Капитан и Девчушка

Впервые за несколько недель утро было ласковое, несмотря на осень. Мягкие солнечные лучи путались в янтарных листья, подсвечивая их словно изнутри. Воздух уже был прохладный и прозрачный, лёгкий как паутинка. Город лениво просыпался, начиная шуметь машинами. Даже странные англичане радовались неожиданному солнцу – на сдержанных лицах можно было чаще заметить улыбку. Виктория неспешно шла по тротуару в светло-розовом пальто, натянув на макушку капюшон. В такие дни она чувствовала себя особенно лёгкой – как прозрачный воздух. Девушка встала на бордюр и теперь шла, балансируя, по нему. Город шумел: проезжали машины, периодически заставляя вздрогнуть робкое утро от гудка; люди говорили, смеялись, восклицали; кафе и магазины уже открылись и начинали суетиться. Город жил. Да, вампир обычно днём должен не высовываться наружу, но как можно пропустить это? Как можно пропустить саму жизнь? Каждое воскресенье, если не было дел, Виктория обязательно утром выбиралась в город, проходила пару кварталов и заглядывала в маленькую пекарню. Это был её маленький ритуал, крошечный протест против кровавой природы. Не обязательно было есть, можно было любоваться на город через витрину, слушать переливчатую музыку и вдыхать ароматы свежей выпечки. Но сегодня день был особенный. – Вот, значит, где твоя пекарня, – раздался голос за спиной Серас. В этот раз вместе с ней пошёл Пип. Мужчина в объёмном оливковом свитере и простых потёртых джинсах внимательно разглядывая сиреневую вывеску «Lavande». Впервые Виктория решила разделить с кем-то свой маленький утренний ритуал. И теперь девушка с замиранием сердца, заглядывала Бернадотте в глаза, надеясь узнать реакцию. – Ну чего застыла? Пошли в твою «Лаванду», – улыбаясь, сказал Капитан и потрепал девушку по макушке. Он всё ещё был очень сдержан. Маленький колокольчик на двери мелодично звякнул – они вошли в пекарню. Небольшое помещение встретило гостей приятной тягучей музыкой и ароматом свежей выпечки и кофе. Серас и Бернадотте встали перед витриной. Очень близко друг к другу – пекарня была уютная, но очень маленькая. Обоим было неловко. Виктория усиленно разглядывала витрину, выбирая десерт. А Пип как не старался сосредоточить взгляд на булочках, всё равно возвращался к девушке. От нее веяло прохладой чем-то апельсиново-дразнящим и карамельно-сладким. – Давай… Я приготовлю тебе завтрак сам? Как у меня на Родине? – произнёс Капитан, чуть отстранившись. Виктория, наконец, повернулась и встретилась с ним взглядом. Щёки порозовели. – Давай… – промямлила она. – А нам продуктов хватит? – добавила девушка. Пип окинул взглядом витрину и холодильник. – Здесь есть, всё, что нужно, – подытожил Капитан. Капитан с неожиданной осведомленность ю выбрал пару банкетов, клубнику, маскарпоне и кремчиз. – А у вас продаётся кофе? Не напиток, а в зёрнах? – спросил Бернадотте у молодой продавщицы. – Да. Помолоть? – спросила она. – Спасибо. Под фильтр пожалуйста, – ответил Пип. Для Виктории это звучало так, словно мужчина начал говорить на инопланетном. Они вернулись в поместье по городской аллее, когда город уже окончательно проснулся. Машин стало больше, а к ним подтянулись и велосипедисты, которые время от времени пролетали мимо, взметая рыжие листья. Бернадотте и Серас подошли к простенькой, но крепкой деревянной двери. Капитан на мгновение замешкался, выуживая ключи из кармана джинсов. А Виктория, осознала, как именно Пип будет готовить завтрак. Ведь это не общая кухня, это его апартаменты. По спине пробежал холодок – девушку охватила лёгкая нервозность. Наконец, Пип нашёл ключи и открыл. Кажется, сам Капитан тоже не до конца осознавал, что именно предлагал. И сейчас он понял, что привёл Викторию первый раз к себе. Без приготовления. Конечно, свинарника в его жилище не было, но почему-то всё равно чувствовалась неловкость. Виктория переступила порог и вошла. Перед ней предстала небольшая комната. В городе такое назвали бы квартирой-студией. В дальнем углу, так чтобы с нее можно было видеть окно, была кровать. Спальное место было чуть небрежно застелено клетчатым покрывалом. На подушке лежала розовая футболка и серые шорты. Над кроватью на стене висел слегка потрепанный французский флаг. Небольшой стеллаж с книгами и дисками. Над ним на темной ткани коллекция ножей, видавших виды. На противоположной стене висела большая карта, с отмеченными горячими точками, в которых он побывал с отрядом. В некоторых местах к карте были проколоты фотографии. В углу Виктория за кожаным потёртым креслом примерила гитару. На низком журнальном столике лежалаэи пачка сигарет, пепельница, пропуск «Хеллсинг» и стоял стакан – кажется, не мытый. Кухня была маленькая – только самое необходимое. Плита на одну конфорку, два шкафа, столешница и чайник. Пип неловко прошёл к кровати и, смяв футболку с шортами, спрятал их под подушку. Чем больше Виктория осознавала, что находится в его личном пространстве, тем сильнее её щёки краснели. Пип водрузил пергаментный пакет на маленькую столешницу и щёлкнул выключателем чайника. Взял маленький магнитофон, который стоял на полке и включил. По комнате, пахнущей табаком, кофе и мужским шампунем, разлилась приятная мелодия: «Parle, c'est si beau quand on parle Parle au ciel et aux étoiles Pars, c'est si beau quand on part Part tellement haut que l'on perd de vue la Terre Suis-moi, là où je suis sourd Suis moi, et si j'y suis pas Suis moi, là où niche l'hibou Suis moi, on y est ou presque Suis moi, là où rien ne presse Suis moi, et v'là qu'nous y voilà…» Виктория застенчиво расположилась в кресле, а Бернадотте стянул с себя свитер через голову и, оставшись в белой футболке, начал готовить. Девушка блуждала взглядом по комнате: несколько военных медалей, старый рюкзак со значками в углу, кажется, под кроватью армейские ботинки. – То, что так завтракают все французы – это, конечно, стереотип. Но многие, действительно, предпочитают лёгкий быстрый сладкий завтрак. А ещё это красиво. «L’art de vivre» и всё такое…– Пип готовил и говорил. Так он мог нервничать и суетиться чуть меньше. – Л’ ар де что? – переспросила Виктория. – L’art de vivre – искусство жить. Это про умение смаковать обыденность, – объяснил Капитан намазывая на чуть подсушенный багет маскарпоне. В комнате запахло клубникой, а мелодия всё продолжала литься. Виктория не понимала слов, но ей нравилось. Песня была такой воздушной и наивной. – О чём эта песня? – спросила Серас. – А… Ну… она поёт о доверию жизни, о следовании за своей мечтой, не взирая на неизвестность… Наверное, про «жить здесь и сейчас» в общем… – ответил Пип и задумчиво взъерошил волосы на затылке. – И так… ваш завтрак, мадемуазель, – с этими словами Бернадотте поставил перед Викторией тарелку с багетом, намазанным маскарпоне, поверх которого лежали аккуратные ломтики клубники. Следом Капитан принёс чашки с ароматным кофе со сливками. Виктория обхватила обеими руками кружку и поднесла к носу, вдыхая аромат. На носу девушки осталось белое пятнышко от сливок. – Такие завтраки устраивал мой дед, когда к нему приходила его дама сердца, – сказал Пип. – Дед у меня был шикарный. Он каждый день ходил в строгих брюках, белой рубашке и жилете, но расстёгнутом. Обязательно повязывал атласный шейный платок и надевал армейский берет. Но в эти дни он особенно готовился, – продолжал Капитан, отпивая из своей чашки. – Дама сердца? Твоя бабушка? – спросила Виктория. Бернадотте впервые рассказывал о своей семье. – Нет. Бабушки я не помню, возможно, она умерла, когда я был совсем маленький. Или до моего рождения… Да и дед не особенно о ней говорил… А это именно его дама сердца. Очень элегантная пожилая женщина с короткой стрижкой. Даже в своем возрасте она приходила на каблуках и, кокетливо поправляя полы маленького черного платья – как у Шанель – усаживалась в кресле у нас на веранде, – Пип рассказывал и словно смаковал свои воспоминания. – Ты сказал про деда. А родители? – поспешила с вопросом Серас. Поняла что забегает вперёд и, возможно, туда, куда не следует. Но слова уже были сказаны. Но Капитан не сердился. – Меня воспитал и вырастил дед. Мой отец погиб в бою в Колумбии, пытаясь заработать на семью. Он тоже был наёмником, а мать как раз была беременна мной. Маму я не помню. Её не стало, когда я был совсем маленьким. Так что у меня был только дед. Но какой! – в словах мужчины звучала светлая грусть. – А та женщина? Ты с ней ладил? – спросила Виктория, откусывая хрустящий багет. – Мы с ней сохраняли нейтралитет. Мы были вежливы, но далеки друг от друга. Я всегда спешил закончить завтрак и не быть свидетелем их романа. А она часто приносила мне лаконичные леденцы. Уж не знаю, где она их брала… Но скажу честно, лакрица – это отрава для ребёнка. Отвратительный вкус! – сказал Бернадотте и рассмеялся. Виктория тоже сначала улыбнулась. Но смех Капитана был так заразителен, что девушка тоже начала смеяться. Они смеялись, а магнитофон пел: «S'pâme C'est si beau quand on s'pâme (C'est si beau quand on s'pâme, si beau quand on s'pâme) D'être si beau ici-bas».