Когда мы не знали

Ремус несется вперед на чистом адреналине, не давая себе ни секунды на раздумья. Он намертво переплетает свои пальцы с пальцами друга, до боли сжимая его ладонь. Внутри все взрывается от собственной наглости, но он упрямо давит в себе желание остановиться и извиниться за такую резкость. Вся его многолетняя вежливость и осторожность сейчас кажутся чем-то мешающим. Но ошеломленный внезапной переменой и тем, как грубо его тащат за собой, Сириус даже не думает сопротивляться. Он смущен и выглядит сейчас по-настоящему растерянным... Можно сказать, беспомощным перед этим новым, решительным Ремусом, которого он сам же и спровоцировал. Сириус неосознанно приваливается плечом к его руке. — А куда мы идем? — тихо спрашивает он. В голосе любопытство мешается со странной для него робостью. Ремус не отвечает. Все его внимание сосредоточено на поиске. Он пытается вспомнить, где именно во время ночного дежурства видел неприметную дверь. Он чуть ли не бежит, ощутимо припадая на ногу при каждом шаге. Колено уже начинает гореть от нагрузки, но адреналин глушит боль, превращая ее в какой-то фоновый шум. — С-сейчас… — он резко останавливается, пробуя разобраться, в ту ли сторону они мчат. Крутит головой и наконец замечает цель в конце коридора. Снова рывком тянет за собой. — А ты еще не догадался, щеночек? Чувствуя щекочущее предвкушение в животе, Сириус смущенно отводит взгляд, но на губах мелькает улыбка. — Догадался, конечно… — он сглатывает, на его щеках горит румянец. — Только ты, Лунатик, смотри, не упади по дороге... Без своей тросточки. Он пытается нагловато прищуриться, вернуть себе хотя бы каплю дерзости, но все равно послушно идет следом. Ремус только хмыкает на это замечание. Он и правда забыл о своей проблемной ноге — голову сейчас занимают куда более интересные мысли и слишком дикие желания. Он оглядывается через плечо, и в его глазах вспыхивает огонек, от которого Сириус на секунду забывает как говорить. — У меня есть такой чудесный пес-поводырь, который не бросит хозяина-калеку в беде. Так что... Наконец они на месте. Дверь поддается не сразу, приходится дернуть посильнее. Перед тем, как зайти, Ремус в последний раз оглядывается по сторонам, боясь, что кто-то может их поймать. И... застывает на пороге. Это даже не кабинет, а крохотный чулан для швабр и ведер, забитый под завязку всяким хламом. Внутри ужасно темно, пыльно и тесно… Слишком тесно для них двоих. Ремус бросает взгляд на своего друга. Явно не решается заходить первым. Сириус вскидывает бровь, глядя на швабры, торчащие из угла как копья. — Это здесь ты хочешь… кхм… — он кашляет, но, заметив чужую нерешительность, вдруг смелеет. — В чулане со швабрами? — Я… — доносится неловкий и замятый голос Ремуса. — Не ожидал, что тут так… Сириус усмехается, слегка подталкивает его в плечо и первым делает шаг внутрь. Лишь бы поскорее скрыть собственное смущение в темноте. Но тут же наступает на какую-то мокрую тряпку. Нога едет в сторону. Он хватается за локоть Ремуса и буквально втягивает его за собой внутрь. Спина Сириуса встречается с каменной стеной. Он шумно выдыхает, пытаясь восстановить равновесие. Ремус тоже косячит. Он едва не проваливается ногой в стоявшее у порога ведро, но чудом втискивается в узкое пространство каморки. Дверь захлопывается, погружая их в абсолютную темноту. Ремус нависает над Сириусом, прижимает его к стене всей своей высокой волчьей тушкой. В этой тесноте они не видят лиц друг друга, только кожей чувствуют исходящее тепло и нарастающее, болезненное желание. Ремус выхватывает из кармана палочку и простым взмахом накладывает заглушающие чары, отсекая их от остального мира. Он не видит лица Сириуса, но чувствует, как тот напряжен, как ждет чего-то. Вся эта дневная наглость Блэка, его прикосновения под столом и колено на бедре — все это сейчас кажется мелким по сравнению с тем, что Ремус ощущает внутри. Больше нет смысла притворяться или ждать. Он делает шаг вперед, окончательно вжимая Сириуса в стену. Ладонь ложится на шею Блэка, пальцы зарываются в волосы у затылка, чуть надавливая, заставляя его запрокинуть голову. Ремус подается вперед и грубо целует его. Точно дикий зверь, слишком долго томившийся в клетке. Наконец он жадно впивается в свою сладкую добычу. — Рем?.. — томно и жалобно мычит Сириус в губы, с трудом узнавая своего друга. Но все же он откликается, его руки судорожно вцепляются в плечи Ремуса, сминая ткань мантии. Ремус тут же перехватывает запястья одним резким движением и пригвождает их к холодному камню над головой. Сириус по инерции дергается, пытается вырваться. Просто потому, что не привык быть... вот так. Однако это сопротивление гаснет почти сразу. Он замирает, растерянно выдыхая прямо в губы. Тьма дарит долгожданную смелость. Ремус тяжело дышит, его голос срывается на глухой стон. Он жадно хватает ртом воздух, до дрожи в пальцах упиваясь дурманящей близостью. Очередное мычание Сириуса выходит жалобным, но в то же время просящим чего-то большего. В голове Блэка не остается ни одной связной мысли. Ноги становятся ватными, и если бы Ремус не держал его за запястья, вжимая в стену, он бы просто сполз на пол по этой самой кладке. Когда Ремус с новой силой впивается в его рот, Сириус просто послушно поддается, стараясь поспевать за этим жадным темпом. Сейчас перед ним не тот «правильный» староста, который вечно прячется в книжках и старается быть незаметной тенью в их шумной компании. Наружу хлынуло все подавленное. То, что Ремус никогда не решался признать даже перед самим собой. Что отчаянно гасил и отбрасывал годами. Он просто сдается перед своими желаниям, позволяя себе не думать ни о чем… кроме Сириуса. — Сириус… — срывается с губ хриплое имя любимого друга. — Сириус… Сириус… Шепчет, вжимаясь в его губы с такой силой, что Сириус больно упирается лопатками в неровные камни. Ремусу мало просто поцелуя. Он пробует на вкус его шею, кожу за ухом, настойчиво и откровенно толкаясь возбуждением в чужое бедро. Он хочет его. Боже, как же он хочет своего лучшего друга прямо здесь, в тесной, душной кладовке... Он просто сходит с ума от близости, от того, как Сириус податливо прогибается в его руках, и от осознания, что назад дороги больше нет. Сириус прерывисто дышит. Когда Ремус на секунду отрывается от его губ, чтобы спуститься к шее, Блэк запрокидывает голову, вжимаясь затылком в острый выступ стены. Дрожащий голос срывается на стон, стоит только зубам Ремуса мазнуть по бьющейся жилке на шее. — Ремус, я… Ох… Сириус сам, инстинктивно, поддается бедрами навстречу, тут же стыдясь этой смелости. В тесноте даже не получается толком выпрямиться. Каждое движение превращается в трение ткани о разгоряченную кожу. Ремус чувствует это каждым сантиметром тела. Заглушая очередной стон, Сириус прикусывает губу. Стон, что чуть не сорвался от того, как твердый бугорок чужого возбуждения упирается в бедро. Голова кружится от одной только мысли о нем. Узел внизу живота затягивается все туже, заставляя тревожиться в невыносимом вожделении. Ремус все еще жадно впитывал вкус его кожи, губами исследуя изгиб шеи. Прямо в ухо летел рваный, хриплый шепот: — Хочу тебя… я так тебя хочу… Наконец, он выпускает запястья Сириуса. И последний не сразу это понимает. Пока руки Ремуса, до этого уверенные и жесткие, судорожно нащупывают пряжку чужого ремня, дикое желание отчаянно борется с остатками нерешительности. Ремус то принимается лихорадочно дергать пуговицы, срывая все лишнее, то на мгновение замирает, пытаясь остудить этот животный пыл и не сорваться окончательно, как самый настоящий зверь. Но Сириус пахнет дурманяще. Этот запах сводит с ума, заставляя внутренности дрожать в предвкушении. Жаркая, дразнящая близость кружит голову. Они так рядом, но все еще недостаточно близко, чтобы тот самый зверь внутри мог наконец успокоиться. Хочется содрать с него всю одежду, уничтожить последние преграды и наконец полностью ощутить себя в нем. — Рем… — Сириус чувствует, как неуклюже путаются длинные пальцы друга. — Ремус, ты… у тебя руки трясутся… Он старается выдавить что-то насмешливое — защитная реакция, за которой пряталась собственная дрожь. Но Ремус даже не пытается играть в эти игры. Блэк для него — наркотик, от которого он сходит с ума здесь и сейчас. — П-прости… я просто мечтал об этом… очень давно. Ты даже не представляешь, как долго я… — голос срывается. — Мечтал о тебе. Сириус тихо переспрашивает, не веря своим ушам: — Мечтал? Ты мог просто… Он осекается на полуслове. Глупость какая. Конечно, не мог. Они всегда были «просто друзьями», и сам Сириус, скорее всего, отшутился бы, если бы это случилось раньше. Он шумно всхлипывает, как нашкодивший щенок, и вздыхает, накрывая ладонями нетерпеливые руки друга... непривычно грубые в спешке. Он помогает расстегнуть ремень, потом пуговицу на брюках и сам сразу же, перехватив инициативу, тянется к чужой ширинке. Невесомо проводит костяшками пальцев по напряженной ткани. В голове у Ремуса бьется только одна мысль: только бы не облажаться, только бы он не заметил, насколько все это для него в новинку... — Мерлин, какой же ты… — выдыхает Сириус, прижимаясь лбом к его лбу. Он притирается к нему всем телом, позволяя Ремусу почувствовать, насколько он сам на взводе. Ремень болтается где-то внизу, задевая ведра. Сдерживаться больше не получается… Лишняя одежда падает на грязный пол, и разгоряченные, влажные тела наконец сталкиваются без лишних преград, сливаясь в одно целое. Пальцы Ремуса, все еще подрагивая, изучающе скользят по каждому изгибу, спускаются по позвоночнику к копчику и жадно сжимают чужие ягодицы, притягивая Сириуса еще ближе. Сириус льнет к нему, стараясь отдать всего себя. Осторожно касается, чуть ли не благоговейно, лаская каждый шрам, каждую старую отметину на коже. Мысль о том, чтобы быть его мечтой, только сильнее нежила и возбуждала. Снизу, по ногам, тянет холодом от сквозняка. Ремус невольно ежится, и к нему внезапно возвращается чувство стыда. Он мысленно благодарит Мерлина за эту темноту. Сириус не может увидеть его тело, изуродованное шрамами… он может только чувствовать их под ладонями. Но то, с каким восхищением друг касается его, заставляло теряться. Никто и никогда не трогал и не чувствовал его так, как этот невыносимый Блэк. — Тебе… тебе правда нравится? — звериная уверенность дает осечку, уступая место робости. Он боится услышать что-то не то. Он все еще чувствует себя тем самым «волчонком», который боится разрушить то, что происходит. Сириус не сразу находит слова. Лишь проводит ладонями по хрупким плечам, ощущая под пальцами бинты, которые сам наматывал в ту полнолунную ночь. Ремус нетерпеливо притирается возбуждением к своему щенку. А потом... протягивает пальцы к его рту, аккуратно надавливая на нижнюю губу. — Ты идиот, Ремус, — шепчет с нежностью Сириус. — Настоящий дурак… Он не дает прямого ответа на глупый вопрос, вместо этого перехватывает руку Ремуса. Тот замирает, чувствуя, как Сириус медленно касается языком его кожи. Блэк старательно проводит им по каждому пальцу, нежно обводя подушечки и поочередно вбирая в рот по мозолистой фаланге. Влажные, всасывающие движения губ на пальцах причиняли невыносимое наслаждение. Сириус действительно был самой заветной мечтой. Единственной. Тем, за кем Ремус привык наблюдать украдкой, довольствуясь лишь возможностью быть частью его жизни и не смея просить о большем. Но сейчас… сейчас собственные пальцы были во рту у Сириуса, и Ремус с трудом верил в реальность происходящего. Может, он и правда был дураком? Дураком, раз позволял себе стесняться, сомневаться, запрещая себе его любить и запрещая любить себя. В абсолютной тишине чулана влажный звук, когда Сириус выпускает его ладонь, кажется оглушительным. Между ними на мгновение повисает тонкая ниточка слюны. Блэк едва заметно вздрагивает от этого звука. — Я люблю все, что связано с тобой… — выдыхает он, подаваясь вперед и накрывая губы Ремуса мокрым поцелуем. Ремус тает, теряя связь с реальностью. По телу бежит мелкая дрожь...от холодного сквозняка, гуляющего по полу, или от этих слов, которые он даже не надеялся когда-либо услышать. Ремус дышит прерывисто, его вздохи превращаются в сдавленные стоны. В какой-то момент он не выдерживает — адреналин и накопившееся за годы желание толкают его к действию. Он резко, но уверенно разворачивает Сириуса к себе спиной, вжимая его грудью в холодную каменную стену. — Я без ума от тебя, Блэк… — хрипит Ремус ему в затылок. — Поэтому ты всегда был для меня первым… И единственным. Влажные пальцы скользят ниже, по ложбинке, проникая в податливую тугую теплоту. Сириус издает надтреснутый звук. Не то стон, не то вскрик. Он еще сильнее упирается ладонями в стену, прогибаясь в пояснице навстречу этому новому, одновременно болезненному и сладкому чувству. От тесноты каморки щека буквально вжимается в шершавый камень, оставляя на себе мелкие царапины. Ремус начинает медленно разминать его изнутри. Сначала Сириус дергается, напрягается всем телом... все-таки для него это в первый раз... Как и для Ремуса... Но то, с какой осторожностью и пониманием двигается Люпин, заставляет немного расслабиться и довериться. Из горла вырывается сдавленный, неестественно долгий стон. — Ох, Мерлин… Ремус… — Сириус выдыхает. — Только не останавливайся… пожалуйста… Ремус чувствует, как под его руками тает этот дерзкий, всегда непокорный пес. Сейчас Сириус полностью подчиняется ему, доверяет себя так, как никогда и никому до этого. Он податлив, как пес, наконец признавший своего хозяина. Когда Ремус понимает, что Сириус готов, он мягко вынимает пальцы и шепчет: — Мой хороший мальчик… Эти слова бьют Сириуса. Он судорожно вздыхает, закусывая губу до боли, чтобы просто не разрыдаться от нахлынувшей нежности. Ремус тихо усмехается. Он перехватывает Сириуса за бедра, фиксируя его на месте, и, помогая себе свободной рукой, начинает медленно и осторожно сливаться с ним — входить в него. Он двигается предельно осторожно, стараясь не причинить боли, но при этом жадно, стремясь стать с ним единым целым и наконец-то заполнить собой ту пустоту, что была между ними годами. И... чувствовать, как Ремус придерживает бедра, как медленно и тяжело входит внутрь, оказывается для Сириуса за гранью возможного. Это больно. Внутри все горит, дыхание перехватывает, а в глазах темнеет. Он жалобно хнычет, но продолжает стонать в такт движениям Ремуса. Его пальцы скребут по камню, тщетно пытаясь найти хоть какую-то опору. — Ты… Лунатик… ты слишком… — Сириус снова шумно сглатывает. Все его тело мелко трясется под напором. Ноги едва держат, они кажутся ватными, но падать в этой тесноте просто некуда. С одной стороны — холодный камень, с другой — тяжелое тело волка и его неадекватно крепкие пальцы, которые мертвой хваткой вцепились в бедра. — Мгх… Я хочу этого. Хочу тебя. Всего, — в бреду стонет Сириус. Он делает резкий вдох и сам подается бедрами назад. Самостоятельно насаживается, позволяя Ремусу оказаться глубже, и из горла непроизвольно вырывается громкий, надрывный стон. В глазах щиплет, по щеке скатывается одинокая слеза, оставляющая влажный след. — Ремус… — зовет он, и голос снова срывается. Щека горит от трения о камень, но Сириус даже в этой боли находит повод для какой-то блаженной улыбки. — Я л-любил тебя… Все эти годы... я... Он не успевает договорить. Ремус шлепком впечатывается в его ягодицы. Очередной толчок выбивает из него остатки воздуха. Вместо слов остается только хриплый стон. Тело Ремуса пронзает такой слабостью, что ноги едва не подкашиваются. Он тяжело выдыхает в затылок друга: — Мой Сириус… мой хороший мальчик… мой любимый… я тоже… В темноте проще обнажать душу. Здесь они предоставлены только друг другу. — Сделай м-меня своим, Ремус… Пожалуйста… Ремус слушается. Одна рука стальной хваткой так и остается на бедре Сириуса, направляя и удерживая его, а вторая вцепляется в густые черные волосы. Он сжимает их в кулаке, натягивая, заставляя Сириуса запрокинуть голову, оторвавшись от этой стены. Ремус упивается внезапной властью и осознанием того, что неугомонной и такой дерзкий Бродяга, наследник чистокровного рода, сам Сириус Блэк... сейчас действительно принадлежит ему. И только ему. Движения становятся все быстрее, резче. Сердце колотится в бешеном ритме, а влажные тела соприкасаются с звонким звуком, который в тишине каморки кажется оглушительным. Воздуха катастрофически не хватает. Пот застилает глаза, мокрые пряди волос липнут ко лбу. Сириус ощущает, как его распирает изнутри невозможной полнотой. Одно особо резкое движение заставляет его протяжно промычать и приподняться на дрожащие носочки. Ремус вцепляется в его волосы, как хищник в добычу, заставляя еще сильнее прогнуться в пояснице. Жар волнами расходится от низа живота по всему телу. Темп нарастает, и сдерживать стоны становится нереально. Пальцы второй руки Ремуса впиваются в его бедра, оставляя вечные следы, а каждый рывок за волосы только подстегивает это безумное возбуждение. — Сильно… Слишком… Мгх!.. — Сириус больше не пытается двигаться сам. Он принимает его, позволяя брать так, как тот хочет. Внутри с каждым толчком нарастает что-то нестерпимое. Там, где Ремус бьется о него снова и снова. Пальцы Сириуса в слепом поиске скребут по кладке, сдирая кожу, но он этого не замечает. Каждая клеточка тела просит еще, еще, еще. — Лун… я… Я сейчас… о Мерлин… я… Сириус не хочет кончать первым. Он отчаянно пытается затормозить, хочет растянуть этот момент до бесконечности, хочет, чтобы Ремус закончил в нем, хочет чувствовать его внутри еще бесконечно долго. Но тело решает иначе. Ремус упивается в чужой жадности. Он видит, как Сириус, несмотря на боль, требует еще больше, и окончательно теряет остатки контроля. Толчок… еще один. И глубже. Яростнее. Такой, что выбивает из легких Сириуса весь воздух. — Черт… как же хорошо… — Ремус срывается на рычащий стон. — Ты… ты бесподобен… весь… Он содрогается всем телом, буквально разбиваясь о Сириуса. С каждым разом все сильнее, все отчаяннее. Вся та нежность и ярость, что копились годами за маской «лучших друзей», сейчас выплескиваются наружу. Чувствуя приближающуюся развязку, Ремус заметно слабеет. — Сириус… я люблю тебя… Ты мой… Он не успевает договорить — слова тонут в протяжном стоне, похожим на приглушенный вой волка. Ремус изливается в него, продолжая по инерции делать последние, уже слабеющие толчки, заполняя Сириуса горячей нежностью. Оргазм накрывает Сириуса следом, выгибая его тело дугой в руках Ремуса. Громкий стон эхом бьется о стены каморки. Он чувствует каждое сокращение мышц Ремуса, чувствует, как наполняется изнутри. Тепло растекается в нем, заставляя мышцы живота непроизвольно сжиматься, а потом что-то липкое и густое начинает медленно стекать по внутренней стороне бедра, глухими капельками ударяясь об пол. Сириус инстинктивно пытается сжать мышцы, удержать это в себе, не дать этой близости закончиться. — Ты… Ты правда… весь в меня? — выдыхает он, прислоняясь лбом к холодному камню и пытаясь унять дрожь в коленях. Сириус откидывает голову и прижимается затылком к плечу Ремуса, чувствуя, как тот тяжело дышит. Стыд смешивается с нежностью, но Сириус просто прикрывает глаза, позволяя себе наконец-то расслабиться. — Весь, Бродяга… — выдыхает Ремус. — Я даже не думал, что это возможно… но ты… Он не хочет выходить. Он хочет побыть в нем подольше, пытаясь запечатлеть каждую секунду и каждое ощущение под корку как самое яркое приятное воспоминание. В голове мелькает глупая мысль о том, что он действительно только что кончил в лучшего друга в чулане, перепачкав его, но он тут же отбрасывает этот стыд. Ремус окончательно обмякает, наваливаясь на Сириуса всем весом и прилипая разгоряченной кожей к его спине. К глазам подступают слезы от невыносимого, переполняющего счастья, которое наконец-то стало реальным. В благодарность за все он целует Сириуса в липкий от пота изгиб шеи. — Тебе… тебе было хорошо? Я не сделал тебе больно? Лунатик не был бы Лунатиком, если бы не переживал даже после хорошего секса. Сириус чувствует этот привычный трепет в его голосе. Он ведет пальцами вниз, накрывая ладони Ремуса на своих бедрах и переплетая их пальцы. — Я бы хотел, чтобы ты вообще никогда не останавливался. Никогда, Ремус, — шепчет он, едва переводя дух. Сириус поворачивает голову насколько может в такой позе, ища губы друга, и вяло, но очень нежно целует их. — Не переживай, Луни. Ты был просто невероятным. Ремус облегченно выдыхает прямо ему в губы — очень устало и как-то по-особенному тепло. Он прижимается к нему, не желая разрывать этот контакт. — Я бы сам не хотел останавливаться, Сириус… — он сжимает его руки очень крепко. — Слишком уж ты… был невероятен, моя звездочка… Он снова целует Сириуса в мокрое от пота лицо, окончательно растворяясь в этой тишине. Сейчас этот грязный чулан кажется им самым безопасным и лучшим местом во всем замке.