Когда мы не знали

Сириус сидел на подоконнике, уткнувшись лбом в холодное стекло, и жадно затягивался дымом. Очередная сигарета. Он сбился со счета, какая именно за эту бесконечную ночь. Табак царапал горло, и Сириусу это нравилось. Телесный дискомфорт помогал отвлечься от того, что происходило внутри. Смотреть в окно было легче, чем вглубь комнаты. Там, за плотными бархатными занавесками, спала причина сегодняшних дуростей и бессонницы. Весь день Сириус провел в каком-то абсурде. Был показательно невыносимым. Как и всегда, в общем-то, но сегодня — в особенности. Он так старательно изображал «классического Бродягу», что к вечеру челюсти сводило от фальшивой лыбы. Он ввязывался в каждый спор в Большом зале, а потом и в гостиной факультета, умудрился схватить отработку у Филча за сущую глупость вроде той, когда он подставлял подножки третьекурсникам. В целом был занят чем угодно, лишь бы не зарываться в мыслях на виду у Ремуса. Сириусу было стыдно. Стыдно не перед профессорами или кем-то еще, не перед правильностью своих действий, не перед обнаженным телом лучшего друга. Серьезно. На все это ему было плевать с высоты Астрономической башни. Ему было стыдно перед самим собой. Сириус Блэк знал, как проявлять агрессию. Он знал, как ненавидеть и спорить. Эти эмоции были в нем с самого детства. За них можно было держаться как за безопасный и понятный спектр человеческих возможностей. Но то, что он почувствовал вчера… дурацкая слабость, от которой подкашивались ноги. К черту, Сириус запомнил, как его пальцы вдруг бессильно переплелись с тонкими пальцами Ремуса в какой-то обреченной, щенячьей нежности. Он запомнил жаркий, бестолковый комок из тяжелых одеял и тепла, в который они превратились до самого утра. Это не имело ничего общего с привычными нелепыми хлопками по плечу или дружескими объятиями в гостиной. Это было вторжение за те границы, которые Сириус никогда не открывал. Do you ever get the fear that you can't shift the tide That sticks around like something in your teeth Внутри все жгло. Сириус чувствовал себя так, будто с него заживо содрали кожу, выставив на всеобщее обозрение все то месиво из боли, которое он тщательно прятал под маской беззаботности. Он стоял в этой воображаемой крови, совершенно беззащитный. И виной всему был Ремус. Его тихий, вечно сомневающийся в себе друг. Он одним коротким «ты на первом месте» перевернул все. Буквально все. Сириус сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Этот страх застрял в нем, как заноза в пятке. Он ненавидел терять контроль. Контроль был единственным способом выживания. А Ремус отнял у него и это, даже не прикладывая усилий. Просто... Одно слово, один взгляд усталых глаз — и Сириус, гордый и непокорный пес, был готов ползти к его ногам и лично вручить поводок от своего ошейника. К тому же, растеряно сидя на краю чужой кровати, еще всем видом показал, что действительно готов. Сириус резко оттолкнулся от подоконника, пытаясь разорвать нахлынувшее оцепенение. Босые ступни мгновенно обожгло холодом каменного пола, но он едва это заметил. I dreamt about you nearly every night this week Если бы только он мог просто уснуть и не видеть... не чувствовать. Нет, его сон никогда не был чутким. Он умел спать в любых условиях. Его не мучила бессонница, даже когда в доме на площади Гриммо за стеной доносились истеричные крики матери. Сириус с детства выдрессировал себя отключаться, проваливаться в спасительную темноту, выстраивать вокруг сознания непроницаемую стену, за которой не было места жалости к себе. Но здесь... в Хогвартсе, эта защита давала сбой каждое полнолуние. Он просто не мог спать... беспокоился. Как и в минувшее полнолуние. Ночью, пока кровать напротив пустовала, спальня казалась невыносимо маленькой и удушающей. Сириус привык к определенному набору звуков: храп Джеймса, бормотание Питера, но главным было едва слышное дыхание Ремуса. Без него тишина превращалась в вакуум, который высасывал воздух из легких. Сириус лежал в темноте, считая минуты, пока в голове носились вопрос о том, все ли там в порядке. С его другом. Да. Тогда он почувствовал Ремуса. Еще до того, как скрипнула дверь, Сириус уловил его запах, будто был псом-ищейкой. В ту секунду, когда его друг, бледный, шатающийся от усталости, переступил порог, Сириус сильно зажмурился, вжимаясь в подушку и отчаянно притворяясь спящим. Это была его последняя линия обороны. Но… из-за грохота и чужого жалкого скулежа, Сириус не смог доиграть свою роль до конца. Потребность убедиться, что он жив и цел, пересилила панический страх быть уязвимым. Baby we both know That the nights were mainly made for saying things That you can't say tomorrow day «...для меня ты никогда не был на втором плане». Слова, сказанные интимным шепотом, теперь гудели в пустой черепной коробке. Ремус сказал это так просто, словно констатировал факт, и без задней мысли взял и уснул, оставив Сириуса с этим один на один. Завтра они снова будут Мародерами, несомненно. Снова будут обсуждать всякую ненужную фигню. Возможно, Сириус даже найдет силы нацепить на себя прежнюю маску. Или нет? Кончиками пальцев, едва дыша, он отодвинул край занавески. Ремус лежал на боку, мило подложив ладонь под щечку, и эта поза, такая детская и доверчивая, резанула по сердцу тупым ножом. В слабом лунном свете были видны наложенные бинты на предплечье, и сквозь марлю проступали алые пятна. Сириус почувствовал, как внутри все сжимается от нелепой сейчас нежности. Ему хотелось заорать, разбудить всех, разнести что-нибудь к чертям, чтобы хоть как-то выплеснуть эту энергию, которая не находила выхода. Но вместо этого он лишь смотрел и думал о том, что, если бы Ремус попросил его сейчас вырвать собственное сердце из груди и положить к нему на подушку, он бы сделал это не раздумывая. Have you no idea that you're in deep Но разве Ремус бы поверил ему? Человек, который обладал звериной интуицией и умением читать чужие эмоции как раскрытую книгу, оставался слеп, когда дело касалось его самого. Он жил в своем собственном аду, бережно взращивая внутри убеждение, что он обуза и монстр, которую друзья терпят из жалости или из глупого гриффиндорского благородства. И от этого осознания внутри Сириуса поднималась такая волна беспомощной ярости... Если бы Ремус только мог заглянуть в его голову… он бы увидел, что Сириус сам давно готов стать любым монстром, встать против всего мира, лишь бы защитить Лунатика. I'm constantly on the cusp Of trying to kiss you Расстояние между ними в этот момент было ничтожным. Сириус наклонился ниже, вдыхая запах его кожи. От Ремуса пахло чем-то родным. Он видел, как дрожат его ресницы во сне. Одно движение. Одно крошечное, невесомое касание губами теплого лба или уголка рта. Всего одно. И Сириус мог бы узнать ответ на вопрос, который жег его изнутри. Но он остановился. Мышцы свело судорогой сдерживаемого желания. Он не мог. Если он сделает это сейчас, пока Ремус крепко спит, все еще восстанавливаясь после адской ночи, проведенной в Визжащей Хижины... Если он поцелует его сейчас, когда Ремус слаб и не может ни ответить, ни отказать, он никогда себе этого не простит. Даже несмотря на признание... «Ты на первом месте». Он все равно не мог. Он был в состоянии лишь догадываться о смысле этих слов. Нужно было что-то, что было бы прямее и понятнее. Иначе это будет предательством той выстраданной честности, что возникла между ними за последние две ночи. I don't know if you feel the same as I do But we could be together if you wanted to Сириус выпрямился. Его трясло. Правда не совсем понятно от чего. От недосыпа, от адреналина или от невыносимого «если», которое теперь определяло всю его жизнь? Он не узнавал себя. Где тот Сириус, который брал от жизни все, не оглядываясь на последствия? Он привык, что все прогибается под его волю, но здесь его власть заканчивалась. Он отступил на шаг, потом еще на один. Заставив себя развернуться, он подошел к своей кровати и буквально рухнул на измятые простыни, даже не пытаясь раздеться или накрыться. Засыпая, Сириус думал о том, что, возможно, однажды найдет силы на честный разговор.