизу береговая линия врезается в море и заворачивается обратно, волны разбиваются о скалы длинными белыми кружевами, сверкающими, как битое стекло. Это красиво в той лживой манере, которая свойственна Сибрайту — открытка издалека, щепки вблизи.             Что-то внутри его груди сжимается. Это не просто сжатие, это хуже. Тянущая боль. Уродливый рывок туго затянутого узла. Он уже чувствует вкус соли, скользкой на зубах, въевшейся в кожу так, как она никогда не вымывается до конца. Воспоминания приходят вместе с ней, солёные и горькие.             Он никогда не думал, что вернётся.             Потому что в последний раз, когда он проезжал мимо этого знака, он поклялся — поклялся всем, что есть, — что никогда больше не ступит ногой в эту дыру.             Не ради города. Не ради людей в нём. Даже не ради своей матери.             Это само по себе было разбитым сердцем. Каждый раз, когда она приезжала в город, каждый раз, когда спрашивала, когда он приедет.             "Когда", а не "если".             Словно она верила, что ответ изменится, если она будет любить его достаточно сильно. И каждый раз, когда он отвечал "нет", он видел, как её улыбка тускнела лишь на долю секунды.             Но теперь... всё изменилось.             Радикально.             Заставляя его вернуться.             И от этого он чувствует себя полным дерьмом, потому что понадобилась болезнь матери, чтобы он наконец сдался.             Чтобы он наконец приехал... домой.             Это слово кажется чужим на языке. Как будто жуёшь треснувший зуб. Слишком острое по краям, слишком тяжело проглотить. Дом не должен причинять боль. Дом не должен ощущаться как старая рана, которую снова вскрыли и натёрли солью небрежной рукой.             И всё же, теоретически, это правда.             Он вырос здесь. Сделал свои первые шаги на этих тротуарах, обдирал колени об эти улицы. Он ходил здесь в школу. У него были здесь друзья.             Он открыл для себя одну из немногих вещей — помимо матери — которые помогли ему пережить всё это.             Сёрфинг.             Единственное, что когда-либо заставляло его чувствовать себя невесомым, свободным. Как будто, возможно — просто возможно, — он не тонул полностью.             И он ненавидит, что любит это, потому что это оказалось сплетено с человеком, которого он годами пытался вычеркнуть из своей головы. Имя, которое живёт в глубине языка, как шрам, к которому он отказывается прикасаться.             Это место причинило ему больше боли, чем что-либо другое.             Это жестокий парадокс. Как те вещи, которые должны быть нам дороже всего — места, люди, воспоминания, которые должны ощущаться как дом, — часто оказываются именно тем, что способно нас уничтожить.             А Бухта Сибрайт?             Она уже нанесла свой урон.             Он потратил годы, пытаясь убежать от ран, которые этот город оставил. Но как бы далеко он ни уходил, соль всё равно оставалась на его коже, прошлое всё равно гноилось под ней.             И вот он здесь.             Едет прямо обратно в эти руины.             На этот раз ещё более серьёзным, потому что он возвращается не только к старым ранам. Он возвращается с пониманием, что будут и новые.             Ещё больше плохих воспоминаний, которые лягут поверх старых.             Слой за слоем, словно прилив, медленно утягивающий его на дно.             Он едет обратно со страхом, настолько глубоко въевшимся в его кости, что ему приходилось несколько раз останавливаться по пути, съезжая на обочину, с грузно вздымающейся грудью и тошнотой, скручивающей желудок.             К тому времени, как он добирается до городских кварталов, его пальцы оставляют полумесяцы на коже. Всё здесь — карта, которую его тело помнит: персиковый дом с поломанным водостоком, магазин на углу, где так и не починили мигающую букву "Н", тупик, который затапливает после первого сильного дождя. Его мозг автоматически каталогизирует и отвергает.             Он не поворачивает к пляжу. Не позволяет себе даже взглянуть на Тиссвэл, где океан мелькает между домами, словно вызов. Он едет в противоположную сторону, мимо начальной школы с выцветшей фреской, мимо часовни, мимо поворота, который привёл бы его в родной дом.             Прямо к больнице.             Главная больница Сибрайта — в тридцати минутах езды от его старого дома. Того, который выходит на океан. Того, в котором он предпочёл бы не останавливаться.             Но его мать отказалась позволить ему забронировать гостиницу.             — Это твой дом, милый, — сказала она ему по телефону, её голос был мягче обычного, слабее. Один из тех редких моментов, когда она была достаточно сильна, чтобы позвонить самой.             Изуку сглотнул ком в горле, зная, что она скажет дальше, ещё до того, как она это сказала.             — Мне было бы нехорошо, зная, что ты остался в каком-то отеле, а не в доме.             А затем, словно почувствовав его колебания и сомнения, она тихо добавила: — Пожалуйста.             И всё, он был готов. Он не мог сказать ей "нет". Не сейчас. Не после всех этих лет. Не тогда, когда он уже провёл слишком много времени, разочаровывая её. Не тогда, когда её сердце уже полно заноз — все они от одной и той же раны, которую он наносил ей каждый раз, когда она спрашивала, когда он приедет, и каждый раз, когда он отвечал, что не приедет.             Каждый раз, когда он позволял дистанции оставаться между ними.             И теперь ему двадцать пять, он успешен по большинству стандартов. У него хорошо оплачиваемая работа архитектором в строительной фирме в городе. Жизнь, построенная далеко отсюда, далеко от неё.             И всё же теперь это не имеет значения.             Потому что первый раз, когда он возвращается домой — по-настоящему возвращается, — не на праздники и не ради давно просроченного визита.             А потому что у его матери диагностировали грёбаную лейкемию.             Рак.             Звонок был от Тошинори, местного священника Бухты Сибрайт. Мужчина, которого Изуку едва помнил, кроме случайных упоминаний в рассказах его матери и смутного детского воспоминания о добром голосе на общественных мероприятиях.             Он позвонил от её имени.             Изуку точно помнил, где был, когда зазвонил телефон сегодня утром — в своей квартире в городе, запах кофе в воздухе, голубоватое свечение экрана ноутбука, пока он просматривал утреннюю почту, готовясь к очередному дню в офисе.             А затем — его телефон завибрировал на деревянном столе. Неизвестный номер.             Его внутренности скрутило мгновенно. Ощущение холодное и тяжёлое.             Он почти дал звонку уйти на голосовую почту. Почти.             Но что-то в нём — этот инстинкт, это тихое, грызущее чувство тревоги — заставило его поднять трубку и ответить нерешительным: — Изуку Мидория.             А затем последовали слова, которые изменили всё.             Голос Тошинори был спокойным, ровным, что делало всё только хуже. Словно он уже слишком много раз произносил эти новости. Словно он знал, что это сделает с человеком на другом конце провода. Его мать была больна. Очень больна. Она нуждалась в нём.             Изуку лишился дара речи.             Первые несколько секунд он просто сидел, пальцы немели вокруг кружки, а горький вкус кофе становился кислым во рту.             Всё остальное размылось на заднем плане. Его расписание. Его обязанности. Его безупречно структурированная жизнь. Ничто из этого больше не имело значения.             Его начальник даже не колебался, когда Изуку сказал, что ему нужно уехать.             — Бери столько времени, сколько нужно. Работай удалённо, когда сможешь, о работе не переживай.             И вот так просто. Его сумка была собрана. Брошена на заднее сиденье его джипа. И Изуку уже был в пути, направляясь обратно в то место, которое причинило ему столько боли.             Чтобы принести ему ещё больше.             Когда здание наконец появляется в поле зрения, Изуку осознаёт, как много времени прошло. Семь лет.             Всё в его воображении выглядело иначе — больше, внушительнее, как место, способное поглотить его целиком. Возможно, потому что тогда оно таким и казалось. Как чёрная дыра, полная печали.             Но сейчас?             Больница меньше, чем он помнит.             Хотя он бывал здесь всего несколько раз в детстве — сломанная рука после школьных занятий, глубокая рана на бедре после сёрфинга, когда он неправильно рассчитал приземление и порезался об острый край скалы, сломанный нос после тех случаев, когда он был смелым — или глупым — достаточно, чтобы дать сдачи в школе.             Главная больница Сибрайт всегда была скорее клиникой с громким названием, чем настоящей больницей.             Всего несколько корпусов, старый линолеум на полу, запах антисептика в воздухе. То место, где все знают друг друга, где медсёстры помнят твоё имя, где люди не болеют настолько серьёзно, чтобы оставаться надолго.             И теперь здесь его мать. И она не уйдёт в ближайшее время.             Изуку едва успевает припарковаться, как его пальцы наконец расслабляются на руле.             Секунду он просто сидит.             Влажные ладони скользят по ткани его карго-шорт — левая задерживается на татуированном колене, пальцы рассеянно обводят чернила, другая рука запутывается в волосах.             Воздух густой, тяжёлый, влажный, липнет к коже, облепляет шею и виски.             Но здесь в июне всегда так.             Бухта Сибрайт, кажется, не меняется. Как бы сильно он этого ни хотел.             Проходят минуты, пока он сидит в своём джипе без крыши, позволяя случайному ветерку остужать пот на коже. Он должен войти.             Он это знает.             Но вместо этого он просто смотрит через лобовое стекло, наблюдая, как деревья гнутся на ветру, как мягко покачиваются пальмы, выстроившиеся вдоль парковки.             Это не кажется реальным.             Ничто из этого не кажется реальным.             Потому что когда он думает о своей матери, он не думает о ней здесь.             Он думает о ней на кухне, где она тихо напевает, пока заваривает чай. Он думает о ней, сидящей на крыльце, наблюдающей за приливом, улыбающейся, когда его одиннадцатилетняя версия украдкой поглядывает на волны.             Не здесь.             Не за этими стерильными стенами, под светом люминесцентных ламп, в окружении тихого гула машин, поддерживающих жизнь.             Горечь подступает к горлу, сжимается, пока он наконец не заставляет себя двинуться с места.             Его кроссовки бьют по асфальту тяжелее, чем нужно. Шаги кажутся слишком громкими, слишком тяжёлыми, будто он идёт навстречу чему-то, к чему не готов.             Раздвижные стеклянные двери бесшумно расходятся, и внезапно воздух внутри оказывается холоднее, чем он ожидал.             Или, может быть, это просто тяжесть момента.             Больницы всегда излучают эту тревожную неподвижность, от которой по коже бегут мурашки — слишком бело, слишком тихо, слишком много вещей, с которыми он не хочет сталкиваться. Словно смерть и печаль пропитали сами стены, выцветив их, оставив лишь стерильную пустоту белого.             Безжизненно.             Пустой холст для горя.             Место, куда люди приходят с надеждой поправиться — но некоторые никогда не уходят.             По коридорам разносятся тихие обрывки разговоров, сопровождая его шаги. Люди входят и выходят из палат, склонив головы, голоса приглушены.             Медсёстры толкают тележки с едой, проверяют жизненные показатели, заполняют бесконечные бумаги. Врачи переходят от пациента к пациенту с планшетами в руках, готовые сообщить хорошие или плохие новости.             И где-то за одной из этих дверей, в одной из этих слишком маленьких, слишком ярких комнат.             Его мать ждёт.             Ком в горле растёт, становится плотнее, пока он подходит к стойке регистрации.             За ней сидит женщина, возраст которой проступает в мягких морщинах вокруг глаз, на переносице — очки с лиловой оправой. Её уже седеющие волосы собраны в тугой пучок, практично, аккуратно. Её пальцы методично двигаются по клавиатуре, глаза сосредоточены на экране перед ней.             Она поднимает глаза, только когда Изуку прочищает горло. — Простите.             Её взгляд находит его, и она дарит ему вежливую, отточенную улыбку. Такую, какую персонал больницы, вероятно, дарит сотни раз в день. — Чем я могу помочь вам, сэр?             Изуку сглатывает.             — Я к... — он колеблется, слова прилипают к нёбу. Словно произнесение её имени вслух делает всё слишком реальным. — Инко Мидории.             Её пальцы снова стучат по клавиатуре, экран слабо отражается в её очках. Затем она поднимает глаза, и выражение её лица меняется. — Простите, сэр, но сейчас посещения строго ограничены. Только семья допускается.             — Я её сын.             Секунду ничего не происходит.             А затем — её губы слегка приоткрываются, глаза чуть расширяются.             Она тянется и снимает очки, словно без них она сможет лучше разглядеть его. Что довольно нелепо, потому что, скорее всего, это даёт противоположный эффект.             — Изуку? — спрашивает она, и теперь он чувствует себя мудаком, потому что, очевидно, она помнит его.             А он... не помнит её.             Он ничего не говорит. Не знает, что сказать. Он просто переминается с ноги на ногу, чувствуя себя неуютно. Но он чувствовал себя так с того самого момента, как ступил на эту землю.             Женщина встаёт, но это ничего не прибавляет к её крошечной фигуре.             — Чиё... Чиё Шузенджи, — представляется она, и это имя пробуждает что-то смутное в глубине его памяти. — Я тогда осматривала тебя, с твоей раной и сломанной рукой.             О.             Изуку трёт затылок, и чувство вины ползёт вверх от воротника рубашки.             — Простите, — бормочет он.             Похоже, он оказался лучше в забывании лиц, чем думал.             Но Чиё просто машет рукой. Отмахнулась, простила, вот так просто. — О, ничего страшного, милый. Столько лет прошло, — её взгляд скользит по нему, тёплый и ностальгический. — И посмотри на себя, — задумчиво говорит она, глаза её щурятся от нежности, которую он, как ему кажется, не заслужил. — Вырос, стал таким красивым.             Изуку снова переминается с ноги на ногу, чувствуя себя неловко под этим вниманием.             — Твоя мама говорила, что ты работаешь и живёшь в городе.             — Д-да, — его горло сжимается, сухое и тяжёлое, когда он выдавливает ответ. Потому что внезапно это уже не просто случайный разговор. Это напоминание.             О всех тех годах, что он держался в стороне. О всех тех случаях, когда он говорил маме, что слишком занят, слишком перегружен работой, слишком погружён в свою новую жизнь.             И теперь он здесь. Не потому, что наконец нашёл время. А потому, что она заболела.             Это не его вина. Он знает. Но всё равно.             Вот что такое чувство вины. Ты не можешь просто сказать ему, чтобы оно заткнулось. Оно остаётся. Оно гноится. Оно никогда по-настоящему не уходит.             — Можно мне её увидеть?             Это его способ оборвать разговор. Его способ добраться до матери без лишней светской беседы, без очередного напоминания о том, как долго его не было.             Но рука Чиё уже тянется к телефону на столе, пальцы набирают номер с той привычностью, от которой у Изуку скручивает живот. — Думаю, сначала тебе стоит поговорить с доктором Торино, прежде чем видеть её...             Её голос меняется — становится мягче, осторожнее.             И вот тогда он чувствует это. Жалость. Просачивается в её слова, оседает в морщинках вокруг глаз. Словно она должна подготовить его. Словно она должна утешить его, как ребёнка, который только что ободрал коленку. — Так тебе будет легче её увидеть.             Легче. Изуку не уверен, что это вообще возможно.             — Сэр, Мидория Изуку здесь, — говорит она в трубку, кивая и согласно мыча в ответ на голос на другом конце. Она тихо бормочет: — Конечно, — и вешает трубку.             Затем её взгляд возвращается к нему. — Доктор Торино выйдет через минуту.             Доктор появляется меньше чем через полминуты.             Изуку замечает его, идущего по коридору, — мужчину примерно того же возраста, что и госпожа Шузенджи, с глубокими морщинами на лице, теми, что появляются от долгих лет знания слишком многого, видения слишком многого.             Как и Чиё, Изуку не очень-то его помнит.             Хотя имя показалось ему знакомым, когда он услышал его впервые.             Он не высокий мужчина, но его присутствие делает его выше, тяжелее, словно он несёт что-то невидимое на своих плечах.             Он движется целенаправленно, неторопливо, но уверенно, его выражение лица нечитаемо, пока он не останавливается перед Изуку и жестом приглашает его следовать за собой.             — Давай поговорим по пути к твоей матери, хорошо?             Они идут рядом по коридору, их шаги поглощаются стерильной тишиной больницы. Послеполуденное солнце проникает сквозь ряд окон слева, полосы света разрезают белый линолеум, но это ничуть не облегчает тяжесть в воздухе.             Темнота в этом месте не из тех, что можно разогнать солнечным светом.             Она цепляется. Оседает в стенах, в людях, которые ходят по этим коридорам.             Изуку не ждёт. Не утруждает себя светской беседой.             — Насколько всё серьёзно? — его голос звучит ровно, спокойно, но пальцы подёргиваются по бокам.             Он не ходит вокруг да около — не тогда, когда доктор сам ничего не предлагает, не тогда, когда доктор Торино идёт со сложенными за спину руками, словно совершает неспешную прогулку.             И всё же это глупый вопрос.             Это рак. Чёртовски серьёзно.             Доктор Торино не отвечает сразу.             Они продолжают идти, мимо закрытых дверей и тихих палат, мимо далёкого гула разговоров, которые Изуку не хочет разбирать.             — Правду. Без прикрас, — уточняет Изуку, нервно проводя рукой по волосам.             Затем, наконец, доктор вздыхает, медленно, выверенно.             — Это серьёзно, — признаёт он. — Но не безнадёжно.             Желудок Изуку сжимается. "Серьёзно". Это слово звучит как замена настоящего ответа.             — Твоей матери поставили диагноз — острая лейкемия, — продолжает Торино, его голос ровный, отточенный. Изуку уже знает это. Но он не перебивает, не останавливает доктора, чтобы сказать ему об этом, потому что для него это рутина. Эту речь — это сообщение о судьбоносных новостях — он произносил сотни раз. — Мы обнаружили это относительно рано, что играет нам на руку, — продолжает Торино. — Но лечение нужно начинать немедленно.             Изуку кивает, его горло сжимается от сухости. — И что именно это означает?             Ему нужны факты. Ему нужны решения. Что-то, за что можно ухватиться. Что-то, что удержит его голову над водой, прежде чем наихудшие сценарии утащат его на дно, прежде чем негатив разрастётся и распространится, как–             Как рак внутри его матери.             Доктор Торино останавливается. Поворачивается к нему лицом. — Химиотерапия, для начала. Мы уже провели первый курс, — объясняет он. — Если она хорошо отреагирует, мы продолжим таргетную терапию. Если нет — придётся рассмотреть трансплантацию стволовых клеток. Лечение агрессивное, но её организм ещё сильный.             Сильный.             Его мать всегда была сильной.             Изуку сжимает челюсть, пытаясь ухватиться за это. За мысль, что всё не так плохо, как могло бы быть. Что это не приговор.             — Значит... у неё есть варианты? — спрашивает он, заставляя голос оставаться ровным.             Торино кивает. — Есть. И она готова бороться. Это самое главное.             Готова бороться.             Изуку сглатывает.             Его мать всю жизнь боролась. Работала до изнеможения, чтобы обеспечить его, никогда не жаловалась, никогда не просила большего.             И теперь это.             — Сколько?             Торино делает паузу. Не колеблясь — просто взвешивая слова. — Зависит от реакции на лечение. Месяцы, может быть, дольше. Если мы будем контролировать ситуацию, если всё пойдёт хорошо... она может полностью выздороветь. Но легко не будет.             Изуку выдыхает через нос. Он ненавидит это слово.             Легко.             В его жизни никогда ничего не было легко.             Но это?             Это казалось непреодолимым.             Они поворачивают за угол, и Торино замедляет шаг, останавливаясь перед палатой четыреста тридцать.             — Она спрашивала о тебе, — говорит он, взглянув на Изуку краем глаза. — Думаю, она просто рада, что ты приехал.             Руки Изуку сжимаются в кулаки по бокам.             Ему не следовало заставлять её так долго ждать.             Доктор Торино отступает в сторону, кивая, давая понять, что можно войти.             Изуку смотрит на дверь. А затем — он тянется к ручке.                         🫧⋆｡˚﹏﹏𓇼𓂃⋆.˚𓂃 𓈒𓏸‏𖦹.             Увидеть мать снова — к этому он не мог подготовиться.             Сколько бы он ни думал об этом по дороге сюда, сколько бы ни готовил себя, это всё равно ударило по нему, как обратное течение, утягивающее под воду.             Прошли месяцы.             Последний раз она навещала его в феврале. Он хотел бы — Боже, как он хотел бы — заморозить в памяти ту её версию.             Как она выглядела тогда.             Не такой, как сейчас.             Не меньше, не слабее, не так, как болезнь крадёт кусочки человека прямо на глазах. Но когда он вошёл, её лицо всё равно засияло. Бледное, скорее серое, чем розовое, но улыбающееся ему. Она отложила книгу, положив её поверх Библии.             И, возможно, сейчас самое время и Изуку начать молиться. Чему — он не знает. Но он готов попробовать что угодно.             Они некоторое время говорили.             Не о слоне в комнате. Не о раке, который сидел между ними, душил воздух, делал всё хрупким, временным.             Нет.             О Роди. О его парне.             Или — бывшем парне, так как они больше не вместе. Уже давно. Не было драматичного финала, горькой ссоры. Просто взаимопонимание. Они не были той парой, которой себя считали.             И это нормально.             Но его мать — она была более опустошена, чем он. Потому что Роди ей действительно нравился. И Изуку понимает это. Роди было легко любить. Харизматичный, тёплый, тот, кто заставлял людей чувствовать себя своими. Но так иногда бывает в жизни.             Люди отдаляются. Любовь угасает, прежде чем окончательно укорениться. А потом ты идёшь дальше.             Когда она слишком устала, чтобы держать глаза открытыми, они попрощались на сегодня. Она отдала ему ключи от дома. Он поцеловал её в щёку. Сказал: — Я приду завтра.             А затем он ушёл. И теперь его мысли — сплошной хаос.             Или, по крайней мере, теперь он может позволить себе провалиться в этот хаос. Потому что здесь ему не нужно держать себя в руках. Не в машине, припаркованной перед тем местом, где ему не следует быть. Не перед местным сёрф-шопом.             Но именно туда его подсознание привело. Где-то между мышечной памятью и саморазрушением, между прошлым и настоящим, между тем, что он любит, и тем, что он терпеть не может.             Потому что если он собирается быть здесь, в этом городе, дышать этим воздухом, нести эту ношу–             Тогда он может с таким же успехом утопиться в волнах.             Буквально.             Со своей старой доской.             С той, что, по словам матери, всё ещё ждёт его в гараже.             С доской, которая, вероятно, требует много работы после того, как годами лежала нетронутой — заброшенная, покрытая пылью, забытая. Как и всё остальное, что он оставил позади.             Так что, конечно, ему нужно снаряжение.             Это единственная причина, по которой он здесь. Единственная причина, по которой его ноги вытаскивают его из водительского сиденья, гравий хрустит под его кроссовками, когда он захлопывает за собой дверь машины.             Магазин определённо изменился. Не сильно. Но достаточно.             Здание всё той же конструкции, та же покатая крыша с выцветшей от солнца черепицей, та же белая отделка по периметру. Но вывеска новая — смелее, современнее, выделяется так, как старая никогда не выделялась.             HOME OF SALTY ELEMENTS.             Странно видеть это написаным вот так — слоган, заявление, претензия на идентичность города.             Большие стеклянные окна делают его открытым, выставленным напоказ, солнечный свет отражается от досок, аккуратно выстроенных вдоль стены. Три из них — две с ярким бирюзовым дизайном, третья — белоснежная с изящными чёрными деталями. Дорогие. Ухоженные.             У входа стоит доска с надписью мелом, рекламирующая уроки парусного спорта небрежным почерком. В землю вкопан флаг, развевающийся на ветру с каким-то местным логотипом водных видов спорта.             Крыльцо выглядит потёртым — то место, где люди задерживаются без особой причины. Сейчас у входа стоят двое парней, непринуждённо болтая, один из них жестикулирует, другой смеётся.             Изуку не смотрит на них дважды, проходя мимо — он уверен, что не знает их.             Мягкий звон колокольчика над дверью раздаётся, когда он входит, объявляя о его присутствии.             Он окидывает взглядом магазин.             Здесь всё организовано, хорошо укомплектовано, есть всё, что может понадобиться сёрферу.             Кто-то явно приложил усилия.             Планировка продумана — ряды гидрокостюмов аккуратно висят в центре, доски прислонены к стенам, каждый стенд рассортирован по размеру и стилю. Свет тёплый, естественный, проникает сквозь большие окна.             Здесь нет ощущения пыльного старого магазина, который он помнил много лет назад. Тот, кто владеет им сейчас, явно поднял планку.             Внимание Изуку привлекает дальняя стена — да.             Целый раздел, посвящённый переоценённому воску, плавникам и ремонтным наборам.             Именно то, что ему нужно.             Изуку просматривает полки, перебирая пальцами разные бренды, проверяя, подходит ли воск, винты для плавников и ремонтный набор для его доски, которая за годы пренебрежения наверняка успела повредиться.             Он находит то, что ищет, готов схватить это и направиться к кассе — зайти и выйти.             Когда голос — низкий, знакомый, безошибочный — разрезает воздух.             — Ищете что-то конкретное?             Всё тело Изуку цепенеет. Плечи напрягаются, пальцы сжимаются вокруг воска, дыхание застревает в горле.             Прошло семь лет.             Семь чёртовых лет.             Но нет никаких шансов — абсолютно никаких — что он мог бы забыть этот голос.             Каким бы глубоким он ни стал, сколько бы времени ни прошло между "тогда и "сейчас".             Он знает.             И когда он поднимает глаза, перед ним живое, дышащее подтверждение.             Блондин. Загорелый. Широкие плечи, руки, небрежно скрещённые на груди, острые глаза, устремлённые прямо на него.             Парень-сёрфер за кассой.             Капитан плавательной команды старшей школы Сибрайт.             Тот, кто превратил его жизнь в ад.             Парень, в которого он был безумно, мучительно, ебейше безнадёжно влюблён — и ненавидел так же сильно.             Бакуго, ёбаный, Кацуки.             Живой и во всей красе.             Изуку едва замечает резкий стук чего-то, упавшего на пол, переведя взгляд на руки Бакуго — слишком поздно, чтобы увидеть, что именно он уронил.             Потому что внезапно ничто другое не имеет значения. Потому что Изуку слишком занят, разглядывая его. Позволяя его образу проникнуть в себя, осесть под кожей, как соль в старой ране. Его взгляд блуждает медленно, намеренно. От знакомой копны светлых волос до чёрных берушей, заткнутых в уши. До золотой цепочки на шее, тускло поблёскивающей на свету, наполовину открытой двумя верхними расстёгнутыми пуговицами его гавайской рубашки–             Гавайской рубашки.             Ну конечно.             И это идёт ему, несправедливо — потому что, конечно же, идёт.             Взгляд Изуку опускается ниже, невольно, но не в силах остановиться. Очертания широкой, крепкой груди. Загорелая кожа. Мышцы плотнее, чем он помнит.             В старшей школе Бакуго был поджарым, сложенным как пловец, которым и был–             А теперь?             Теперь он выглядит так, будто променял плавательную команду на тренажёрный зал.             Как будто перестал размахивать кулаками в уличных драках и начал тренироваться для чего-то, требующего большей дисциплины.             Осознание этого не должно тревожить Изуку.             Но тревожит.             Он выглядит... хорошо. Даже больше, наверное. И это бесит Изуку.             Потому что, как бы несправедливо привлекателен ни был Бакуго всегда, единственное, что Изуку должен сейчас чувствовать к нему, — это обиду. Но он не чувствует. И это та часть, от которой у него скручивает живот.             Его взгляд возвращается к лицу Бакуго.                          Чёткая линия челюсти, более выраженная и зрелая, чем раньше. Те же красные глаза, которые когда-то посылали холод по спине Изуку.             Но дело в том, что сейчас — нет.             Потому что они другие. Нет злобы. Нет отвращения. Ничего из тех ужасных вещей, которые Изуку запомнил наизусть, к которым готовился годами.             Вместо этого–             Что-то другое. Что-то, чего Изуку никогда не думал увидеть в этих глазах.             Сочувствие.             Может быть, даже — раскаяние.