Когда мы не знали

Апрельский вечер в Хогвартсе просачивался в спальню Гриффиндора золотистым светом. Джеймс, вопреки привычке, не изводил пергамент дурацкими признаниями в любви. Он лежал на животе прямо на полу, расстелив огромную схему квиддичного поля. Вокруг него были разбросаны крошечные фигурки игроков, которые он передвигал кончиком палочки, заставляя их крутить сложные маневры. Он вычислял углы атаки для предстоящего матча со Слизерином. На лице застыло выражение фанатичной серьезности, которое появлялось только перед игрой. Такое поведение не только пугало первокурсников, но и заставляло замолчать даже Сириуса. Потому что быть капитаном команды означало ответственность за каждого. Он не имел права проиграть. Особенно Слизерину. Питер устроился на своей кровати, превратив ее в подобие мастерской. Поджав под себя ноги, он сосредоточенно копался в капризных детальках навозной бомбы, которую они планировали испытать на следующей неделе. На лбу Хвоста красовалось жирное черное пятно, и он только сильнее размазывал его, вытирая пот. Питер знал, что он не так силен и не так гениален, поэтому он вкладывал всю свою душу в эти мелкие, грязные детали их общих шалостей. Ему было жизненно важно чувствовать себя полезным. Ремус сидел за столом, сгорбившись так сильно, что кончик его носа почти касался учебника по Древним рунам. После полнолуния прошло всего несколько дней, мир все еще казался ему состоящим из острых углов и слишком громких звуков. Кости ныли, а новые раны надрывало при каждом вдохе. Но Лунатик был верен себе. Пропустить домашнее задание означало признать поражение перед своей «пушистой проблемой». Если он перестанет учиться, если позволит боли взять верх хотя бы на вечер — это будет билет в никуда. В висках пульсировала тупая боль. Он судорожно вздохнул, пытаясь сосредоточиться на переводе сложного стиха, но руны плыли перед глазами, превращаясь в насмешливые закорючки. Рука, ослабевшая от недавней лихорадки, задрожала. Перо, заправленное свежими чернилами, сорвалось. По пергаменту, поверх кропотливо выведенной связки рун, расплылась безобразная, жирная клякса. В груди поднялась волна раздражения. Не на руны. На себя. На свою никчемную, разваливающуюся тушку. Это был уже третий лист. Третий! Ему казалось, что если он не справится с этим простейшим заданием, если признает свое бессилие перед парой символов на пергаменте, то все. Его тщательно выстроенная «нормальная» жизнь, за которую он цеплялся зубами и когтями, рассыплется в прах. Останется только кровать в больничном крыле и жалость мадам Помфри. Скрипнула кровать. Ремус не оборачивался, но по звуку чуть ленивых шагов он понял, кто подошел. Сириус никогда не спрашивал разрешения. Он просто бесцеремонно отодвинул стопку тяжелых книг, едва не уронив «Словарь рун», и запрыгнул на край стола. Он вторгся в личное пространство Ремуса с раздражающей сейчас естественностью, которая была присуща только ему. Будто между ними никогда не было неловкости. После того признания — слов, которые теперь казались Ремусу либо роковой ошибкой, либо несбыточным сном — они так нормально и не говорили. Шанса остаться наедине не предоставлялось: Джеймс и Питер постоянно были рядом. Но Ремус не был дураком. Он видел, что Сириус сам делал все, чтобы этого шанса не возникло. Он бегал за Джеймсом липучее обычного, сыпал шутками без остановки, забивал любую пустоту громким смехом. Будто боялся, что в тишине Ремус начнет задавать вопросы о чувствах или что-то вроде того. Сириус Блэк, который не боялся ничего, трусливо бежал от одного серьезного разговора. — Опять мучаешь эти несчастные книжечки? — негромко спросил он. Его голос, обычно звонкий и резкий, сейчас прозвучал странно интимно. Ремус не поднимал глаз, в упор рассматривая кляксу, медленно впитывающуюся в волокна пергамента, превращаясь в черное пятно, похожее на дыру в пространстве. — Мне нужно закончить, Сириус. Завтра Бабблинг будет проверять, а я... — Бабблинг — зануда. Она ценит аккуратность больше, чем смысл, — фыркнул Сириус. Он потянулся за пером, и Ремус инстинктивно дернулся, пытаясь удержать его. Он не хотел, чтобы Сириус видел, как дрожат пальцы. Это была последняя черта надежды — его право справляться самому, даже если сил не осталось. Но Блэк был настойчивее. Он перехватил запястье, и на мгновение мир для Ремуса сузился до точки касания. Это не было случайностью. Сириус не отпустил сразу. Его горячая ладонь накрыла ледяные пальцы Ремуса, чуть сжимая их. Это был жест одновременно властный и отчаянно нежный, словно Сириус пытался буквально влить в него часть своего неисчерпаемого спокойствия. Ремус почувствовал, как жар прилил к щекам. Он боялся пошевелиться. Боялся, что если сейчас вдохнет глубже, Сириус все поймет. Он сидел не дыша, пока друг наконец не забрал перо, проведя пальцами по его костяшкам — случайно или намеренно, Ремус не мог понять. Сириус никогда раньше не помогал с уроками. Это просто не вписывалось в его образ. Он мог пропустить половину лекций, рисовать непристойные карикатуры на полях конспектов и играть в плюй-камни под носом у Макгонагалл. Но когда дело доходило до экзаменов или контрольных, он выдавал результаты, от которых у преподавателей дергались глаза. «Природный дар», — с легкой завистью говорил Джеймс. «Чистое везение и наглость», — привычно думал Ремус. Коротким взмахом палочки Сириус заставил кляксу впитаться обратно в кончик пера, очистив пергамент. «Зачем ты это делаешь?» — хотел спросить он. Но вместо этого тихо выдохнул и позволил себе маленькую слабость. — Тут ошибка в третьей строке, Лунатик, — голос Сириуса надорвался, потеряв свою обычную самоуверенную хрипотцу. Ремус с нарастающим изумлением заметил, как кончики ушей Блэка наливаются пунцовым. Это было так непохоже на него... Сириус, который мог голым броситься в Черное озеро на спор, сейчас не решался поднять взгляд. Он судорожно уставился в пергамент, будто там были записаны не древние руны, а собственные постыдные мысли. — В этом контексте у тебя вместо перевода стишка получится рецепт слабительного зелья. Полезно, если хочешь сорвать уроки, но Бабблинг юмора не оценит. — Не может быть... — Ремус подался вперед, забыв о боли в плече и о недавней неловкости. Инстинкт отличника на мгновение победил робость. — По правилам, если перед... — К черту правила, — перебил его Сириус, и в голосе, наконец, промелькнула знакомая искра бунтарства. Он начал быстро вписывать руны в чистовик. Его почерк был странным. Размашистым, местами кривоватым из-за того, что он писал на весу, примостившись на краю стола. Но для Ремуса в этом была своя эстетика. Наблюдая за Сириусом вблизи, наблюдая за тем, как тот сосредоточенно склонил голову, как кончик его языка высунулся от усердия, как длинные пальцы уверенно выводили руны, Ремус начал понимать правду. Сириус Блэк был умен. Умен ленивой, интуитивной умностью, которая схватывает суть за секунду и не снисходит до объяснений. Он просто делал. И сейчас он делал для Ремуса то, что тот ненавидел просить — помогал. — Ты пытаешься собрать их как конструктор, Лунатик. Ты не связываешь слова вместе. Видишь? Магия должна течь по кругу, а не биться в стену твоего перфекционизма. Ремус завороженно смотрел на движение чужой руки. В тусклом свете лампы пальцы Сириуса представлялись длинными и изящными, несмотря на появившееся на них пятна чернил. За пять минут он заканчивал то, над чем Ремус бился два мучительных часа. Сириус не задумывался ни на секунду. Он не листал справочники, не сверялся с таблицами склонений. Он просто знал. Блэк обладал пугающим типом интеллекта, который видел суть вещей сквозь их форму. Пока другие зубрили формулы, Сириус просто чувствовал. И это заставляло сердце Ремуса сжиматься в каком-то восторге. Сириус закончил последний изящный завиток и отложил перо. Он снова бросил на Ремуса короткий взгляд и тут же отвернулся. Красные пятна теперь горели не только на ушах, но и на скулах, делая его острые черты лица... мягче? — Готово, — сказал Сириус чуть хрипло. Кашлянул. Поправил воротник, будто ему было душно. — Теперь это тянет на «Превосходно», даже если Бабблинг встанет не с той ноги. — Как ты это делаешь? — выдохнул Ремус, глядя на друга с искренним недоумением. — Ты же даже учебник не открывал, что уж говорить о том, чтобы быть на лекции... Он хотел добавить: «Я видел, как ты рисовал усы портрету древнего мага, пока я конспектировал каждое слово. Откуда?» Но вопрос застрял в горле, потому что ответ пришел раньше, чем Сириус успел его дать. Блэк усмехнулся, но улыбка вышла какой-то неуверенной, он сам не хотел произносить то, что собирался сказать. — У меня было много свободного времени в детстве, Лунатик, — пожал плечами, стараясь выглядеть беззаботно. — Там ты либо учишься схватывать все на лету, либо... ну, скажем так, последствия бывают неприятными. Вдруг Ремус почувствовал, как в груди что-то болезненно сжалось. Он знал обрывки истории семьи Блэк. Какие-то крупицы. В частности жестокие требования чистоты крови. Сириус не говорил больше. Никогда и никому не говорил. Но сейчас Ремус впервые осознал цену этой «гениальности». Сириус был таким не потому, что ему везло. Не потому, что он был баловнем судьбы. А потому, что его ум был единственным оружием. Единственной стеной между ним и домом, где ошибки не прощали. Его мозг работал как идеально отлаженный механизм, созданный для того, чтобы никогда не ошибаться. Потому что цена ошибки была слишком высока. И теперь он использовал это, чтобы защитить Ремуса. От простой усталости. От дурацкого чувства неполноценности. К горлу подкатил ком. Ему захотелось сказать что-то важное. Огромное такое, чтобы Сириус понял: его не надо защищать. Что они равны. Что Ремус сам тоже готов быть для него защитой. Но все слова казались ничем. — Спасибо, — тихо сказал он. Сириус вдруг резко посерьезнел. Маска беззаботного дурака соскользнула, обнажив что-то тоскливое. На мгновение показалось, что он сейчас наконец заговорит о том, что повисло между ними после того признания. Он медленно потянулся к нему. Его руки сейчас действовали боязливо. Сириус аккуратно поправил воротник рубашки Ремуса, который некрасиво замялся под свитером. У Ремуса перехватило дыхание. Пальцы, чуть дернувшись, случайно скользнули по обнаженной коже на шее. Соприкосновение длилось не дольше секунды, но обоих прошило ощутимым разрядом. Для Ремуса, чьи чувства после трансформации были обострены до предела, это касание отозвалось гулом в ушах. Сириус резко отдернул руку. — Тебе не нужно делать все самому, Лунатик, — пробормотал он, глядя куда-то в сторону окна. — Мы же... ну, мы же для этого здесь. Все мы. Чтобы скрыть смущение Сириус резко потянулся за пачкой леденцов на столе. Закинул один в рот. Раскусил с хрустом и остался сидеть на краю стола, нервно болтая ногой, попутно грызя леденец. Он был похож на мальчишку, который только что совершил подвиг и теперь отчаянно пытается сделать вид, что ничего особенного не случилось. Только его уши все еще горели. И нога болталась слишком быстро. «Ты идиот, Блэк», — подумал Ремус. — Питер, если эта штука сейчас рванет, мы заставим тебя отмывать полы в одиночку, — лениво заметил Сириус. Он отчаянно пытался вернуть себе привычный тон — вальяжный, служивший ему броней все эти годы. Но голос подвел его, пискнув на последнем слове. — Не рванет! — пропыхтел Питер, не поднимая головы. Его маленькие ручки возились с бомбой с такой сосредоточенностью, будто от этого зависела его жизнь. — Я почти... почти... В комнате воцарилась тишина, наполненная шорохом квиддичных фигурок на полу. Снова напряжение. Ремус боковым зрением заметил, как замер Сириус — его нога, свесившаяся с края стола, больше не качалась. Он смотрел куда-то в сторону окна, на бледнеющий апрельский закат, но его пальцы так сильно вцепились в край столешницы... Вся его напускная расслабленность осыпалась, как старая штукатурка, обнажая то, что Сириус так тщательно прятал даже от самого себя. Ремус почувствовал, как в груди разливается что-то тягучее. Это было похоже на безумие. Рискнуть всем прямо здесь, когда в двух метрах от них Джеймс чертит схемы, а Питер роется в навозной бомбе. Но тишина и близость Сириуса, его непривычная краска на щеках и эта неожиданная забота с домашним заданием — все это требовало чего-то. Может, он сделал шаг? Теперь очередь Ремуса? Не отдавая себе отчета... или, наоборот, отдавая, но уже не в силах остановиться. В общем ведомый каким-то инстинктивным порывом, Ремус положил все еще немного дрожащую ладонь на колено Сириуса. Ткань его брюк показалась тонкой до неприличия. Он чувствовал тепло тела, напряжение мышц под ней. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая даже мысли. Сириус не вздрогнул. Просто... застыл. Словно тот самый идеально отлаженный механизм в его голове внезапно заклинило от короткого замыкания. Ремус увидел, как он перестал дышать. Но он не убирает руку. Он не отодвигается. Смелость пришла откуда-то из глубины. Ремус, затаив дыхание, повел рукой выше. Медленно... ощущая под пальцами напряженное бедро друга. Это было невыносимо. Каждый миллиметр пути отдавался в висках глухим пульсом. Он чувствовал, как через это касание Сириусу передается все то, что Ремус не мог облечь в слова. Благодарность, страх и внезапная потребность быть еще ближе. Желание, чтобы Сириус принадлежал ему... Сириус так и не повернул головы, но Ремус заметил, как его плечи наконец опустились, теряя защитную жесткость. Он не отодвинулся. Напротив, едва заметно качнулся навстречу ладони Ремуса, позволяя ей подняться выше... признавая это вторжение. Внезапно Джеймс на полу с громким вздохом перевернулся на спину, закинув руки за голову. Несколько квиддичных фигурок с грохотом посыпались с карты, раскатываясь по каменному полу. — Все, сдаюсь! — провозгласил Поттер, глядя в потолок сквозь свои вечно съезжающие очки. — Если мы не пойдем к озеру сейчас, я кончусь! Давайте спустимся, пока Филч не запер двери? Ремус мгновенно отдернул руку, возвращая ее на холодную поверхность стола. Сердце колотилось о ребра. Он судорожно схватил перо, глядя в свой учебник, в котором теперь не видел ни единого слова. Что он только что делал? Что он, Мерлин, делал? Сириус наконец обернулся. Его лицо пылало гуще прежнего. Серые глаза на секунду встретились с глазами друга, и в них было столько всего, что Ремус не смог бы прочитать и за год. Облегчение, страх, надежда и какая-то запретная радость. Положив руку на плечо Ремуса, он соскочил со стола. Теперь это точно не было случайным жестом, нет. Он ощутимо сжал пальцы, оставляя на коже немое согласие на... что-то. — Идем, Сохатый, — голос Сириуса прозвучал более хрипло и глубоко. — Лунатик, если ты задержишься здесь хотя бы на минуту, клянусь Мерлином, я вернусь и съем все твои запасы шоколада. И даже не надейся, что я оставлю тебе хотя бы одну дольку. Угроза прозвучала с такой нежностью, что Ремус едва не рассмеялся. Он сглотнул ком в горле, кивнул, не поднимая глаз. — Иду, — прошептал одними губами. Но остался сидеть еще на несколько секунд, глядя на свою руку, которая помнила тепло бедра Сириуса. Теперь он знал точно. Под балдахинами их кроватей или в лучах апрельского заката — им больше не нужно было притворяться.