Когда мы не знали

Утро ясности не добавило. Когда первые лучи просочились сквозь щели бордового балдахина, соседняя половина кровати уже пустовала. Простыни остыли, но все еще хранили тот запах табака и сладости карамели, который теперь ассоциировался у Ремуса с чем-то приятным. Он ткнулся в них носом, неосознанно желая побыть в этом ощущении подольше. Люпин лежал в одиночестве, а в голове беспрерывно крутились мысли о том, была ли та ночная близость реальностью или же его сознание, измученное лихорадкой, просто выдало желаемое за действительное? Ответ пришел за завтраком. Сириус включил Бродягу на полную мощность. Договоренность о молчании повисла между ними сама собой. Ни слова за завтраком, ни дружеских переглядок. Его смех гремел над гриффиндорским столом, он с азартом обстреливал слизеринцев бумажными снарядами и картинно закидывал ноги на скамью. Он был безупречен в своем отрицании. Ремус наблюдал за ним через весь стол и чувствовал, как внутри закипает глухое раздражение. Хотя чего собственно еще стоило ожидать... — Лунатик, ну серьезно, почему ты вообще спал у него? — Питер, хрустя тостом, задал этот вопрос уже в пятый раз за утро. — Тебя же мадам Помфри должна была запереть в больничном крыле до самого обеда. А мы просыпаемся, и вы там… в узел завязаны. Ремус почувствовал, как к горлу подступает паника. Он уткнулся в свою тарелку, не зная, куда деть глаза. — Я… мне просто стало плохо, — голос прозвучал глухо, выдавая хозяина красными кончиками ушей. — Его кровать была ближе всего к двери. Не хотел поднимать шум и будить всех. Джеймс, к счастью, не заметил в этой ситуации ничего выходящего за рамки мародерского кодекса. Для него мир был намного проще. Друзья помогают друзьям, а Сириус — это Сириус, он вообще лучший друг человека. — Да ладно тебе, Хвост, — Сохатый с размаху обрушил ладонь на плечо Ремуса. Удар пришелся точно по свежему шраму. Вспышка боли выбила воздух из легких, заставив Ремуса едва заметно качнуться вперед, но Джеймс уже сиял своей невыносимо бодрой улыбкой. — Главное, что наш Лунатик в строю. Без твоих конспектов мы бы загнулись от троллей. Ремус выдавил ответную улыбку, но его взгляд сам по себе метнулся обратно к Сириусу. Там, в конце стола, лучший друг уже увлеченно спорил с какой-то девчонкой, демонстративно не замечая разговора друзей. Он будто специально возводил стену из слишком громкого смеха и пустых разговоров. Шумный Сириус был ему знаком. Но он никак не вязался с тем Сириусом, который прошлой ночью шептал «красиво», касаясь его шрамов. Это была «блэковская» тактика: если проблема не признана вслух, значит, ее не существует. К вечеру спальня шестого курса превратилась в отдел магического беспорядка. Как всегда. Джеймс, оседлав стул задом наперед, сделал из центра их комнаты какой-то танцпол. Игрушечный медведь Питера под оленьей палочкой выбивали по дубовым доскам сухую дробь, яростно впечатывая пятки в пол. — Сохатый, больше огня! — орал Сириус. — Ну что ты за хореограф такой! Он буквально развалился на кровати Джеймса. Одна нога закинута на спинку, на губах красовалась беззаботная ухмылка. Питер подбадривал танцующую игрушку восторженным свистом, попутно уничтожая запас крекеров. Хруст набитого рта перебивал даже стук «чечетки». Ремус врос в дальний угол своей кровати. Тяжелый том «Истории магии» перестал быть книгой, превратившись в бумажный барьер, за которым можно было спрятаться от смеха. Тело ныло в такт ударам медведя по полу, но подобный мелкий дискомфорт был единственной связью с реальностью. Память о жарких объятиях окончательно потеряла свой цвет. Сладкий бред, который Ремус сам себе навязал и который теперь рассыпался под грохот мародерского веселья. Ремус изо всех сил заставлял свои глаза бегать по строчкам, но на деле не прочитал ни слова. Периферией он неосознанно ловил каждое движение Сириуса. Вот он откидывает назад прядь волос, вот он задыхается в очередном приступе смеха, подначивая Джеймса добавить мишке «стриптизности», что бы это ни значило. Блэк же, казалось, вообще забыл о существовании друга и прошлой ночи. Его безразличие было ощутимо, и Ремус чувствовал, как под ребрами, прямо там, где осторожные пальцы вчера накладывали бинт, начинает ныть не физическая рана. — А ты что думаешь, Лунатик? — вдруг выкрикнул Джеймс, вскидывая голову и прерывая свои дурачества. — Чего притих? Ремус вздрогнул, едва не уронив тяжелую книгу на колени. Он посмотрел на Джеймса и тут же неизбежно столкнулся с любопытным взглядом Сириуса. Сириус, словно только и ждал какой-то «команды» или повода, подорвался с места одним пружинистым движением, в два счета преодолел расстояние между кроватями и обрушился на матрас Ремуса. Старые пружины жалобно взвизгнули. — Хватит киснуть! — бросил он, бесцеремонно ввинчиваясь в личное пространство. Он привалился боком, закинув руку на шею Ремуса... Конечно, это было всего лишь привычным жестом «липучего щенка», не знающего границ. Его ладонь легла на плечо, пальцы запутались в воротнике рубашки, а сам Сириус уткнулся носом куда-то в область его уха, с фальшивым интересом вглядываясь в мелкий шрифт учебника. Раньше Ремус бы никак не отреагировал или бы наигранно поворчал, а теперь боялся даже вздохнуть. Удивительно, что еще несколько часов назад этот человек демонстративно не замечал его существования, а теперь снова лез обниматься, как ни в чем не бывало. «Ты либо будь рядом, либо уходи совсем», — хотелось прорычать Ремусу, но он крепче сжал книгу. Непредсказуемость и двойственность Сириуса всегда была частью его личности, но сегодня она жалила сильнее обычного. Ремус чувствовал себя как подопытный в странном эксперименте. Сколько раз его можно сначала согреть, а потом выставить на мороз, прежде чем он окончательно взвоет? — Полегче, Бродяга, — проворчал Ремус, и на этот раз в его голосе было больше настоящей усталости, чем притворной досады. — Я вообще-то пытаюсь учиться. — Он прав, Лунатик. Бросай это дело, — Джеймс кивнул, подкрепляя слова Сириуса обезоруживающей улыбкой. — Выдохни уже. Внутри у Ремуса все завязалось в узел. Ему хотелось проскулить, что «выдохнуть» — это последнее, что ему сейчас нужно, потому что, когда он не занят учебой, все его существование сужается до одного человека и его легкомысленного поведения. И до того места, где горячее бедро Сириуса прижимается к его собственному. Питер, до этого увлеченно шуршавший пакетом, вдруг затих. Он смотрел на них, переводя взгляд с положения Сириуса на сосредоточенное лицо Люпина. В его выражении читалось очень много вопросов. Без вариантов он чувствовал, что в комнате изменилась атмосфера, но не мог нащупать причину. Он что-то перебирал в своей голове. Возможно даже пытался сопоставить утреннюю сцену и вечерним «нападением», но благоразумно держал догадки при себе. — Ладно, — выдохнул Ремус, окончательно сдаваясь. Он опустил книгу на одеяло. Притворство с треском провалилось. Между ними не осталось барьера. Но триумф Джеймса смыло в одно мгновение. Он осекся на полуслове, когда взгляд зацепился за клочок пергамента на тумбочке. В глазах вспыхнул блеск, который не предвещал ничего хорошего для всех, кто ценил тишину. — Черт! — воскликнул он, резко выпрямляясь. — Совсем вылетело из головы. Я же обещал Лили… Она сегодня в библиотеке так на меня посмотрела, вы бы видели! Джеймс рванулся к столу. Его движения стали порывистыми, локти разлетались в стороны, сметая лишние бумаги. — Погодите, парни, мне нужно сосредоточиться. Если я не выплесну это на бумагу сейчас, пока помню каждый изгиб ее бровей, я просто взорвусь. — О Мерлин, началось, — Питер с театральным стоном рухнул на спину, раскинув руки. Джеймс вгрызся пером в пергамент. В спальне воцарилась тишина, которую нарушал только нервный скрип и тяжелое сопение Питера. Сириус, только что сиявший от маленькой победы над «Историей магии», вдруг потух. Веселая небрежность сменилась холодным напряжением. Пальцы на больном плече Ремуса сжались, сминая ткань рубашки и впиваясь в кожу. Ремус только пискнул, не смея даже возразить. Сириус сейчас злился. Это было его детское неумение делить внимание дорогих ему людей. Ремус знал, что, когда этот пес оказывался на втором плане, его ревность просыпается мгновенно. — Лили, — голос Сириуса превратился в едва слышное бормотание. Он глубже уткнулся носом в плечо Ремуса, прячась в изгибе его шеи, словно пытаясь слиться с ним, чтобы доказать самому себе, что не он один обделен вниманием Джеймса. Ремус неосознанно накрыл руку Сириуса своей. — Что с тобой, Бродяга? — так же тихо спросил он. — Ты же знаешь Сохатого. Для него это… — Я знаю, — перебил его Сириус. — Просто бесит. Все вокруг меняется, а я… не успеваю. Будто все куда-то бегут, находят кого-то… Ремус почувствовал, как в груди что-то оборвалось и сцепилось заново, но уже иначе. Пока Джеймс был замурован в своем письме, а Питер притворялся спящим, правда казалась единственным кислородом в душных мыслях, преследующих его с нежного дыхания на коже. — Тебе не нужно никуда бежать, чтобы найти кого-то, Сириус. В нормальном состоянии он бы прикусил язык. Он бы нашел остроумную метафору или просто понимающе промолчал, как делал годами. Но сейчас, когда в ребрах все еще ныла тупая боль, а бинты, наложенные Сириусом, казались единственным, что удерживает его от того, чтобы рассыпаться на части, слова вырвались сами. — Потому что у тебя всегда есть я. И для меня… — Ремус почувствовал, как закружилась голова, — ты никогда не был на втором плане. Ни после Джеймса, ни после кого-либо еще. Никогда. Ты на первом месте для меня. Тишина между ними зависла, хотя в метре от них Джеймс все еще агрессивно шуршал пером. Ремус тут же захотел зарыться под матрас. Как будто он только что разрушил удобное, безопасное «мы просто друзья»... Выложил карты, на которых не было ничего, кроме его собственной уязвимости. Сириус отстранился от плеча Ремуса настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. Растерянное удивление... В его глазах не было насмешки. Лишь пугающая пустота осознания. Он смотрел на Ремуса и видел его впервые. Не как «Лунатика», верного друга и надежного старосту, а как человека, который только что сделал себя беззащитным. — Лунатик… — хрипло выдохнул Сириус, и его пальцы дрогнули под ладонью Ремуса. — Ты сейчас… зачем это сказал? В этом вопросе было больше растерянности, чем злости. Он звучал как просьба: «забери это назад, мне слишком страшно в это верить». — Потому что это правда, — быстро ответил Ремус, выдерживая взгляд. Он знал, что сейчас рушит все или строит что-то новое, и отступать было некуда. Сириус разомкнул губы, чтобы что-то ответить. Возможно, привычно отшутиться. Однако слова не нашли выхода. Он просто продолжал смотреть на Ремуса, и в этом пронеслось больше, чем за все годы их дружбы. — Вы чего там? — Джеймс резко развернулся на стуле, победно размахивая исписанным пергаментом. — О чем шепчетесь без участия общественности? Сириус отпрянул мгновенно. Это было похоже на щелчок. Плечи расслабились, на лицо вернулась маска Бродяги, а губы растянулись в ухмылке. Ремус мысленно выдохнул от того, что этот момент прерван, но одновременно с тем в нем закралась какая-то режущая тоска. — Обсуждаем твой почерк, Сохатый, — бросил Сириус, но голос его слегка подрагивал. — Эванс его ни за что не разберет. — Эй! Ты должен меня поддерживать! — притворно возмутился Джеймс, уже вскакивая, чтобы продемонстрировать друзьям «шедевр». В общем веселье сейчас не участвовал только один. Питер медленно поднялся с подушек. Он больше не хрустел крекерами. Его маленькие глаза-бусинки впились в Ремуса, а затем переметнулись на Сириуса. Но... он ничего не сказал, в его молчании было слишком много понимания. Питер всегда чувствовал, когда в компании и между людьми менялась «атмосфера». — Сохатый, зачитай! — пропищал он. Безнадежный романтик, не заставив себя просить дважды, вскочил на кровать и, как на сцене Большого зала, принялся с выражением декларировать свои излияния к Лили. Спальню наполнил его звонкий голос, перемежающийся театральными паузами и смехом Питера, который хохотал в самых неподходящих местах, стараясь заглушить чужую неловкость. Ремус откинулся на подушку, чувствуя, как силы его покидают. Он ждал, что Сириус сейчас встанет и уйдет к Джеймсу, чтобы стереть этот неловкий момент из памяти. Но он не ушел. Сириус остался сидеть на самом краю кровати. И не вставил привычную колкость про «цветочные метафоры» Джеймса. Он бессознательно теребил край покрывала, и Ремус видел, как дрожат его пальцы. В нем ворочалось что-то пугающее своей новизной. — ...и в конце я добавлю: «Твой навеки, самый исправившийся грешник Хогвартса»! — провозгласил Джеймс, победно вскидывая пергамент. — Ну как? Питер восторженно вскочил, начав аплодировать. Сириус вздрогнул и обернулся к Джеймсу, выдавив подобие улыбки. — Потрясающе, Сохатый. Она точно закатит глаза не так сильно как обычно, — отозвался он, но в голосе не было азарта. Ремус закрыл глаза. Легкость, которая была между ними годами, умерла. Сириус впервые в жизни не знал, что делать с правдой, которую ему доверили.