Тысяча ночей: на перекрёстке

Кабинет психолога пах сушёными травами - лавандой, ромашкой, чем-то ещё, чего Тия не могла опознать. Акико-сан ждала её в кресле у окна, с блокнотом на коленях. Взгляд - сквозь щель между шторами, туда, где таял вечер: долгий, зимний, с фиолетовыми тенями и редкими снежинцами, которые не долетали до земли. - Садитесь, - кивнула она на стул напротив. Тия села на жёсткий стул, выпрямила спину. Пальцы замерли на коленях, сцепленные в замок - будто она боялась, что руки начнут дрожать, если их не удержать. - Сегодня я хотела бы поговорить о ваших принцессах, - начала Акико-сан. - Что вы чувствуете, когда представляете их? - Я не боюсь. - Мне кажется, вы лукавите. Тия помолчала. - Страх, - ответила она тихо. - Конкретнее. - Они - часть меня. Я не могу от них отказаться. Но я боюсь, что они снова… вырвутся. Что я не смогу их остановить. - Вы уже останавливали. - Один раз. - Тия подняла голову. - А если в следующий раз не получится? Акико-сан отложила ручку, подалась вперёд. Свет лампы упал на её лицо, высветив мелкие морщинки у глаз. - Вы боитесь, что Тёмная не послушается. Что печати не сдержат её. Что вы не справитесь. - Да. - Печати - это бумага и чужая воля. Они не вечны. Но и вы - не та, кем была в том храме. Вы учитесь. Вы говорите о страхе - уже с кем-то, не держите в себе. Тия опустила глаза. - Вы боитесь не только за других, - тихо сказала Акико-сан. - Вы боитесь себя. Что внутри вас живёт что-то, что вы не можете контролировать. Что, когда вы перестанете сжиматься в комок, оттуда вылезет нечто… разрушительное. - А если это правда? - А если нет? - психолог чуть наклонила голову. - Почему вы верите только в худший сценарий? - Потому что я реалистка. - Реализм без надежды - это пессимизм, Тия-сан. - Голос психолога был мягким, но в нём сквозила металлическая нотка. - Вы боитесь принцесс. Но они - не враги. Они - ваши эмоции. Злость, страх, желание защищать, желание разрушать. Всё, что вы запрещали себе годами. - Я не запрещала. - Нет? - Акико-сан чуть наклонила голову. - А Рэйко? А клан? А «не позорь семью», «улыбайся», «терпи»? Но этого всего теперь нет. Тия замолчала. В груди что-то шевельнулось - не боль, не злость, а скорее трещина в давно застывшей ледяной корке. Сквозь неё пробивался слабый, неуверенный свет. - Вы учились не чувствовать, - продолжала психолог. - Потому что чувства мешали выживать. Но они никуда не делись. Они копились. И нашли выход через принцесс. - И что мне теперь? Чувствовать всё, что накопилось? - Постепенно. Не всё сразу. - Акико-сан взяла чашку, отпила крошечный глоток. - Начните с малого. Разрешите себе злиться, когда кто-то переходит границы. Разрешите себе бояться, не стыдясь страха. И разрешите себе прощать. Себя в первую очередь. - За что? - За то, что вы не совершенны. За то, что вы человек. Вы не хотите себе признаваться, что у вас есть тёмная сторона, - мягко сказала Акико-сан. - Это нормально. Все мы боимся того, что внутри. Но отрицание только усиливает страх. - Что мне делать? - голос Тии дрогнул. - Признать, что она - часть вас. Не враг, не чудовище. Просто - часть. С которой можно договориться. - Она не слушается. - Потому что вы не слушаете её. Вы запрещаете себе злиться, бояться, уставать. А она - это всё ваше подавленное. Она вырывается, когда вы уже не можете держать себя в руках. Тия опустила глаза. Татуировки на запястьях в полумраке казались не чёрными, а серыми - как лепестки, потерявшие цвет. - Дед говорил, что с ней нужно договариваться. Не подавлять, а направлять. - Мудрый человек. - Он умер. - Тия подняла голову. - И я осталась одна. С ними. С ней. - Теперь вы не одна. Вы можете говорить о ней с Ёсидой-сэнсэем. Со мной. С друзьями. - Они не поймут. - А вы пробовали? Тия не ответила. - Попробуйте, - сказала Акико-сан. - Не сразу. По одному слову. Вы удивитесь, как много могут принять те, кто вас любит. Тия посмотрела на свои ладони. Татуировки - бледные, почти прозрачные. И вдруг ей показалось, что под кожей, там, где дремали принцессы, что-то чуть шевельнулось. Не угроза. Не боль. Скорее - вопрос. «Ты правда готова?» - без слов, одним только смутным теплом. - А принцессы… они простят? - спросила Тия. - Они - вы, Тия-сан. Вопрос не в том, простят ли они. Вопрос в том, простите ли вы себя. Она медленно кивнула. В груди, там, где только что была трещина, теперь разливалось что-то зыбкое, но живое. Тия вышла из кабинета с тяжёлой головой и странным чувством в груди - не облегчения, но чего-то похожего на первый луч после долгой ночи. В коридоре она задержалась у окна. Снег всё падал - невесомый, почти нереальный. Кто-то из учеников слепил снеговика у входа. Шарф у него был красный - чей-то, наверное, старый. «Начать с малого», - повторила она про себя. И пошла в тренировочный зал. Гето ждал её у входа. В руках - две катаны: его тренировочная и её новая, без имени, без характера. - Опоздала, - сказал он. - Разговаривала с психологом. - Она взяла меч. - Говорили о страхах. - И как? - Сказала, что я боюсь себе признаться, что Тёмная - это я. Гето кивнул, не удивляясь. - Она права. - Ты тоже так думаешь? - Я думаю, что ты боишься своей силы. Не потому, что она злая. Потому что она большая. Протянул катану. - Начнём. Зал был пуст - только они, манекены у стен, свет ламп под высоким потолком. Тия сделала разминку, подняла клинок. - Сегодня без правил? - спросила она. - С правилами. До первого касания. Без техник. - Скучно. - Эффективно. Они начали. Гето был быстрее. Не намного - Тия видела это, чувствовала, как его клинок скользит в миллиметре от её плеча, как он удерживает силу, не давя, не поддаваясь. Он учил её - не хвалил, не ругал, просто поправлял. - Поворот корпуса. - Выпад длиннее. - Дыши. Тия злилась. Не на него - на себя. Тело не слушалось, катана жила своей жизнью, чужой, неудобной. Она промахивалась, опаздывала, открывалась. - Хватит, - сказал Гето после получаса. - Ты злишься. - Нет. - Врёшь. - …Да. - На кого? - На себя. На клан. На то, что я не могу даже меч держать как раньше. Гето опустил катану. - Ты можешь. Просто тебе нужно время. - У меня нет времени. - Есть. Ты жива. Ты здесь. Ты тренируешься. Всё остальное - наживное. Тия, ты устала. - Я должна привыкнуть. - Не за один день. Он опустил клинок, забрал у неё катану, поставил обе к стене. Тия стояла, тяжело дыша, волосы выбились из хвоста, на лбу - испарина. - Ты слишком давишь на себя, - сказал Гето. - Откуда ты знаешь? - Потому что я смотрю. - Он подошёл ближе, взял её за запястье, провёл пальцем по бледной татуировке. - Ты пытаешься заставить принцесс проснуться. Или доказать, что можешь без них. - И то, и другое. - Не надо ни того, ни другого. - Что тогда? - Просто быть. Здесь. Сейчас. - Он не отпускал её руку. - Ты не обязана быть сильной каждую секунду. Тия подняла голову. Гето стоял близко - слишком близко. Она видела тени у него под глазами, след от старого шрама на скуле, серьгу-аметист, которая чуть качнулась, когда он наклонил голову. - Сугуру… - начала она. Он молчал. Смотрел. В его взгляде было что-то, от чего сердце пропустило удар. - Я хотел сказать… - начал он. Дверь зала с грохотом распахнулась. - Тия! Ты здесь! - Годжо влетел внутрь, запыхавшийся, с красными от мороза щеками, и замер. Увидел их - близко, руки переплетены. Увидел, как быстро Тия отшатнулась. Как Гето опустил глаза. На секунду в зале повисла тишина. Годжо перевёл взгляд с одного на другую. Улыбка сползла с его лица. - Я… - он запнулся, провёл рукой по волосам, - не вовремя? - Сатору… - Тия шагнула к нему. - Мы просто тренировались. - Я вижу, - ответил он. Голос был ровным, но в нём слышалась натянутая струна. - Тренировались. Без мечей. Держась за руки. - Сатору, - теперь подал голос Гето. - Не надо. - Что «не надо»? - Годжо усмехнулся - криво, непривычно. - Я не слепой и не дурак. Вы тут… - он махнул рукой, не закончил. Тия подошла к нему, взяла за руку. Он не отстранился, но и не сжал в ответ. - Сатору, - сказала она тихо. - Сядь с нами. - Куда? - Сюда. - она потянула его к скамье у стены. Гето уже сидел, отвернувшись, сжимая в пальцах свою катану. Годжо не сопротивлялся. Сел - тяжело, будто устал больше, чем показывал. Тия опустилась рядом. Между ними - воздух, холодный, колючий. - Вы оба мне дороги, - сказала она, глядя прямо перед собой. - По-разному. По-своему. Я не выбираю. И не буду выбирать. - Я не просил выбирать, - буркнул Годжо. - Ты просил не врать, - ответила Тия. - А я не вру. Гето молчал. Но потом протянул руку, положил поверх их сплетённых пальцев. - Ты сказала «оба», - тихо произнёс он. - Я услышал. Годжо дёрнулся, но не убрал ладонь. Посмотрел на Гето, потом на Тию. Выдохнул. - Ладно, - сказал он. - Ладно. - Помолчал. - Но если ты его обнимешь, а меня нет - я обижусь. - Договорились, - ответила Тия. И на секунду - только на секунду - они сидели так, втроём, соприкасаясь пальцами, дыханием, невысказанными словами. Потом Годжо отстранился, хлопнул себя по коленям. - Так, - сказал он слишком бодро. - Я вообще-то не просто так пришёл. Он порылся в кармане куртки, достал маленький бархатный мешочек. Протянул Тии. - Это тебе. - Что это? - Открой. Тия развязала шнурок, высыпала на ладонь содержимое. Две заколки - маленькие, изящные, с белыми лилиями и синими незабудками, переплетёнными серебряными стеблями. - Я заказал их ещё до всего этого, - сказал Годжо, отводя взгляд. - Думал, вручу на помолвку. Не на ту. На н... другую. Но… - он кашлянул. - Короче. Дарю сейчас. Как символ новой жизни. Без клана, без старых дурацких правил. Тия смотрела на заколки. Белые лилии - чистота, холод, изящество. Синие незабудки - память, верность, надежда. - Лилии… - сказала она тихо. - Они напоминают мне Гето. Годжо скривился - шуточно, по-дурацки, но в глазах мелькнула тень. - А незабудки? - Тебя, - ответила Тия. - Потому что ты не даёшь забыть, что я не одна. И тут же внутри всё сжалось. «Зачем я это сказала?» - пронеслось в голове. - «Теперь он подумает… что? Что я сравниваю их? Что выбираю?» Она почувствовала, как кровь прилила к щекам. Но одновременно - странное облегчение. Словно признание вслух сделало правду менее страшной. Белые лилии - его тихая грусть. Синие незабудки - его шумная верность. И оба - здесь. Рядом. Годжо надулся, отворачиваясь, но уши у него покраснели. - Ладно, - буркнул он. - Сойдёт. Гето посмотрел на заколки, потом на Тию. - Красивые, - сказал он. И улыбнулся уголками губ. Тия провела пальцами по лепесткам - белые лилии, синие незабудки. Металл ещё хранил тепло его ладони, хотя Годжо уже убрал руку. - Надо бы их примерить, - сказала она, скорее себе. Потом вдела заколку в волосы - прямо так, не глядя в зеркало. - Идёт? - спросила она. - Идёт, - ответил Годжо. - Идём, тут холодно. Они вышли из тренировочного зала. Коридоры академии уже тонули в сумерках - лампы ещё не зажгли, и тени тянулись по стенам длинными языками. Тия не заметила, как стемнело окончательно. В общежитии их встретил запах риса и жареного лука - Сёко уже хозяйничала на кухне. Она уже накрыла на стол - рис, суп, нарезанные овощи, заварочный чайник с мятой. Увидев их компанию, подняла бровь. - Что за похороны? - Никаких похорон, - ответил Годжо, плюхаясь на стул. - Мы мирились. - С кем? - Друг с другом. - А надо было? - Надо. Сёко покачала головой, налила всем чаю. За ужином говорили о пустяках - о фильмах, о новичках, о том, что в академии скоро будет вечеринка в честь какого-то древнего праздника. Тия слушала, поправляя новую заколку в волосах. Белые лилии и синие незабудки холодно блестели в свете лампы. - Красивые, - заметила Сёко, взглянув. - Годжо подарил? - Да. - Он у нас романтик. - Он у вас дурак, - поправил Годжо. - Кто бы говорил. Сёко откинулась на спинку стула. - Завтра воскресенье, - сказала Сёко, когда тарелки опустели. - У кого миссии? - У меня выходной, - отозвался Годжо. - У меня тоже, - добавил Гето. - У меня - тем более, я под надзором. Терапия утром, но потом свободна, - кивнула Тия. - Тогда зачем сидеть в четырёх стенах? Давайте позовём первокурсников, - предложила Сёко. - Хайбару, Нанами. И третьекурсниц. Мэй Мэй и Утахиме, если захотят. Или просто кто будет. - Мэй Мэй - странная, - заметил Годжо. - Все мы странные. - Я нормальный. - Спорно. - А не много нас? - Чем больше, тем веселее. Тия посмотрела на друзей. Годжо уже строил планы, размахивая ложкой: «Я знаю одно классное кафе с вафлями». Гето слушал, кивал, иногда вставлял едкие замечания. Сёко записывала список в блокнот. - Я пойду, - сказала Тия. - Все пойдут, - отрезала Сёко. - И без возражений. - Я и не собиралась возражать. Она улыбнулась - не широко, но искренне. Внутри, там, где ещё недавно была пустота, прорастало что-то маленькое, зелёное. Она поднялась, подошла к окну. За стеклом - снегопад, крупные хлопья, медленно падающие в темноту. - Завтра будет хороший день, - сказала она. - Откуда знаешь? - спросил Гето. - Не знаю. Но хочу верить. Годжо подошёл, встал рядом. - Тогда будем верить вместе. Тия смотрела на своё отражение в стекле. Усталое, но живое. С заколкой, которую подарил Годжо. Что напоминала о Гето. «Наверное, это и есть новая жизнь, - подумала она. - Не знать, что будет. Но идти вперёд». За спиной Сёко мыла посуду, Гето вытирал тарелки. Перед сном Тия сидела на кровати, сжимая в ладони одну из заколок. Белая лилия. Синяя незабудка. «Новая жизнь, - подумала она. - Без клана. Без старых правил. С ними». Она убрала заколку в шкатулку - туда, где лежали письма, старый рисунок Хаято и та, первая, с паучьей лилией. «Однажды, - подумала она, закрывая крышку. - Однажды я смогу носить их все». За окном падал снег. Завтра будет новый день.