Тень Императора

      Шатер Третьего принца, отгороженный от остального лагеря лишь пологом плотного шелка, расшитого защитными иероглифами, казался сейчас единственным безопасным островком в бушующем океане политических интриг. За пределами их временного укрытия Весенняя Охота превратилась в змеиный клубок. Знать шепталась у костров, гвардейцы нервно сжимали древки алебард, а Император Тан Яо, униженный собственным сыном, наверняка уже отдавал тайные приказы палачам. Но здесь, внутри, время словно замедлило свой бег, сгустившись в тяжелую, пропитанную запахами пота, крови и сандала атмосферу.       Тан Юй замер в центре шатра, тяжело опираясь обеими руками о массивный походный стол. Его голова была опущена, а широкие плечи девятнадцатилетнего полководца, привыкшие нести бремя северных кампаний и ответственность за тысячи жизней, едва заметно вздрагивали. Адреналин, гнавший его вперед сквозь ледяной ручей, схватку с волкодавами и открытое противостояние с Владыкой, стремительно покидал тело, оставляя внутри лишь выжженную пустоту. Он только что перечеркнул собственную жизнь. Разорвал священную связь между отцом и сыном, между Императором и подданным. И сделал это на глазах у всей армии.       В дальнем углу шатра, сжавшись в комок на стопке мягких войлочных ковров, сидел Ли Ань. Четырнадцатилетний Гамма-убийца, чье тело было покрыто засохшей грязью весеннего леса и чужой кровью, не сводил огромных темных глаз со спины своего Альфы. Внутри подростка шла невидимая, беспощадная война. Его разум, выточенный безжалостными тренировками Гавани, методично просчитывал варианты отхода, вероятности отравления пищи и векторы возможных атак сквозь ткань палатки. Но сердце, одурманенное тяжелым, пульсирующим феромоном Тан Юя, отчаянно рвалось к этому израненному, уставшему человеку.       — Юй-гэ… — голос Ли Аня прозвучал едва слышно, но в звенящей тишине шатра он отдался подобно удару гонга.       Тан Юй медленно поднял голову. Он обернулся не сразу, словно собираясь с силами, чтобы встретиться взглядом с тем, ради кого разрушил свой мир. Когда Альфа наконец повернулся, Ли Ань увидел лицо не жестокого генерала и не расчетливого принца. Это было лицо бесконечно уставшего юноши, чьи идеалы только что рассыпались в прах.       — Тебе нужно умыться, — голос Тан Юя был хриплым, лишенным привычных командных интонаций.       Он шагнул к бронзовому тазу на деревянной треноге и плеснул туда из походного кувшина. Вода оказалась ледяной, но другого выбора не было.       — Снимай это тряпье. Кровь этих тварей смердит псиной и предательством Отца.       Ли Ань послушно поднялся на ноги. Его движения были скованными. Суконная рубаха, пропитанная ледяной влагой и заледеневшая, стояла колом, неприятно скребя кожу. Подросток попытался развязать узлы на поясе, но пальцы, сбитые о камни и рукоять ножа, отказывались слушаться. Они дрожали — не столько от холода, сколько от чудовищного нервного перенапряжения.       Тан Юй, заметив эту беспомощность, в несколько широких шагов оказался рядом. Он не произнес ни слова. Его большие, мозолистые руки, привыкшие сжимать эфес тяжелого двуручного меча, мягко перехватили дрожащие пальцы Ли Аня.       — Стой смирно, — тихо скомандовал Альфа.       Принц начал методично, с пугающей для его комплекции осторожностью распутывать мокрые узлы на одежде слуги. Его пальцы скользили по грубой ткани, случайно касаясь ледяной кожи, и каждое такое прикосновение отзывалось в теле Ли Аня электрическим разрядом.       Густой, обволакивающий сандал окутал Гамму теплым невидимым коконом. Он подавлял остатки животного страха и вытеснял въедливый запах Седьмого, который всё еще мерещился Аню после их ночной стычки.       Когда жесткая ткань с влажным шлепком упала на ковер, Ли Ань остался перед принцем лишь в тонких нижних штанах и мифриловой кольчуге, тускло поблескивающей в свете масляной лампы. Худое, почти детское тело было сплошь покрыто синяками, ссадинами и мелкими царапинами от лесных колючек.       Тан Юй нахмурился, его взгляд потемнел. Он протянул руку и кончиками пальцев коснулся глубокого, наливающегося лиловым синяка на ключице мальчика — следа от тяжелого камня, о который тот ударился при падении в ручей.       — Мой отец заплатит за каждую каплю твоей крови, — пророкотал Тан Юй.       В его голосе прозвучала такая первобытная, неконтролируемая ярость Альфы, что Ли Аню пришлось приложить колоссальные усилия, чтобы не выдать истинную природу и не выпустить навстречу успокаивающую лаванду. Аконит в его венах болезненно пульсировал, сдерживая цветение сущности.       — Это всего лишь царапины, Ваше Высочество, — прошептал подросток, опуская глаза и искусно изображая смущение. — Моя жизнь не стоит гнева, который вы навлекли на себя. Владыка… он ваш отец. Вы не должны были выступать против него ради раба.       Тан Юй резко, почти грубо схватил его за подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза. В темных омутах Дракона бушевало пламя.       — Никогда, слышишь меня, Ли Ань, никогда больше не называй себя рабом, — процедил принц, чеканя каждое слово. Его дыхание, горячее и пахнущее терпким вином, обжигало лицо. — Ты не раб. И больше не игрушка в руках Отца, моих братьев или этих фанатичных алхимиков. Сегодня на площади я бросил вызов не только Императору. Я бросил вызов всей этой прогнившей системе, где человеческая жизнь стоит дешевле фарфоровой чашки.       Тан Юй отпустил подбородок мальчика и отвернулся, проведя рукой по волосам в жесте крайнего разочарования и усталости.       — Вторая Императрица Сяо, моя матушка, всю жизнь заперт в Павильоне Осенних Ив, словно редкая птица в золотой клетке. Его травят, унижают, пытаются уничтожить каждый день просто за то, что он родил меня. Мой брат Лянь готов перерезать мне глотку ради трона, который еще даже не остыл. Мой Отец… — голос Тан Юя сорвался. Он с силой ударил кулаком по деревянной опоре шатра, так что натянутый шелк угрожающе затрещал. — Он готов спустить собак на ребенка, чтобы доказать свою власть. Я думал: если буду идеальным мечом, если буду защищать северные границы и проливать кровь за Империю, то заслужу его уважение. Но для него я всегда был лишь инструментом. А ты… ты стал катализатором. Ты показал мне, насколько уродлив мир, который я защищал.       Ли Ань слушал эту исповедь, и его сердце, давно превращенное Гаванью в холодный, расчетливый механизм, сжималось от странной, щемящей боли. Он видел перед собой не всесильного Третьего принца, а израненного, преданного собственной семьей юношу, отчаянно нуждавшегося в точке опоры. И по иронии судьбы, ею стал он — идеальный шпион, внедренный убийца, чья изначальная цель состояла в том, чтобы манипулировать этим человеком.       Ли Ань сделал неуверенный шаг. Он взял чистое льняное полотенце, смочил его в ледяной воде таза и подошел к Альфе со спины.       — Юй-гэ… — тихо позвал он, впервые за долгое время используя это обращение без фальшивой робости в голосе.       Тан Юй замер. Ли Ань осторожно приложил влажную ткань к его обнаженному плечу — туда, где запеклась кровь от глубокой царапины, оставленной когтями волкодава. Вода была ледяной, но кожа принца горела лихорадочным жаром. Ли Ань принялся медленно, методично смывать грязь. Руки убийцы, способные переломить шейные позвонки взрослого мужчины за долю секунды, сейчас двигались с невероятной, почти благоговейной нежностью. Он промывал каждую ссадину, каждый старый шрам на спине девятнадцатилетнего полководца.       В них читалась вся история принца: тонкие белые линии от стрел северных кочевников, неровные рубцы от мечей, ожоги. Тан Юй стоял неподвижно, закрыв глаза. Под прохладными прикосновениями его напряженные, каменные мышцы начали медленно расслабляться. Самая яростная буря всегда нуждается в тихой гавани, чтобы утихнуть.       — Почему ты не сбежал? — внезапно спросил Тан Юй, не открывая глаз. Его голос звучал глухо, вязко отражаясь от стенок шатра. — Когда напали собаки. Когда мы прыгнули в ручей. У тебя был шанс. В суматохе ты мог бы скрыться в лесу. Никто бы не стал искать обычного слугу, когда перед ними стоял мятежный принц. Почему ты остался со мной, рискуя быть разорванным на куски?       Ли Ань замер. Мокрая ткань остановилась на полпути. Этот вопрос был самым опасным из всех возможных. Идеальный ответ Гавани предполагал бы слезливую тираду о безграничной преданности ничтожного раба своему великому господину.       Но Ли Ань больше не хотел лгать Тан Юю.       Не здесь. Не сейчас.       — Потому что в лесу холодно, Ваше Высочество, — тихо, но твердо ответил Гамма. В его голосе не было ни дрожи, ни наигранного страха. — А рядом с вами — тепло.       Это была полуправда. Самая чистая, самая искренняя полуправда, которую он мог себе позволить. Четырнадцатый остался не из-за приказов Братства. А потому, что сандаловый аромат этого Дракона стал для него единственным светом в той бесконечной, ядовитой тьме, на которую он обрек себя восемь лет назад.       Тан Юй резко обернулся. Он перехватил руку с полотенцем и рывком притянул подростка к себе. Их разделяли считанные цуни. Взгляд Альфы был пронзительным, словно он пытался заглянуть в самую душу своего «талисмана».       В этот момент, стоя так непозволительно близко, Ли Ань почувствовал, как аконитовая блокада дает опасную трещину. Близость Истинного Альфы, его искренняя уязвимость и обжигающий жар тела стали триггером, который Гамма больше не мог полностью контролировать. Сквозь запах сырой шерсти и походного дыма в воздух шатра просочилась тончайшая, едва уловимая, но кристально чистая нота высокогорной лаванды и озона перед грозой.       Тан Юй шумно втянул воздух. Его зрачки мгновенно расширились, затапливая радужку первобытной чернотой. Альфа не мог осознать, откуда взялся этот запах — он был слишком тонким и неестественным для испуганного слуги, — но инстинкты Дракона среагировали молниеносно.       Сандал Тан Юя взорвался густой, собственнической волной, обволакивая Ли Аня с ног до головы, словно невидимый, непробиваемый щит. Принц по-медвежьи притянул подростка вплотную к своей груди, зарываясь лицом в его влажные, пахнущие лесом и дождем волосы.       — Я не позволю им прикоснуться к тебе, — прошептал Тан Юй, и его слова прозвучали как тяжелая клятва, высеченная на камне. — Завтра мы возвращаемся в Запретный город. Это будет змеиное гнездо. Тан Лянь попытается нанести удар в спину, Отец будет плести интриги. Но пока ты стоишь за моей спиной, пока я чувствую твое дыхание — я непобедим. Слышишь меня, мой маленький, храбрый лисенок? Мы заставим их всех склонить головы.       Ли Ань робко уткнулся лицом в обнаженное, горячее плечо Альфы. Руки совершенного убийцы почти неуверенно обняли Тан Юя в ответ.       «Мы заставим их склонить головы, Юй-гэ», — мысленно ответил Ли Ань, закрывая глаза и позволяя себе на несколько коротких минут раствориться в этом дурманящем сандале. — «Но тебе не придется марать руки в их яде. Это сделаю я. Тан Лянь, Седьмой, Император… каждый, кто попытается разрушить твой мир, захлебнется собственной кровью прежде, чем успеет произнести твое имя. Твоя Тень всегда будет рядом».       Остаток ночи прошел в напряженной, но удивительно мирной тишине. Они спали на одних коврах, укрывшись тяжелым меховым плащом Тан Юя. Принц, как и в лесу, инстинктивно притянул Ли Аня к себе, намертво заблокировав его в крепких объятиях. Гамма не сопротивлялся. В кольце этих рук, окруженный пульсирующим феромоном Альфы, он ощущал абсолютную безопасность — чувство, которого был лишен с того самого дня, как его младенцем оставили на ступенях храма.       Но рассвет неизбежно вступил в свои права, разрывая пелену весеннего тумана холодными лучами солнца. Лагерь просыпался. Звуки охотничьих рогов сменились сухими, резкими командами офицеров: Весенняя Охота была официально завершена.       Император отдал приказ о возвращении в столицу.       Сборы лагеря проходили в гнетущей, нервной атмосфере. Никто не обсуждал добытую дичь. Все взгляды были прикованы к двум точкам: Золотому Шатру Императора, откуда веяло ледяным озоном и застарелым гневом, и черному шатру Третьего принца, чьи гвардейцы стояли насмерть, никого не подпуская к периметру.       Ли Ань снова облачился в серую униформу слуги, старательно пряча под ней мифриловую кольчугу и смертоносный охотничий нож. Он нанес на лицо тонкий слой маскировочной пудры, делая кожу болезненно-бледной, и вновь нацепил привычную маску забитого, испуганного подростка.       Тан Юй надел парадную броню. Темный металл, покрытый вязью защитных символов, делал его похожим на ожившее божество войны. Он вышел из шатра, и личная стража во главе с Чжао Фэном мгновенно выстроилась в идеальное каре, беря принца и его слугу в надежное кольцо.       Процессия двинулась в путь. Впереди реяли Императорские штандарты, затем следовал огромный, закрытый паланкин Тан Яо, окруженный тройным оцеплением элитных гвардейцев. За ним, в окружении наемников и доверенных лиц, ехал Второй принц Тан Лянь. Его лицо было скрыто за легкой шелковой вуалью, но Ли Ань спинным мозгом чувствовал исходящую от него ядовитую ауру стерильного лотоса.       Тан Лянь не проиграл; он просто перенес партию на другую доску.       Тан Юй ехал в самом конце процессии, на вороном жеребце. Ли Ань, как и положено личному слуге, шел рядом со стременем принца. Дорога до столицы занимала целый день. Пыль из-под копыт всадников оседала на сером сукне, весеннее солнце палило нещадно, но Ли Ань не замечал усталости.       Его разум работал на пределе, анализируя каждого всадника, каждую тень в процессии. Он искал взглядом Седьмого, но тот словно растворился в воздухе. Десятый хорошо выполнил работу, оборвав связи убийцы с Гаванью, но это делало отравленного яростью фанатика еще более непредсказуемым.       Ли Ань знал: Седьмой нанесет удар, когда они меньше всего будут этого ждать. И, скорее всего, попытается использовать Тан Ляня как орудие.       Ближе к вечеру на горизонте показались огромные красные стены Запретного города. Золотые крыши дворцовых павильонов горели в лучах заходящего солнца, напоминая чешую гигантского спящего дракона. Обычному человеку этот вид внушал бы благоговение и трепет. Для Ли Аня же эти стены были знакомы до последнего кирпича. Это была его истинная территория — царство теней, ядов, шепота и смерти.       Массивные кованые ворота со скрежетом отворились, пропуская Императорскую процессию. Звук закрывающихся створок эхом отдался в груди каждого присутствующего. Ловушка захлопнулась. Лесная охота закончилась, но Охота во Дворце только начиналась.       Тан Юй спешился во внутреннем дворе Восточного дворца. Гвардейцы мгновенно рассредоточились, занимая посты. Принц повернулся к Ли Аню. На фоне роскошных, но холодных дворцовых стен Альфа казался еще более одиноким и суровым.       — Иди к себе, Ань-эр. Отдохни, — голос принца звучал устало, но в нем скрывалась стальная решимость. — Завтра вечером в Зале Благоденствия состоится торжественный банкет в честь окончания Охоты. Отец приказал присутствовать всем. Тан Лянь будет там. И ты будешь там. Со мной.       Ли Ань низко поклонился, прячая лицо в тенях.       — Слушаюсь, Ваше Высочество. Я подготовлю ваши одежды и буду неотступно следовать за вами.       Когда Тан Юй скрылся за тяжелыми дверями покоев, Ли Ань медленно выпрямился. Его взгляд устремился к Павильону Осенних Ив, где Вторая Императрица Сяо наверняка уже плел ответные сети. А затем Гамма посмотрел на Западный дворец, вотчину Тан Ляня.       Тонкие губы четырнадцатилетнего убийцы изогнулись в холодной, пугающей усмешке.       «Банкет. Вино. Шелк и яд», — подумал Ли Ань, и рука привычно легла на скрытую рукоять ножа. — «Что ж, Второй принц, давайте посмотрим, чей яд окажется сильнее. Гавань вернулась домой».              Запретный город после возвращения Императорской процессии напоминал затаившего дыхание, израненного тысячами мелких порезов хищника. Огромный дворцовый комплекс жил привычной, строго регламентированной жизнью, но под этой идеальной маской скрывалась лихорадочная дрожь. Золотая черепица изогнутых крыш, похожих на крылья феникса, тускло мерцала сквозь холодный весенний дождь в лучах заходящего багрового солнца. В центральных дворах кипела суета: младшие евнухи, сбиваясь с ног, разгружали повозки с походным скарбом, элитные гвардейцы сдавали затупившееся в лесу оружие в арсеналы, а наложницы Внутреннего двора в панике терзали портних и служанок, спеша переодеться к вечернему банкету и стремясь затмить друг друга новыми шелками и шпильками. Но в длинных, узких коридорах, куда редко проникал прямой свет и где обитали настоящие тени, уже плелись невидимые, липкие нити новых смертоносных заговоров.       Павильон Туманного Жемчуга, личная резиденция Благородной супруги Жун, стоял в отдалении от кричащего великолепия. Он был окружен густыми зарослями старых плакучих ив, чьи длинные зеленые ветви нежно касались глади глубокого искусственного пруда с редкими белыми лотосами. Здесь всегда царила особая, звенящая тишина. Ее нарушал лишь мерный ритм бамбукового фонтанчика, чья трубка глухо ударялась о камень у воды, да тихий, надрывный кашель, периодически доносившийся из-за тяжелых шелковых ширм.       Благородная супруга Жун сидела у открытого решетчатого окна, обращенного на восток. Отсюда открывался ничем не перекрытый обзор на главную, вымощенную нефритом аллею, ведущую прямиком к Восточному дворцу. В свои тридцать лет женщина выглядела не старше двадцати, но эта молодость была пугающей, почти призрачной, словно иллюзия, готовая растаять от одного неосторожного вздоха. Бледность её кожи, сквозь которую на необычайно тонких запястьях отчетливо просвечивали голубые вены, казалась искусной работой безумного мастера по фарфору, забывшего добавить в глину краски жизни.       На ней струились многослойные, но совершенно невесомые шелка цвета утреннего тумана и матового жемчуга. Никакого тяжелого золота, никаких кровавых рубинов, которые так любила Су — только прохладный белый нефрит в волосах и накидка из тончайшего пуха белой гагары, укрывающая острые плечи.       Женщина медленно, с болезненной, выверенной годами грацией поднесла к губам белоснежный шелковый платок, заходясь в легком, сухом приступе кашля. Когда она изящно отняла ткань от лица, на шелке не было ни капли крови — лишь влажный след от горького целебного отвара, который Жун была обязана принимать каждые два часа под строгим надзором лекарей.       Супруга прекрасно знала: её «болезнь» — это не проклятие Небес. Это самая высокая, самая неприступная крепостная стена. Пока другие наложницы рангов Фэй и Гуйфэй изо дня в день насмерть сражались за внимание Императора, выставляя напоказ таланты в поэзии и музыке, заказывая вызывающие наряды и плетя грубые интриги друг против друга, Жун излучала лишь покорную слабость.        Эта слабость безотказно вызывала у старого Дракона Тан Яо то редкое, давно забытое чувство абсолютного превосходства, которое он физически не мог позволить себе ни с кем другим в этом змеином гнезде. Аромат белого лотоса, прохладного тумана и горьких целебных трав плотно окутывал просторную комнату, создавая атмосферу угасающей, печальной осени прямо посреди цветущей, агрессивной весны.       — Мама… — раздался тихий, похожий на звон крошечного серебряного колокольчика голосок.       Маленькая принцесса Люли, пятый ребенок Императора Тан Яо, робко подошла к матери, сжимая в ручках недоплетенный венок из весенних цветов. Девочке исполнилось всего шесть лет, но она уже казалась точной, пугающей копией Жун — такой же фарфорово-хрупкой, с огромными, не по-детски серьезными и печальными глазами. Её имя, означающее «глазурь» или «цветное стекло», идеально подходило этому невесомому созданию, которое жило в постоянной тени дворцовых интриг, с младенчества учась не привлекать к себе лишнего внимания.       — Тише, моя маленькая А-Лю, — Жун ласково коснулась головы дочери тонкими, прохладными пальцами. На её бескровных губах появилась слабая, но искренняя улыбка — единственная настоящая эмоция, которую женщина позволяла себе в этих стенах. — Возвращайся к наставнице. Сегодня во дворце будет много шума, музыки и суеты. Драконы вернулись из леса, и они очень, очень голодны.       Люли послушно кивнула и бесшумно скрылась за ширмой в сопровождении двух молчаливых нянек.       Как только ребенок исчез из виду, занавесь у главного входа мягко колыхнулась. Старший евнух павильона, человек с высохшим, словно старый пергамент, лицом, низко поклонился, не смея поднять глаз на Благородную супругу.       — Ваше Величество, — прошелестел он. — Второй принц Тан Лянь просит срочной аудиенции. Он утверждает, что лично добыл на Охоте редчайший корень столетнего женьшеня и желает преподнести его для укрепления вашего драгоценного здоровья.       На лице Жун мелькнула едва заметная тень усмешки, хотя её внимательный взгляд так и не оторвался от окна.       — Тан Лянь… Кровный сын покойной Императрицы всегда отличался изысканными манерами и поразительной, почти пугающей настойчивостью. Впусти его. Корень женьшеня — это хороший, вежливый предлог, чтобы прийти ко мне среди бела дня и поговорить о ядах.       Тан Лянь вошел в павильон так, словно принес ледяное дыхание северных ледников. Его природный, давящий аромат стерильного лотоса мгновенно столкнулся с горьким туманом Жун, создав в воздухе странную, звенящую смесь, от которой у обычного человека перехватило бы горло. Омега выглядел абсолютно безупречно: ни одна пылинка не осела на его тяжелых темно-синих шелках с серебряной вышивкой, ни единый темный волос не выбился из сложной прически, увенчанной дорогой нефритовой гуань.       Лишь едва заметная, судорожная пульсация тонкой жилки на шее выдавала его внутреннее состояние после оглушительного лесного провала.       — Благородная супруга Жун, — Лянь опустился в изящном, выверенном до миллиметра, но абсолютно формальном поклоне, демонстрируя фальшивое почтение. — Я пришел выразить свою искреннюю радость по поводу вашего здравия. Весна — крайне коварное время для тех, чья красота подобна драгоценному, тонкому стеклу.       — Ваше Высочество слишком добры к этой медленно угасающей женщине, — Жун снова изящно прикрыла рот платком, мастерски изображая приступ дурноты. — Садитесь, прошу вас. Мой павильон очень скромен по сравнению с роскошью вашего Западного дворца, но чай из редких горных трав здесь всегда подают горячим.       Тан Лянь плавным движением сел на предложенный низкий табурет из темного дерева. Его глаза, холодные, расчетливые и лишенные всякого сочувствия, впились в бледное лицо мачехи. Он знал, что Супруга Жун видит то, чего не замечают другие ослепленные амбициями глупцы. Из её решетчатого окна идеально просматривался весь путь, вся кровеносная система Дворца.       — Вы ведь видели их триумфальное возвращение, не так ли? — прямо, отбросив лишние предисловия, спросил Лянь, брезгливо отставляя в сторону роскошную шкатулку с обещанным корнем.       — Кого именно вы имеете в виду, принц? — Жун медленно, словно нехотя, подняла на него свои глубокие, непроницаемые глаза. — Уставших, покрытых грязью гвардейцев? Грозного Императора, запершегося в паланкине? Или, возможно, вашего брата, Третьего принца, который так гордо нес на своих плечах… истинное чудо?       Тан Лянь сцепил зубы так сильно, что звук скрипнувшей эмали разнесся по тихой комнате.       — Это никакое не чудо, Благородная супруга, — его голос понизился до шипения разъяренной кобры. — Это грязный, дешевый трюк. Ярмарочная алхимия, спланированная Второй Императрицей Сяо и безупречно исполненная этим грязным оборвышем. Ли Ань… вы ведь наверняка знаете, кто он на самом деле? У вас везде есть глаза. Он Тень. Наемник из Братства Гавани. Безжалостный убийца, который притворяется святым мучеником, чтобы манипулировать моим глупым братом и всей армией.       Жун неторопливо, двумя пальцами подняла тончайшую фарфоровую пиалу и сделала крошечный глоток горького отвара, выигрывая время.       — Тень он или Святой — это уже не имеет никакого практического значения, Тан Лянь. Важно лишь то, что многотысячная армия искренне преклонила перед ним свои колени. Мои доверенные служанки шепчут, что на казарменном плацу простые солдаты теперь говорят лишь одно: если непобедимый Третий принц защищает этого Лиса, то этот Лис защищает всю Империю. Это крайне опасные, губительные слова, принц. Они делают вашего брата Тан Юя практически божеством, неприкасаемым для прямой политической атаки.       — Именно поэтому я здесь, — Лянь наклонился ближе, нагло вторгаясь в личное пространство Жун. Его стерильный лотос попытался агрессивно подавить её туман, но наткнулся на невидимую, упругую стену её собственного контроля. — Мой Отец в слепой ярости. Он потерял своих лучших ловчих в лесу, он потерял лицо перед собственной гвардией. Старый Дракон напуган, но он не может убить Ли Аня открыто, без веской, неоспоримой причины. Иначе армия просто поднимет бунт. Ему нужен железный повод. Колдовство. Демоническое осквернение. Что-то, что заставит народ и солдат содрогнуться от первобытного ужаса и с отвращением отвернуться от этого фальшивого святого.       Благородная супруга внимательно слушала, не меняясь в лице и не отрывая взгляда от пиалы. Она прекрасно понимала, к чему ведет её амбициозный пасынок. Тан Лянь не хотел пачкать свои ухоженные руки в крови напрямую; он хотел, чтобы смертоносное обвинение исходило от кого-то «непредвзятого», чистого и неприкосновенного. От слабой, болезненной супруги, чьи слова всегда считались Императором проявлением абсолютной, наивной искренности.       — И вы хотите, чтобы на сегодняшнем вечернем банкете я… внезапно почувствовала присутствие этой мифической тьмы? — Жун перевела задумчивый взгляд на свои тонкие, прозрачные запястья. — Чтобы мне стало физически плохо от одного лишь присутствия этого четырнадцатилетнего мальчика? Чтобы мой привычный легкий кашель превратился в кровавое, жуткое удушье, а императорские лекари в один голос заявили, что это прямое, разрушительное влияние «злого духа» Ли Аня?       — Вы всегда понимали меня с полуслова, матушка Жун, — Тан Лянь позволил себе тонкую, ядовитую и откровенно торжествующую улыбку. — Вы — мать Императорской принцессы Люли. Ваше слово, ваша искренняя тревога о безопасности детей Императора весит на весах Двора больше, чем сто лучших, наточенных мечей моего брата Тан Юя. Если вы, невинная Стеклянная бабочка, скажете, что Ли Ань — источник демонической скверны, Отец с радостью ухватится за эту спасительную соломинку. Он получит абсолютно легальное, высоконравственное право вырвать мальчика из рук Юя и отправить его в застенки главных алхимиков для «очищения». А оттуда, как мы с вами знаем, не возвращаются.       Жун долго молчала. Тишина в павильоне стала густой, вязкой, как цветочная патока, отравленная мышьяком. Супруга понимала, что Тан Лянь цинично использует её. Но при этом хладнокровно анализировала ситуацию: Тан Юй и его стремительно растущая военная мощь, подкрепленная теперь еще и религиозным фанатизмом армии, — это прямая, неотвратимая угроза для будущего маленькой А-Лю. Если прямолинейный, жестокий и непредсказуемый Юй сядет на Драконий трон, судьба детей других наложниц будет висеть на волоске.       — Тан Юй защищает его, как раненый волк единственного детеныша, — наконец медленно, взвешивая каждое слово, произнесла Жун. — Он не позволит никому, даже личной страже Императора, подойти к мальчику на расстояние обнаженного меча. Вы видели Юя сегодня? Он стал… другим. Этот лес безвозвратно изменил его. В нем проснулся истинный, неконтролируемый Дракон, опьяненный инстинктами.       — У любого, даже самого свирепого Дракона есть уязвимая чешуя, под которой скрывается мягкое сердце, — жестко отрезал Лянь. — Его слабость — чрезмерная гордость Альфы и нелепая привязанность к Тени. Если вы нанесете удар через гарем, используя болезнь и женскую хрупкость, Юй будет парализован. Девятнадцатилетний, прославленный генерал Севера не сможет обнажить двуручный меч против больной, кашляющей кровью женщины на глазах у всего потрясенного Двора и Отца. Это станет несмываемым позором, и он будет вынужден отступить.       Жун снова закашлялась, на этот раз чуть дольше и реалистичнее, судорожно прижимая к губам платок.       — Я обдумаю ваши слова, Второй принц. Мое здоровье сейчас так нестабильно, мне тяжело переносить суету… но ради безопасности драгоценной А-Лю я готова пойти на многие, даже самые тяжелые жертвы.       Когда Тан Лянь, удовлетворенный туманным, но обнадеживающим ответом, покинул павильон, Жун еще долго сидела у открытого окна, глядя на острые осколки заката, отражающиеся в темной воде пруда. Бамбуковый фонтанчик продолжал мерно стучать. Женщина точно знала, что за ней наблюдают. Спинным мозгом, кожей чувствовала присутствие опытного убийцы, скрывающегося где-то в густых кронах плакучих ив.       «Глупый, заносчивый Лянь», — холодно подумала она, и глаза на мгновение вспыхнули стальным блеском, совершенно не свойственным болезненной наложнице. — «Ты искренне веришь, что я — лишь хрупкая, послушная пешка в твоих руках. Но ты, ослепленный желчной завистью, не понимаешь главного: в этой дворцовой игре вообще нет пешек. Есть только те, кто по глупости умрет первым, и те, кто успеет вовремя закрыть за собой тяжелую дверь. Тот мальчик, Ли Ань… мальчик, пахнущий лесом, чужой кровью и скрытой сталью. Посмотрим, выдержит ли твое хваленое, звонкое стекло мой густой, смертоносный туман».       Тем временем в Восточном дворце, отделенном от Павильона Жемчуга неприступным лабиринтом высоких красных стен, атмосфера перед банкетом была натянута до предела, подобно тетиве боевого лука.       Ли Ань стоял в центре роскошной гардеробной перед огромным, отполированным до зеркального блеска бронзовым щитом. Тан Юй сидел в тяжелом резном кресле позади, не мигая наблюдая за каждым, даже самым незначительным движением слуги. На широком столе красного дерева лежали новые, невероятно роскошные одежды, которые принц приказал сшить для Аня специально к этому вечеру — многослойное темно-серое шелковое ханьфу высочайшего качества, украшенное тончайшей, едва заметной вышивкой серебряными нитями, изображающей тяжелые грозовые облака.       — Ты не должен больше прятаться за грубым серым сукном и опущенным в пол взглядом, Ань, — глухо, но непререкаемо произнес Тан Юй. Его природный феромон, терпкий сандал, сейчас был внешне спокоен, но в глубине отчетливо чувствовалась стальная, хищная готовность Альфы к смертельному броску. — Сегодня вечером, когда с грохотом откроются парадные двери Зала Благоденствия, ты войдешь рядом со мной. Не как слуга, семенящий позади. А как личный советник. Пусть весь этот насквозь прогнивший Двор, все трусливые чиновники видят, что ты находишься под моей абсолютной, нерушимой защитой.       Ли Ань медленно, почти благоговейно провел кончиками пальцев по прохладному, струящемуся, как вода, шелку нового наряда. Под тонкой, дорогой тканью худое тело по-прежнему надежно защищала мифриловая кольчуга. Руки Гаммы-убийцы, обученного нести смерть, всё еще фантомно помнили тяжесть матовой рукояти ножа и липкую, горячую кровь императорского волкодава, бьющую ключом из разорванной артерии.       — Юй-гэ, это лишь разозлит их еще сильнее, — Ань плавно обернулся к принцу. Его лицо в мерцающем свете десятков масляных ламп казалось высеченным из идеального, неживого фарфора, а огромные глаза были подобны бездонным темным омутам. — Тан Лянь до конца дней не простит вам публичного, наглого возвышения простого раба из грязных Восточных садов. А Благородная супруга Су, с её животным желанием доминировать, или тихая, но бесконечно опасная Супруга Жун… они будут как стервятники искать малейшую зацепку, любую оплошность, чтобы унизить нас и с наслаждением втоптать в грязь перед Владыкой.       Тан Юй резко, как спущенная пружина, поднялся с кресла. В два широких, стремительных шага он оказался вплотную к Аню и положил тяжелые, обжигающе горячие ладони на плечи Гаммы, сжав их с пугающей, но одновременно ободряющей силой.       — Пусть ищут, — низко прорычал принц, глядя в глаза подростка. — Я буду стоять рядом. Я буду твоей стеной. И если хоть один человек в этом зале посмеет открыть рот и сказать кривое слово против тебя — он мгновенно ответит перед моим обнаженным клинком. Даже если это сам Император Тан Яо или его личная элитная свита.       Ань робко, словно ища защиты от жестокого мира, прижался бледной щекой к мозолистой ладони Альфы. Он физически чувствовал обжигающий жар тела и непоколебимую, слепую уверенность принца в своей силе. Но Гамма-убийца, прошедший ад тренировок, понимал то, чего не видел этот честный Дракон. Он помнил о безжалостном механизме Гавани и о том, что непроницаемая «Стеклянная бабочка» Жун наверняка уже расставила тихие, отравленные ловушки в тенях банкетного зала.       — Я буду предельно осторожен, мой господин, — прошептал Ли Ань, прикрывая глаза. — Но и вы поклянитесь мне… что бы ни случилось сегодня, какие бы изощренные провокации они ни устраивали, не позволяйте гневу ослепить ваш разум. Они только и ждут этого. Они алчут момента, когда непобедимый Третий принц сорвется с цепи и устроит кровавую резню, чтобы получить законный повод обвинить его в измене.       Тан Юй промолчал, лишь еще сильнее, до легкой боли сжав хрупкие плечи Гаммы. В его темных глазах отражалось неровное пламя свечи — холодное, безжалостное и готовое без колебаний сжечь тысячелетний Запретный город дотла ради одного человека.              Наступил пропитанный ядом вечер банкета.       Огромный, подавляющий величием Зал Благоденствия сиял тысячами огней, отражающихся от массивных колонн сусального золота. Длинные столы ценных пород дерева ломились от изысканных яств, а лучшие придворные музыканты на балконах играли бравурные мелодии, фальшиво прославляющие «бескровную победу» Императора на Весенней Охоте. Но за всем этим ослепительным блеском, за смехом и звоном нефритовых кубков скрывалось удушающее напряжение, которое, казалось, можно было резать кинжалом.       Император Тан Яо восседал на высоком Драконьем троне. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами властолюбия, было непроницаемым, как золотая посмертная маска.       Справа от него, в пышных одеждах цвета алого пламени, сидела Благородная супруга Су; её агрессивный, дурманящий аромат дикого пиона и мускуса бесцеремонно доминировал в воздухе, смешиваясь с тяжелым императорским агаром. Слева, словно боясь привлечь внимание Владыки, в струящихся жемчужных шелках замерла Супруга Жун. Она казалась почти прозрачной в ярком свете ламп, взгляд был кротко опущен, а в тонких пальцах нервно сжимался неизменный белоснежный платок.       Тяжелые двустворчатые двери зала с грохотом распахнулись, заставив музыку на мгновение смолкнуть.       — ТРЕТИЙ ПРИНЦ ТАН ЮЙ И ЕГО СВЯТОЙ ЛИС! — прокричал главный церемониймейстер, и его поставленный голос предательски сорвался от страха.       В зал стремительным, хищным шагом вошел Тан Юй. Он демонстративно, бросая открытый вызов, проигнорировал строжайший придворный этикет, явившись в помятых, хранящих следы ударов черных походных доспехах, поверх которых был небрежно наброшен тяжелый алый плащ полководца. Рядом с ним, шаг в шаг, шел Ли Ань в новых, мерцающих серебристо-серых одеждах. Мальчик выглядел как печальное привидение, случайно забредшее на праздник жизни — невероятно бледный, изящный, с огромными глазами, полными смиренной скорби.       По переполненному залу пронесся единый, сдавленный вздох ужаса и благоговения. Сотни дворян, генералов и министров тревожно переглядывались. Пять тысяч грубых солдат на грязном лесном плацу видели в нем божественного, всепрощающего Лиса, но здесь, в холодном, беспощадном свете золотых ламп Запретного города, Ли Ань казался им чем-то пугающе неземным, неестественным… или откровенно демоническим.       Тан Юй и Ань остановились в самом центре зала и синхронно поклонились Императору.       — Садись, непокорный сын, — голос Тан Яо был подобен отдаленному грому в горах. — Садись и представь наконец нашему просвещенному Двору… необычного спутника. Мы все желаем лично убедиться в той благодати, о которой ходят такие немыслимые слухи.       Тан Юй с независимым видом прошел к своему столику, властным жестом указав Ли Аню сесть по правую руку от себя — на почетное место, предназначенное исключительно для равного по статусу гостя. Это было вопиющее, граничащее с изменой нарушение вековых протоколов. Но в повисшей мертвой тишине никто не посмел издать ни звука.       Именно в тот момент, когда Ли Ань опускался на шелковую подушку, Супруга Жун внезапно вздрогнула, словно от сильного удара в грудь. Её белоснежный платок выскользнул из разжавшихся пальцев и упал на нефритовый пол. Она с ужасом схватилась за высокий воротник платья и начала судорожно, со страшным хрипом глотать воздух, прижимая свободную руку к области сердца. Лицо женщины, и без того бледное, стало мертвенно-белым, губы стремительно посинели.       — Что с тобой, нежная Жун-эр?! — Император мгновенно обернулся к ней, напрочь забыв о стоящем неподалеку Тан Юе. В его голосе прорезалась неподдельная, искренняя паника.       — Владыка… — едва слышно, со свистом прошептала Жун, с видимым усилием поднимая дрожащую руку и указывая прямо на Ли Аня. Её голос прерывался от страшного, лающего кашля. — Холод… такой могильный, высасывающий душу холод исходит от этого мальчика… Мое сердце… оно замерзает в груди… Воздух вокруг него стал черным и невыносимо ядовитым…       Она закатила глаза и бессильно уронила голову на плечо подбежавшей в ужасе прислужницы, заходясь в тяжелом, надрывном удушье, которое выглядело пугающе реалистично.       В огромном зале воцарилась гробовая, липкая тишина, нарушаемая лишь хрипами наложницы. Тан Лянь, сидевший за столиком напротив Юя, медленно, с кошачьей грацией поднял кубок с вином, искусно скрывая за золотым ободком торжествующую усмешку. Идеальная, смертоносная ловушка «Стеклянной бабочки» захлопнулась.       Тан Юй с яростным рычанием Альфы вскочил на ноги, с грохотом опрокинув тяжелый столик. Его правая рука мгновенно легла на потертый эфес двуручного меча.       — Что за подлый вздор?! — проревел принц на весь зал. — Мой верный слуга абсолютно чист перед Небесами! Это дешевый спектакль!       — Принц Тан Юй, следите за языком в присутствии Владыки, — Благородная супруга Су тут же подала звонкий, надменный голос. Её агрессивный аромат пиона расцвел давящей силой, с удовольствием поддерживая обвинение соперницы. — Супруга Жун известна всем тем, что обладает тончайшим духовным чутьем. Её неизлечимая болезнь делает её невероятно чувствительной к любой демонической скверне. Если она, рискуя жизнью, говорит, что задыхается в присутствии этого… существа, значит, мы несомненно имеем дело с темными силами. Немедленно позовите лекарей! Осмотрите Супругу Жун! И пусть Главные Алхимики Империи проверят ауру и кровь этого мальчика!       Ли Ань сидел абсолютно неподвижно, не изменившись в лице ни на йоту. Он кожей чувствовал на себе сотни прикованных взглядов — взглядов, полных животного страха, злобной ненависти и больного любопытства. Гамма медленно, не моргая, перевел темный взгляд на Супругу Жун.       Та на долю секунды приоткрыла глаза и посмотрела на него сквозь пелену мастерски выдавленных слез. В этом хлестком взгляде Гамма не увидел ни капли болезни. В нем плескался лишь холодный, безжалостный расчет гениального игрока.       «Ты дьявольски хороша, Жун-эр», — мысленно, с холодной яростью отдал должное противнику Ли Ань, и его рука под столом привычным движением скользнула в потайной карман, коснувшись флакона со сложным Гаванским нейтрализатором. — «Ты блестяще разыграла карту невинной жертвы. Но ты, изнеженная дворцовая птичка, забыла одно правило: Гамма, выросший в смрадных подземельях Братства, знает о ядах и противоядиях в тысячу раз больше, чем все твои лекари вместе взятые».       — Ваше Величество! — Ли Ань пружинисто поднялся из-за опрокинутого стола и бесшумным, скользящим шагом вышел в самый центр зала. Он с достоинством опустился на колени прямо на холодный нефритовый пол, склонив голову так низко, что черные волосы, подобно вуали, скрыли его лицо. — Если моя ничтожная особа причиняет такие жестокие страдания Благородной супруге Жун, я с радостью готов подвергнуть себя любому испытанию. Пусть мудрейшие алхимики проверят мою кровь. Пусть ищут в ней первородную тьму. Но, умоляю, не вините моего благородного господина в том, чего нет и никогда не было в моем сердце.       Тан Юй сделал угрожающий шаг вперед, намереваясь закрыть подростка собой, но Ли Ань едва заметно, одним лишь движением плеча, подал принцу тайный знак «Десять», выученный в лесу.       «Стой на месте. Не смей обнажать меч. Это мой бой, и я выиграю его».       Главные алхимики Императора, облаченные в черные мантии с серебряными символами — те самые люди, чью кислотную щелочь Ли Ань виртуозно «превратил» в божественное свечение на лесном плацу, — медленно, как стая стервятников, подошли к стоящему на коленях мальчику. В их дрожащих от возбуждения руках были хрустальные чаши с едкими реагентами и длинные серебряные иглы.       — По священному приказу Небесного Трона, мы возьмем пробу твоей крови, — произнес старший алхимик, чей голос скрипел, как несмазанные петли темницы. — Очищенное серебро никогда не лжет. Если в тебе действительно таится скверна, эта игла почернеет прежде, чем первая капля твоей крови коснется дна чаши.       Переполненный зал затаил дыхание. Никто не смел даже пошевелиться. Тан Лянь жадно подался вперед, впиваясь взглядом в разворачивающуюся сцену. Супруга Жун продолжала тяжело дышать на плече служанки, прижимая платок к посиневшим губам.       Длинная серебряная игла безжалостно погрузилась в тонкую вену на бледном запястье Ли Аня. Гамма даже не вздрогнул, его лицо оставалось бесстрастной маской. Единственная капля крови — ярко-красной, без единого изъяна — стекла по холодному острию и упала в чашу с прозрачной жидкостью.       Зал перестал существовать, отсчитывая удары сердца. Секунда. Две. Три вечности.       Жидкость в чаше начала медленно менять цвет. Но она не чернела, не сворачивалась грязными хлопьями, как того жаждали алхимики и ждал Тан Лянь. Напротив, она становилась золотисто-прозрачной, излучая изнутри мягкое, чистое свечение, озарившее искаженные ужасом лица алхимиков. Эффект колоссальной, смертельной для обычного человека дозы секретных антидотов Гавани, хладнокровно принятых Ли Анем перед банкетом, сработал безупречно.       — Что это за магия?! — не веря своим глазам, выдохнул Император Тан Яо, грузно привставая с Драконьего трона.       — Это… — старший алхимик в первобытном ужасе отпрянул от сияющей чаши, едва не выронив её из трясущихся рук, и упал на колени. — Владыка… Это не скверна. О, Небеса… Это кровь истинного святого мученика. Она не просто чиста, она… она полностью поглощает яд и благословляет сам наш реагент!       Ли Ань с грацией победителя поднял голову. На его бледных щеках проступил легкий, живой румянец — не чудесное знамение, а побочный эффект мощного травяного отвара, который он целенаправленно выпил несколько часов назад.       — Благородная супруга Жун ни в чем не виновата, она обладает слишком хрупким телом, — кротко и звонко произнес Ли Ань, глядя прямо в расширенные глаза Императора. — Моя внутренняя энергия, которую Небеса даровали мне для защиты Третьего принца в боях, вошла в разрушительный дисбаланс с её застарелой болезнью. Это не демоническая скверна, Владыка. Это слишком сильное, слишком чистое лекарство, которое её слабое тело пока не в состоянии выдержать.       Он плавно, не торопясь обернулся к задыхающейся Жун.       — Позвольте немедленно исправить мою глупую оплошность… — Ли Ань выверенным движением достал из рукава крошечный, расшитый защитными узорами мешочек. Внутри находилась горная лаванда, смешанная с запрещенными успокаивающими травами из секретных хранилищ Гавани. — Этот аромат поможет вам дышать полной грудью, Ваше Величество. Поверьте, в нем нет черной магии. Только любовь и милосердие Небес к вашим страданиям.       Он уверенно, не спрашивая разрешения ни у стражи, ни у Императора, подошел и вложил мешочек в дрожащие руки служанки. Супруга Жун, не имея выбора перед лицом Двора, приняла его и глубоко вдохнула аромат. Гаванский сбор подействовал молниеносно: наигранный кашель тут же прекратился, спазм в горле отпустил. Мертвенная бледность сменилась здоровым румянцем.       Забыв о роли, она потрясенно посмотрела на Ли Аня снизу вверх. В её глазах впервые за много лет промелькнул настоящий, неподдельный страх перед чудовищем, которое только что так изящно спасло её от её же лжи.       Идеальный план Тан Ляня с треском рухнул. Вместо источника скверны Ли Ань на глазах Императора безоговорочно подтвердил статус божественного спасителя.       Тан Юй, поняв, что победа осталась за ними, раскатисто и хищно рассмеялся. Этот смех эхом разнесся под сводами зала, заставляя дворян вжимать головы в плечи.       — Вы видели это, Отец?! — прокричал он. — Мой талисман исцеляет даже там, где лучшие лекари позорно опускают руки! Кто еще в этом зале настолько отважен, чтобы рискнуть головой и обвинить его в колдовстве?!       Тан Яо сжал челюсти так, что скрипнули зубы, и тяжело откинулся на спинку трона. Его тяжелый, источающий опасность взгляд скользнул по побелевшему Тан Ляню, затем по притихшей Жун, и наконец надолго остановился на стоящем на коленях Ли Ане.       — Банкет продолжается! — рявкнул Владыка, резко махнув рукой. — Музыканты, играйте! Вина всем!       Но Ли Ань, поднимаясь с колен и возвращаясь на место рядом с сияющим от гордости Тан Юем, прекрасно знал: это была лишь первая стычка на новой территории. Стеклянная бабочка никогда не простит ему того, что он так изящно и публично переиграл её, унизив на её же поле боя. А Тан Лянь… Загнанный в угол позором, Второй принц теперь будет действовать еще более грязно и жестоко.       Битва за власть в Запретном городе перешла в ту фазу, где каждое сказанное полушепотом слово — отравленное лезвие, а каждая сладкая улыбка — яд. И Ли Ань, всем существом Гаммы чувствуя на себе немигающий взгляд скрывающегося за колоннами Тени Десять, ясно понял: этой ночью в столице неизбежно прольется настоящая кровь. И на этот раз это будет кровь не лесных волкодавов.              Свирепый, удушающий триумф в Зале Благоденствия не принес Тан Юю ни капли облегчения. Когда девятнадцатилетний полководец в сопровождении Ли Аня покинул банкет и вернулся в Восточный дворец, его природный инстинкт Альфы бил во все колокола. Воздух в Запретном городе казался отравленным, пропитанным ядом грядущих заговоров.       Взгляд старого Императора Тан Яо, брошенный им вслед, не был взглядом побежденного старца; это был расчетливый взгляд палача, который просто решил перенести казнь на другой, более удобный день, чтобы не будоражить армию.       Тан Юй мощным рывком распахнул массивные двери покоев. Его алый плащ взметнулся за спиной, как крылья разъяренной, загнанной в угол птицы.       — Чжао Фэн! — голос принца, усиленный рокочущим сандалом, глухим эхом ударил в высокие каменные своды.       Дикий Пес, бессменный командир личной стражи, словно вырос из самой темноты коридора, с лязгом доспехов опускаясь на одно колено.       — Слушаю, Ваше Высочество!       — Поднимай наших лучших, проверенных людей. Тише воды, ниже травы, без шума, — отчеканил Тан Юй, яростно сбрасывая парадные доспехи, словно раскаленный металл жег кожу. — Мы не останемся в этом склепе ни на ночь. Отец хитер: он использует личную гвардию, чтобы запереть нас к утру и объявить карантин. Бери два неприметных, закрытых экипажа без гербов.       — Мы возвращаемся в лесной лагерь? — нахмурился Чжао Фэн.       — Нет. В Усадьбу Железной Сливы, за северными воротами столицы. Это моя выкупленная территория, там стоят гарнизоном мои верные ветераны. Но сначала… — Тан Юй понизил голос, и в его глазах блеснула непреклонная сталь. — Отправляйся в Павильон Осенних Ив. Забери матушку. Сяо больше не останется в змеином гнезде без прямой защиты. Тан Лянь, умывшись сегодня грязью, попытается отыграться на нем.       Ли Ань стоял в самом темном углу комнаты, привычно опустив голову и спрятав руки в широких рукавах серебристо-серого ханьфу. Внешне он выглядел как смертельно испуганный зверек, ошарашенный яростью господина. Но внутри… внутри Ли Аня медленно и мучительно выгорал целый мир.       Усталость — не физическая ломота в мышцах, а та черная, разъедающая ментальная усталость Гаммы-шпиона — давила на худые плечи гранитной плитой. Играть на публику, ежесекундно контролировать уровень токсичного аконита в крови, чтобы не выдать истинный феромон, просчитывать каждый тяжелый вдох Императора, каждый ненавидящий взгляд Тан Ляня, каждое движение коварной Жун… Это выматывало в тысячу раз больше, чем десять часов непрерывных, кровавых тренировок в сырых подземельях Братства.       Ли Аню до ломоты в костях, до дрожи в стертых пальцах хотелось просто упасть на ковер, свернуться крошечным клубком в горячем сандале Альфы и уснуть хотя бы на пару часов, забыв о долге, приказах и ядах. Но он не мог себе этого позволить.       Его инстинкты Гавани вопили об опасности. Седьмой был где-то здесь. Он наблюдал за ним с того самого дня, как тайно доставил Лунный шелк. И Ли Ань знал: то, что произошло на банкете, стало точкой невозврата.       Сборы заняли меньше часа. Чжао Фэн, сработав с виртуозностью призрака, тайно вывел из Внутреннего двора Вторую Императрицу Сяо. Мужчина-Омега, одетый в простой темный дорожный плащ, скрывающий его утонченную красоту и статус, молча поднялся в первую закрытую карету. Его ледяная белая орхидея была сильно приглушена, но Ли Ань уловил ноты глубокой, щемящей тревоги за импульсивного сына.       Они покинули Запретный город через малоприметные Северные ворота для прислуги, щедро подкупив ночную стражу золотом. Весенний ливень, наконец прорвавший тяжелые тучи, обрушился на спящую столицу сплошной стеной воды, смывая следы колес и надежно скрывая побег во мраке.       Усадьба Железной Сливы встретила их настороженной тишиной и идеальным военным порядком. Это была не загородная резиденция для увеселений; это было скрытое от посторонних глаз военное укрепление. Высокие каменные стены, непрерывные патрули из ветеранов северных кампаний и густой сад из старых черных сливовых деревьев надежно защищали внутренний двор.       Как только они вошли в главный дом, пропахший сухим деревом и оружейным маслом, Тан Юй мгновенно переключился в режим полководца.       — Сяо, матушка, тебе приготовлены лучшие покои в южном крыле. Отдохни. Сегодня мы в абсолютной безопасности, сюда не сунется ни одна императорская ищейка, — принц низко, почтительно поклонился родителю.       Мужчина-Омега мягко кивнул. Его идеальное, неподвластное времени лицо, обрамленное влажными от дождя волосами, оставалось непроницаемым.       — Будь предельно осторожен, мой Юй-эр. Твой Отец не из тех, кто прощает подданным, поставивших его на колени при всем Дворе. И… присмотри за своим чудом, — Сяо перевел глубокий, ничего не выражающий взгляд на стоящего в густой тени Ли Аня, и уголки его губ едва заметно дрогнули в странной полуулыбке.       Когда Сяо в сопровождении слуг удалился, Тан Юй повернулся к командиру.       — В мой кабинет, Чжао Фэн. Нам нужно срочно перекроить карту расстановки лояльных гарнизонов в столице. Если утром Отец отдаст приказ об аресте, мы должны ударить первыми и заблокировать казармы. Ань! — принц резко обернулся, и в его грубом голосе прорезалась неожиданная, почти отчаянная нежность. — Иди в соседнюю комнату. Там горит жаровня. Переоденься, обсохни и ложись спать. Из моего кабинета туда ведет открытая широкая арка, ты будешь постоянно у меня на виду. Я тебя не оставлю.       — Слушаюсь, Ваше Высочество, — кротко прошептал Ли Ань, делая неуверенный, шаркающий шаг в сторону боковых покоев.       Кабинет Тан Юя представлял собой аскетичную, просторную комнату с огромным дубовым столом посередине, сплошь заваленным картами Империи. Прямо из кабинета вела широкая открытая арка в небольшую уютную комнату отдыха с выходом на крытую деревянную веранду. Веранда выходила в сад Железных Слив, который сейчас был погружен в кромешную тьму, разрываемую лишь вспышками молний и оглушительным шумом ливня.       В южном крыле, чьи резные окна выходили как раз на этот самый сад и крытую веранду, Вторая Императрица Сяо совершенно не спешил ложиться в постель. Мужчина-Омега отпустил всех прислужников, заперев дверь. Он неслышно подошел к окну и слегка приоткрыл тяжелую створку, жадно вдыхая свежий запах мокрой земли и дождя.       Сяо прожил в ядовитом змеином гнезде Запретного города слишком долго, чтобы верить в чудесные исцеления и святых мучеников. Он внимательно наблюдал за тем, что произошло на банкете. И он, благодаря своему холодному уму, видел то, чего в упор не замечал его ослепленный собственными инстинктами сын.       «Кровь не может очищать яд, мой глупый, храбрый Дракон», — подумал Сяо, вглядываясь в бушующий мрак сада. — «Серебро алхимиков не светится от святости. Этот мальчик — не божество, спустившееся с небес. Он нечто гораздо, гораздо более опасное. Он совершенное, заточенное оружие. И я желаю знать, в чьих именно руках находится рукоять этого клинка».              Ли Ань сидел на пушистом ковре в полутемной комнате, прислонившись к деревянной колонне. В нескольких метрах от него, в кабинете, тревожно горели свечи. Тан Юй и Чжао Фэн, склонившись над картой, что-то чертили углем. До Ли Аня доносились их приглушенные, напряженные голоса.       — …командир левого крыла столичной гвардии тайно предан Тан Ляню, мы обязаны отрезать их полкам доступ к арсеналу до рассвета… — басил Чжао Фэн.       — Пусть только попробуют двинуть шелковые войска. Мои северяне перережут их, как визжащих свиней, прежде чем они успеют выйти за пределы казарм, — рычал в ответ Тан Юй.       Ли Ань прикрыл глаза. Дыхание было идеально ровным, сердце билось медленно, отсчитывая ритм. Он виртуозно изображал спящего. Но каждая клетка его натренированных мышц была натянута до звенящего предела.       Гроза усиливалась с каждой минутой. Оглушительный гром сотрясал небеса. И именно в этот момент сквозь резкий запах озона, мокрой древесины и сандала обостренные рецепторы Гаммы уловили его.       Знакомый. Тошнотворный, химический запах жженого сахара и сухих трав.       Он пришел.       Память Ли Аня мгновенно отбросила его в ту ночь, когда этот запах проник в каморку. Ночь, когда ему принесли Лунный шелк. Ли Ань вспомнил скрипучий голос старшего ученика, раздавшийся из темноты: «Мастер видит всё, Четырнадцатый. Твоя игра с Драконом зашла слишком далеко. Если ты покажешь хотя бы каплю настоящих чувств, если забудешь, что ты — лишь Тень, а он — лишь цель… я лично перережу тебе глотку. Это приказ Гавани».       И сегодня на банкете Ли Ань нарушил этот приказ. Использовал бесценные антидоты Братства не для того, чтобы выполнить миссию, а чтобы защитить Тан Юя от гнева Императора. Раскрыл часть силы. Мастер, наблюдающий за столицей через сотни глаз, сделал выводы. Приказ о ликвидации сломавшегося инструмента был отдан, и исполнить его пришел тот, кто всегда дышал Ли Аню в затылок на тренировках.       Ли Ань без единого шороха открыл глаза. Тан Юй стоял спиной, с жаром споря с Чжао Фэном. Принц был в безопасности, окруженный теплым светом свечей. Угроза находилась в бушующем мраке сада.       Четырнадцатилетний убийца бесшумно, как скользящая по камням тень, поднялся на ноги. Он не пошел через кабинет. Выскользнул через приоткрытые двери на заливаемую косыми струями дождя веранду.       Ли Ань шагнул в темноту. Ледяной ветер мгновенно пропитал новые шелка влагой, прилепив их к телу. Из-за ствола ближайшей сливы на мокрый настил веранды с пугающей грацией спрыгнула фигура в плотном черном плаще и полумаске.       Это не был массивный взрослый мужчина; это был юноша старше Ли Аня всего на пару лет, но чье тело уже было выковано боями в смертоносную пружину. Седьмой двигался быстрее ветра, шаги были лишены тяжести, присущей взрослым воинам. В его руке тускло блеснул зазубренный изогнутый клинок, с которого крупными каплями стекал яд.       Ли Ань не стал принимать классическую боевую стойку. Стоял расслабленно, неестественно прямо, опустив руки вдоль тела. Из складок рукава в ладонь привычно, как продолжение руки, скользнул охотничий нож с матовым, не отражающим свет лезвием, смазанным аконитом.       — Ты забыл мое предупреждение, Четырнадцатый, — скрипучий, полный фанатизма голос Седьмого прорезал шум дождя. Он говорил вслух. Легенда о немоте была лишь ложью Гавани для чужаков.       Очередной раскат грома заглушил его слова для тех, кто находился внутри, но Ли Ань услышал каждую букву.       — В ту ночь, когда я принес тебе Лунный шелк, я ясно сказал: покажешь чувства к этому Альфе — я вырву твое сердце. Мастер видел твой спектакль на банкете. Ты использовал наследие Гавани, чтобы спасти этого выродка! Приказ отдан. Ты — отбраковка. Твоя смерть послужит уроком для всех Теней.       Ли Ань поднял голову. Вода струилась по лицу, смывая остатки маскировки. Глаза, обычно полные фальшивого страха, сейчас были черными, пустыми и ледяными. Он смотрел на Седьмого не как на брата по оружию, а как на досадную помеху.       — Приказ Мастера? — ровным, безжизненным эхом отозвался Ли Ань. — Мастер сидит в гнилых подземельях в тысяче ли отсюда. А я здесь. И Тан Юй — мой Альфа. Ты пришел на мою территорию, Седьмой.       Эти слова были равносильны самоубийству. Ли Ань вслух, перед палачом Братства, отрекся от Гавани ради Дракона. Глаза убийцы над маской расширились от бешенства.       — Предатель! — проревел Седьмой и бросился в атаку.       Это не был изящный дворцовый танец. Это была грязная, скоростная схватка двух совершенных хищников на скользком дереве веранды. Седьмой ударил зазубренным клинком сверху вниз, вкладывая в выпад всю ярость и метя в ключицу. Ли Ань уклонился с пугающей пластичностью, пропустив отравленное лезвие в миллиметре от плеча.       Седьмой был старше и крепче, его мышцы были подобны стальным канатам, но Ли Ань превосходил его в холодном расчете. Он не стал контратаковать. Вместо этого он использовал инерцию противника. Мальчик железной хваткой перехватил запястье Седьмого и с резким разворотом корпуса ударил основанием ладони прямо в локтевой сустав.       Раздался тошнотворный хруст ломающейся кости, потонувший в раскате грома.       Седьмой захрипел от боли, когда его рука выгнулась под неестественным углом. Клинок со звоном упал на доски. Но юный фанатик Гавани не сдался — его болевой порог был таким же запредельным, как и у Аня. Взмахнув здоровой рукой, он попытался всадить в ребра Ли Аня спрятанный в рукаве железный шип.       Но Ли Ань, сбросивший оковы фальшивой слабости, двигался как неуловимая ртуть. Он скользнул под руку противника, оказался за спиной и жестоким ударом под колено заставил юношу рухнуть на мокрый настил.       Все происходило в абсолютной тишине, разрываемой лишь шумом ливня. Ли Ань знал: одно неверное движение, один крик — и Тан Юй ворвется сюда. Если Альфа увидит своего «нежного святого», методично ломающего кости наемнику, их жизнь будет разрушена.       Седьмой попытался перекатиться и ударить шипом наотмашь. Но Ли Ань прыгнул сверху, намертво придавив его к доскам. Острое колено Гаммы с сокрушительной силой впечаталось в солнечное сплетение, выбивая из легких воздух. В ту же секунду ледяной нож Ли Аня лег на горло побежденного, пуская горячую струйку крови.       — Ты всегда полагался на грубую скорость, Седьмой, — прошептал Ли Ань прямо в залитое дождем лицо юноши. В голосе не было ни капли человечности — лишь стерильный холод. — Гавань создала нас не для того, чтобы слепо умирать по приказу стареющего Мастера. Она создала нас идеальным оружием. И я сам выбрал, в чьих руках мне находиться.       Ли Ань наклонился ближе. Его скрытый феромон на мгновение прорвался наружу — острая, как ледяная бритва, грозовая лаванда. Она мощной волной ударила Седьмому по рецепторам, парализуя его волю и заставляя инстинктивно сжаться перед тем, кто оказался истинным монстром.       — Ты вернешься в столицу, — каждое слово Ли Ань вколачивал в мозг Седьмого, как ржавый гвоздь. — Пойдешь к Тан Ляню и скажешь, что усадьба неприступна. А потом отправишь весточку Мастеру.       Ли Ань чуть сильнее надавил ножом.       — Передай: Четырнадцатый мертв. Остался только Святой Лис. И если Братство пришлет за мной еще хоть одну Тень, если хоть волос упадет с головы Тан Юя — я сдам всю агентурную сеть Гавани северной армии. Я сожгу ваше подземелье дотла. Понял меня?       Седьмой, задыхаясь от боли и первобытного ужаса перед чудовищем, которым оказался «слабак», мелко закивал. Ли Ань медленно убрал нож. Юный фанатик, цепляясь здоровой рукой за перила, перевалился через край веранды и растворился во мраке сада, унося с собой весть о предательстве.       Ли Ань стоял под проливным дождем. Вода стекала по лицу, оставляя лишь обнаженную истину: он отрезал пути к отступлению. Теперь у него был только Тан Юй. Он выиграл бой и сохранил маску перед принцем.       Но он фатально ошибался.       Выше, в открытом окне южного крыла, наполовину скрытый портьерами, стоял Сяо. Мужчина-Омега наблюдал за кровавой сценой от первой до последней секунды. Его темные глаза были широко распахнуты. Он видел, как «хрупкий мальчик», которого его сын считал священным сосудом, с ледяным профессионализмом сломал руку сильному убийце.       Он видел, с какой легкостью подросток уложил наемника на лопатки. Он не слышал шепота за шумом дождя, но прекрасно читал язык тела — пластику демона смерти, восставшего против хозяев.       Запах ледяной белой орхидеи в комнате Сяо вспыхнул острым шоком, но мужчина тут же подавил его. Изящные пальцы легли на мокрый подоконник. Сяо не звал гвардию и не бежал к сыну. Вместо этого на его бескровных губах расцвела глубокая, почти восхищенная улыбка.       — Значит, чудотворная Тень, — прошептал Сяо в темноту. — Не невинный святой. Не забитый раб. А смертоносный клинок, выкованный в сердце Братства. И этот клинок рискует жизнью, перерезая глотки бывшим хозяевам, чтобы стоять щитом перед моим сыном.       Сяо отступил вглубь покоев. Материнское сердце, до этого сжимавшееся от страха за честного Дракона, внезапно успокоилось. Амбициозный Тан Лянь, двуличная Жун, сам Император — все они думали, что играют с наивным мальчишкой.       «Вы все уже мертвы, вы просто еще не поняли этого», — с холодным удовлетворением подумал Сяо, оправляя шелковые рукава. — «Мой Юй привел во Дворец не агнца для заклания. Он привел на невидимом поводке безжалостную мантикору. И, судя по ярости, с которой этот мальчик защищал его сегодня… мантикора безнадежно влюбилась в Дракона».       На веранде Ли Ань вытер лезвие ножа о мокрый рукав и спрятал его. Он сделал глубокий вдох, вернул лицу выражение сонной покорности и бесшумно скользнул обратно в комнату отдыха.       Тан Юй и Чжао Фэн, не подозревая, что смерть только что стояла у порога, всё так же склонялись над картой столицы.       — Ань-эр? — Тан Юй мгновенно обернулся, заметив мокрого, дрожащего подростка.       Лицо грозного полководца смягчилось, а колючий сандал сменился обволакивающим теплом Альфы.       — Небеса, почему ты мокрый? Тебе нельзя простужаться.       — Простите, Ваше Высочество, — Ли Ань виновато опустил глаза, обхватив себя за плечи и мастерски изображая дрожь. — Гром ударил так неожиданно… я испугался и выбежал на веранду…       Тан Юй в два шага пересек комнату, снял с кресла сухой шерстяной плед и бережно, словно хрупкую вазу, закутал в него плечи мальчика.       — Глупый лисенок. Тебе нечего бояться грозы. Запомни: пока я рядом, ни одна молния в этом мире не посмеет тебя коснуться. Иди к жаровне и грейся.       Ли Ань послушно уткнулся носом в пахнущий дымом плед. Его глаза, скрытые мокрой челкой, блеснули стальным удовлетворением хищника.       «Я знаю это, Юй-гэ», — мысленно ответил убийца. — «Ни одна молния. И ни один клинок Гавани. Твоя спина надежно прикрыта ценой моей души».       Он еще не знал, что в этот момент Вторая Императрица Сяо — Омега, которого он считал лишь декорацией, — стал единственным человеком в Империи, знающим его истинное лицо. И этот факт грозил перевернуть их игру.       Восемь лет назад, когда ему было всего шесть, он сам сделал выбор. Осознав уязвимость в жестоком мире Восточных кварталов, где жизнь ребенка стоила дешевле миски риса, он нашел дорогу к теням. Маленькими ногами он пришел к дверям Гавани, чтобы предложить жизнь Братству. Он сделал это добровольно, потому что больше всего на свете не хотел быть жертвой. Он выбрал тьму, отравления ядами, ломающие кости тренировки и вечную боль, лишь бы больше не чувствовать бессилия. Он осознанно выжег в себе эмоции, чтобы стать безупречным механизмом. Номером Четырнадцать. А теперь он бросил эту сталь в огонь ради человека, который даже не подозревает о его природе.       В соседнем кабинете, в круге света от свечей, стоял Тан Юй. Принц, Истинный Альфа. Его широкие плечи были напряжены, он хмурил брови, вчитываясь в донесения, и его уверенный голос рокотал, отдавая приказы о защите столицы.       Ли Ань смотрел на него из темноты, и его сердце, давно превращенное Братством в камень, сжималось от такой болезненной любви, что подростку хотелось выть.       «Юй-гэ…» — мысленно позвал мальчик, до синяков впиваясь ногтями в колени сквозь шерсть пледа.       Трагедия Ли Аня заключалась не в ядах в венах и не в угрозе смерти. Его персональным адом было то, как именно смотрел на него Тан Юй. Для сурового воина Ли Ань был лишь хрупким, пугающе неуклюжим и наивным слугой. Ребенком, который влипает в неприятности, падает в ручьи, шарахается от звуков и нуждается в защите.       Тан Юй заботился о нем с той непоколебимой опекой, с которой солдат заботится о подобранном на дороге щенке. Принц не испытывал к нему романтических чувств. Он даже не осознавал, что его тяга к мальчику продиктована скрытой природой Гаммы. Тан Юй просто защищал «свое». Он защищал слабого, потому что таков был его кодекс чести и долг Альфы.       «Он любит не меня», — эта мысль ударила Ли Аня под дых сильнее, чем колено Седьмого на веранде. — «Ему просто необходимо быть моим спасителем. Если он когда-нибудь узнает правду… если хоть раз увидит, как я перерезаю глотку человеку, не моргнув глазом… он убьет меня. Этот согревающий сандал мгновенно превратится в лед абсолютного отвращения».       Эта мысль причиняла физическую боль. Блокада из аконита, которую Ли Ань вынужден был поддерживать в крови, чтобы скрывать истинный феромон, отравляла его тело.       Токсин безжалостно жег вены, вызывая тошноту. Каждый день он методично травил себя, разрушая здоровье ради возможности оставаться рядом с Тан Юем в роли безобидного глупца.       — Как же я устал… — едва слышно прошептал Ли Ань в тишину комнаты.       Ему до одури хотелось перестать играть эту унизительную роль. Хотелось хотя бы на секунду расправить плечи и показать, на что он способен. Посмотреть Альфе в глаза и сказать: «Тебе не нужно меня защищать. Я не слаб. Я сам вырежу этот прогнивший Двор ради тебя».       Но он не имел на это права. Разрушить иллюзию беззащитности означало потерять Тан Юя навсегда.       В этот момент голоса в кабинете стихли. Раздался резкий звук отодвигаемого стула, и тяжелые солдатские шаги направились к арке.       Ли Ань мгновенно, на одних рефлексах, стер с лица жесткость и холод. Он расслабил мышцы челюсти, позволил губам приоткрыться, а плечам — вздрогнуть, возвращая маску измученного подростка, напуганного грозой.       Тан Юй вошел в комнату. Заметив сжавшегося у колонны мальчика, принц раздраженно вздохнул — в этом вздохе слышалось беспокойство пополам с усталостью. Он подошел ближе, возвышаясь над Ли Анем, как темная скала.       — Ань-эр, ты просто невыносим, — рокочущим голосом отчитал его Тан Юй, глядя на лужу воды на ковре. — Я ясно приказал тебе сидеть у жаровни! Как тебя угораздило промокнуть насквозь? Опять испугался грома и выбежал под ливень?       Ли Ань робко приоткрыл глаза, снизу вверх глядя на Альфу. В свете углей лицо Тан Юя казалось высеченным из гранита: заострившиеся от недосыпа скулы, жесткая складка между бровей. Принц отчитывал его как несмышленого ребенка.       — Простите, Ваше Высочество… — голос Ли Аня жалко дрогнул, и он еще сильнее вжался в колонну. — Гром ударил так близко. Я испугался и… просто хотел посмотреть, не пробрался ли кто-то в сад. А на веранде было темно, я споткнулся о порог.       — Споткнулся. Кто бы сомневался, — Тан Юй закатил глаза в жесте отчаяния. В его голосе сквозило покровительственное недовольство. — У тебя абсолютно отсутствует инстинкт самосохранения. Кому ты собирался помешать в саду, ходячее несчастье? Ты же даже тренировочный меч в руках не удержишь.       Эти слова, сказанные с непоколебимой уверенностью в его никчемности, резанули по сердцу Ли Аня больнее лезвия, но он лишь покорно опустил голову.       «Я только что голыми руками сломал кость убийце, чтобы он не добрался до тебя, мой слепой Дракон», — с горечью подумал он, но вслух лишь тихо выдавил:       — Я просто хотел быть полезным, господин…       Тан Юй, увидев этот виноватый жест, смягчился. Грубый солдат внутри него всегда сдавался перед этой нелепой хрупкостью. Он наклонился, подхватил Ли Аня под мышки и мощным рывком, словно пушинку, поднял на ноги.       — Иди сюда, бестолковый лисенок, — ворчливо бросил принц, неловко стягивая с него мокрый плед.       Тан Юй подтолкнул его к жаровне, заставляя сесть на медвежью шкуру. Альфа опустился рядом, бесцеремонно взял ледяные руки Ли Аня в свои горячие ладони и принялся эффективно их растирать.       — Если ты заболеешь сегодня, когда на носу открытый конфликт с Отцом, лечить тебя будет некому, — ворчал Тан Юй, согревая своим дыханием пальцы подростка. — Сиди тихо, грейся и не путайся под ногами у солдат. Завтра будет тяжелый день.       — Вы злитесь на меня, Ваше Высочество? — робко спросил Ли Ань, не смея поднять глаз.       — Я злюсь не на тебя, — резко отрезал Тан Юй. Его сандал внезапно потяжелел, наливаясь агрессивной яростью. — Я злюсь на этот прогнивший Двор. На Отца. На Ляня. Сегодня на банкете… они перешли черту.       Альфа отпустил руки Аня и сжал кулаки так, что побелели костяшки.       — Тан Лянь и эта змея Жун… Они думали, что могут просто так уничтожить человека из моего дома. Пытались публично унизить меня, натравив алхимиков на перепуганного ребенка, который даже защититься не может!       Ли Ань замер, перестав дышать. Слова Тан Юя стали безжалостным подтверждением его мрачных мыслей. Принц был в ярости не потому, что покушались на любовь всей жизни. Это была ярость командира, чьего подопечного попытались растоптать. Инстинктивная защита сильного над слабым. Защита знамени. Не более того.       — Если бы игла этих шарлатанов почернела от их ядов… — голос Тан Юя понизился до опасного рычания, от которого вибрировал воздух. — Я бы не позволил забрать тебя в застенки. Ты часть моего дворца, Ань-эр. А я никогда не отдаю людей на растерзание дворцовым собакам.       Ли Ань поднял взгляд на жесткий профиль принца. Тан Юй смотрел на пляшущий огонь, его лицо было сурово и прекрасно в этом гневе. Он был защитником. И он был бесконечно далек.       — Вы слишком добры ко мне, Юй-гэ, — прошептал Ли Ань. В груди разливалась горькая печаль, затапливая остатки надежды. — Я всего лишь неуклюжий слуга. Вы не должны были рисковать честью и положением ради меня. Владыка может обвинить вас в измене из-за такого пустяка.       Тан Юй медленно повернул голову и посмотрел на Ли Аня снизу вверх, прямо в его темные глаза. Принц протянул руку и щелкнул мальчика по носу — простой, небрежный жест, который старшие братья делают младшим, чтобы отвлечь от глупых мыслей.       — Не говори ерунды, лисенок. Моя честь — это защита тех, кто не может постоять за себя сам. А ты приносишь мне удачу. Ты — мой нелепый талисман. И моя ответственность. А теперь грейся и ложись спать. Если услышу, что ты снова бродишь по сквознякам, прикажу Чжао Фэну привязать тебя к кровати.       Тан Юй тяжело поднялся на ноги. Он бросил внимательный взгляд на съежившегося у огня подростка, убедился, что того больше не бьет дрожь, и вернулся в кабинет к картам, оставляя слугу наедине с пламенем.       Ли Ань остался в полумраке. Жар углей обжигал лицо, но внутри всё сковало мертвым льдом. Иллюзий не оставалось. Он всегда будет для Тан Юя лишь «несмышленым ребенком», которого нужно оберегать от грозы и злых людей.       Ли Ань обхватил колени тонкими руками — руками, скрывающими силу, способную ломать кости.       «Пусть будет так», — мысленно, с абсолютным смирением произнес Гамма, принимая судьбу. — «Пусть ты считаешь меня слабаком. Пусть никогда не увидишь во мне равного. Я буду играть эту роль до конца дней, если это поможет тебе выжить. Я буду пугливым талисманом днем. И твоим самым безжалостным палачом ночью. Ты никогда не узнаешь правду, Юй-гэ. Это моя плата за право дышать с тобой одним воздухом».       За окном продолжала бушевать гроза, смывая следы крови Седьмого с настила веранды. Ли Ань закрыл глаза, растворяясь в тяжелом запахе сандала, и приготовился к новой битве в тенях.              Рассвет над Усадьбой Железной Сливы выдался пепельно-серым. Гроза, бушевавшая всю ночь, ушла на юг, оставив после себя пропитанную землю, сбитые лепестки и ледяной туман, ползущий к деревянным галереям.       Ли Ань не спал. Он стоял на коленях у ручья на заднем дворе, механическими движениями отстирывая грязь с запасных одежд. Вода была ледяной, от нее сводило пальцы, но подросток этого не замечал. Тело двигалось на автопилоте, выполняя заученные действия слуги, пока внутри зияла выжженная воронка.       Ночь принесла страшное осознание: иллюзии рухнули. Тан Юй никогда не увидит в нем равного. Для принца он навсегда останется слабым ребенком, чья задача — вызывать в Альфе инстинкт защитника. А сам Ли Ань навсегда останется Четырнадцатым — предателем, который добровольно шагнул в подземелья Гавани, а теперь так же добровольно — в пропасть уничтожающей любви.       Он больше не играл роль. В этом не было необходимости. Фальшивая неуклюжесть, наигранные вздрагивания и слезы исчезли. На их место пришла мертвая тишина. Это была покорность сломанного инструмента. Покорность тени, осознавшей, что ей никогда не стать источником света.       Ли Ань отжал ткань, поднялся на затекшие ноги и взял тяжелый бронзовый таз. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени. Он заблокировал лаванду так глубоко под слоем аконита, что сам едва мог дышать. Никаких эмоций. Только служба.       С другого конца двора за ним внимательно наблюдали. Вторая Императрица Сяо всегда просыпался до рассвета — привычка, выработанная годами выживания в гареме. Мужчина, облаченный в одежды цвета слоновой кости, стоял неподвижно. Его тонкий аромат ледяной орхидеи сливался с туманом.       Взгляд Сяо был прикован к худенькой фигуре в сером. Мужчина слегка прищурился. Его ум, годами препарировавший интриги, работал на пределе. Он помнил пугающую грацию, с которой этот мальчик ночью сломал руку убийце. То был истинный демон, вырвавшийся из преисподней, чтобы защитить господина.       Но тот, кто шел по галерее сейчас, демоном не был. Сяо видел перед собой пустую оболочку. Плечи Ли Аня были опущены не в наигранном страхе, а под тяжестью реальной боли. Его шаги были бесшумными не потому, что он крался к жертве, а потому, что он искренне пытался стереть свое существование. Сделаться никем.       «Интересно», — подумал Сяо, складывая руки в широких рукавах. — «Ночью он был мантикорой, готовой разорвать мир. А сейчас выглядит так, словно мир разорвал его самого. Мой сын ничего не знает о Гавани. Значит, эта рана нанесена не клинком. Она нанесена словом».       Сяо неслышно ступил на галерею. Ему нужно было понять, как именно его прямолинейный Дракон умудрился сломать свое самое совершенное оружие, даже не заметив этого.       Ли Ань скользнул в спальню принца. Тан Юй уже не спал. Альфа стоял посреди комнаты, хмуро изучая ремни походной брони. Запах сандала был густым и тревожным — запахом командира перед битвой.       — Ваше Высочество, — голос Ли Аня прозвучал безжизненно. Он опустился на колени, ставя таз на подставку, и низко склонил голову. — Вода для умывания.       Тан Юй обернулся. Он бросил доспех на кровать и подошел к тазу. Принц ожидал привычной неуклюжести — что мальчик споткнется о край ковра или робко поднимет огромные глаза, ища утешения. Но Ли Ань замер на коленях, неподвижный, как изваяние. Он подал полотенце, не поднимая взгляда. Пальцы, сжимающие ткань, были ледяными и не дрожали.       — Ань-эр? — Тан Юй нахмурился. Он чувствовал перемену: мальчик был здесь лишь физически. — Ты как себя чувствуешь? Лихорадки нет?       — Слуга здоров, Ваше Высочество, — монотонно ответил Ли Ань. — Благодарю за заботу.       Тан Юй хотел сказать что-то еще, но в этот момент двери отворились. В комнату плавно вошел Сяо.       Ли Ань, не поднимая глаз, отполз в самый темный угол и прижался лбом к полу в глубоком поклоне, демонстрируя покорность родителю господина. Он не издал ни звука, превратившись в предмет мебели.       — Матушка, — Тан Юй уважительно склонил голову, набрасывая на плечи рубашку. — Почему ты не спишь? В усадьбе безопасно. Чжао Фэн доложил, что городские ворота открыты: Отец не решился на арест после банкета.       Сяо мягко улыбнулся сыну. Его глаза скользнули по фигуре принца и задержались на замершем в углу Ли Ане.       — Я привык вставать до рассвета, Юй-эр. Тишина лечит разум лучше трав, — мелодично ответил Омега, грациозно опускаясь на стул. Аромат ледяной орхидеи легким бризом пронесся по комнате. — Я вижу, ты уже готовишься к совету. Но меня больше тревожит атмосфера в твоих покоях.       Сяо сделал паузу, его пальцы легли на подлокотники.       — Твой… талисман. Он выглядит так, словно из него выпили жизнь. Гроза была сильной, но вряд ли гром способен погасить свет в глазах так… кардинально.       Тан Юй вздохнул, затягивая ремни на груди. Он бросил короткий взгляд на сжавшегося в комок подростка.       — Он просто слишком хрупкий, матушка, — глухо произнес Тан Юй. — Банкет, побег, ливень… Вчера я нашел его дрожащим у жаровни. Он напуган. Я пытался успокоить его, сказал, что буду защищать, что он под моей опекой. Но, видимо, моих слов недостаточно для ребенка, который вырос в страхе.       Сяо слушал, и его лицо оставалось бесстрастной маской, хотя внутри он поражался слепоте сына.       «Пытался успокоить? Сказал, что будешь защищать его как ребенка?» — мысленно перевел слова сына Омега. — «О, Юй-эр… Ты взял клинок из лучшей стали и попытался завернуть его в шелк, называя стеклянной игрушкой. Ты не успокоил его. Ты обесценил всё, ради чего он живет».       — Возможно, дело не в страхе перед грозой, Юй-эр, — вкрадчиво произнес Сяо, не сводя взгляда со спины Ли Аня. Гамма ловил каждый слог. — Иногда самое страшное для преданного человека — не враги за стенами. Самое страшное — осознать, что тот, ради кого ты готов отдать жизнь, видит в тебе лишь обузу, нуждающуюся в защите.       Тан Юй замер с ремнем в руках. Он искренне, по-солдатски не понимал, о чем говорит его родитель.       — Обузу? Я не называл его обузой, — нахмурился принц. — Он мой слуга. Я несу за него ответственность. Защищать тех, кто слабее — долг Альфы. Он ничего не умеет, кроме как прислуживать и варить чай. Что я должен был сказать? Чтобы он брал меч и шел защищать меня? Это смешно.       Ли Ань в углу закрыл глаза. Слова Тан Юя падали на израненное сердце капли кислоты. «Смешно. Ничего не умеет». Четырнадцатый, лучший ученик Гавани, убивший десятки людей, сидел, вжавшись в ковер, и безмолвно принимал эту пытку. Это была его плата. Он сам выбрал этот путь.       Сяо едва заметно качнул головой. Он видел, как дрогнули плечи мальчика. Мужчина, познавший все грани боли и отвержения в гареме, почувствовал к юному шпиону странное, болезненное уважение.       «Мальчик ведет бой, который моему сыну и не снился», — подумал Сяо. — «Он сражается не только с Гаванью, но и с собственным сердцем, заставляя себя быть ничтожеством в глазах того, кого любит».       — Ты солдат, Юй-эр, — мягко, но с легким укором произнес Сяо, поднимаясь. — Ты меряешь ценность людей способностью держать сталь. Но иногда самая крепкая броня куется не в кузнях. Она куется из преданности тех, кто стоит за спиной. Не унижай эту преданность жалостью.       Тан Юй раздраженно выдохнул. Ему не нравились витиеватые дворцовые речи.       — Я не унижаю его, а забочусь, — отрезал Альфа. — Ань-эр!       Ли Ань мгновенно выпрямился на коленях.       — Слушаю, господин.       — Принеси наручи из кабинета. И прекрати прятать лицо. Меня раздражает эта побитая покорность. Ты под моей крышей, а не в темнице, — скомандовал принц.       — Как прикажете, Ваше Высочество, — монотонно отозвался Ли Ань. Он поднялся единым, плавным движением — слишком плавным для простого слуги, что не укрылось от взгляда Сяо.       Мальчик развернулся к выходу, ни разу не подняв глаз на принца. Лицо оставалось пустой маской. Когда Ли Ань поравнялся с Второй Императрицей, Сяо сделал шаг в сторону, словно уступая дорогу, но в последний момент, когда их плечи почти соприкоснулись, мужчина чуть наклонил голову.       — Дождь смыл много грязи с веранды сегодня ночью, — едва слышно прошептал Сяо. — Но даже самая тихая тень оставляет следы, если не знает, что на нее смотрят.       Ли Ань замер. На долю секунды маска дала трещину. Дыхание сбилось, а под слоем аконита вспыхнул инстинкт убийцы. Гамма медленно поднял глаза на Сяо. В этот миг Императорский Омега увидел то, что искал — не страх разоблачения, а ледяную готовность уничтожить любого, кто угрожает тайне. Включая родителя Тан Юя.       Сяо не отшатнулся. Он лишь улыбнулся той самой улыбкой, от которой когда-то трепетал Внутренний двор.       — Не стоит напрягаться, дитя, — так же тихо добавил он, глядя в черные омуты Ли Аня. — Твоя тайна умрет со мной. Я лишь хочу сказать… что ценю хорошую сталь. И тех, кто умеет держать ее в тени.       Ли Ань моргнул. Смертоносный холод сменился настороженным пониманием. Вторая Императрица видел всё и не предал его. Гамма ничего не ответил. Он глубоко поклонился, развернулся и вышел. Его шаги больше не напоминали движения сломанной куклы — в них появилась пружинистая настороженность зверя, осознавшего, что в этом доме есть союзник.       Тан Юй, возившийся со снаряжением, ничего не заметил.       — О чем вы шептались, матушка? — спросил он, не оборачиваясь.       Сяо изящно поправил шелковый рукав. Его ледяная орхидея расцвела удовлетворенными нотами.       — Ни о чем важном, Юй-эр. Я просто сказал слуге, что ему стоит быть осторожнее на мокрых досках. Он выглядит так, словно способен легко пораниться.       Мужчина повернулся к двери.       — Оставлю тебя готовиться. И помни, сын: иногда то, что кажется хрупким стеклом, может оказаться алмазом, способным перерезать глотку твоим врагам. Береги его. Не ради слабости, а ради преданности.              Утро в Усадьбе Железной Сливы выдалось серым и холодным. В главном зале, переоборудованном под штаб, собрались офицеры Северной армии. Запах влажной шерсти, кожи и оружейной смазки смешивался с тяжелым сандалом Альфы — сегодня аромат Третьего принца ощутимо горчил, выдавая ярость и готовность к атаке.       Тан Юй стоял во главе дубового стола, заваленного картами. В свои девятнадцать он выглядел как матерый военачальник. Его пальцы нервно постукивали по рукояти фамильного меча.       — Левый фланг столичного гарнизона подконтролен Тан Ляню, — прорычал принц, втыкая кинжал в карту. — Он расставил там людей еще до Охоты.       Чжао Фэн мрачно кивнул, скрестив руки на груди.       — Именно так, Ваше Высочество. Если Владыка утром отдаст приказ об аресте, люди Второго принца заблокируют Северные ворота за четверть часа. Мы окажемся отрезаны от основных сил. Нужно тайно перебросить сюда три сотни ветеранов из лагеря, пока они не опомнились.       — Сделай это. Немедленно, — отрезал Тан Юй. Его глаза лихорадочно блестели. — Отец думает, что загнал меня в угол в моей же усадьбе. Но если он посмеет прислать псов, я покажу ему гнев Севера. Я не позволю диктовать мне условия.       Ли Ань находился в этой же комнате, неслышно, словно призрак, скользя между воинами с подносом горячего чая. Сегодня его движения были идеально выверенными. Никакой наигранной робости, никаких спотыканий. Он превратился в безупречную тень.       Мальчик подавал чай генералам так, словно его не существовало. Бледное лицо оставалось фарфоровой маской, а огромные глаза — двумя темными, ничего не выражающими колодцами. Внутри была лишь звенящая пустота Гаммы, принявшего участь. Он намертво запер любовь к Тан Юю в темный угол сердца. Теперь там царствовал холодный расчет убийцы.       Тан Юй, не глядя, взял предложенную пиалу, но внезапно замер и бросил на Ли Аня внимательный, тревожный взгляд. Принц нахмурился, и его сандал дрогнул. Ему физически не хватало привычной, суетливой неловкости слуги. Новая, идеальная тишина подростка пугала его сильнее, чем ночная гроза.       — Ань-эр, — хрипло позвал Тан Юй, когда мальчик уже собирался бесшумно отойти в тень. — Ты слишком бледен. И руки холодные, как лед. Иди в покои к жаровне. Это штаб, здесь не место ребенку.       — Служить Вашему Высочеству — мое предназначение, — монотонно, без единой эмоции ответил Ли Ань. Он безукоризненно низко поклонился, не поднимая глаз. — Слуга не устал.       Тан Юй скрипнул зубами, собираясь отдать приказ, но не успел: тяжелые двери зала с грохотом распахнулись. На пороге стоял запыхавшийся дозорный.       — Ваше Высочество! Из столицы прибыли посланники Владыки! Главный евнух Внутреннего двора с эскортом. У них в руках Золотой Свиток!       В зале воцарилась гробовая тишина. Генералы инстинктивно потянулись к оружию. Тан Юй медленно выпрямился во весь рост. Глаза сузились, превратившись в ледяные щели. Золотой Свиток означал прямой указ Императора, не подлежащий обсуждению.       — Впустите их, — ледяным тоном, не предвещающим ничего хорошего, приказал Третий принц.       Чеканным шагом во внутренний двор вошли полсотни гвардейцев в золотых доспехах, беря вход в дом в плотное полукольцо. Следом, семеня и надменно задрав подбородок, вошел Главный евнух Вэй. В поднятых над головой пухлых руках покоился нефритовый тубус с золотым свитком.       Атмосфера в зале накалилась. Густой сандал Тан Юя ударил по рецепторам тяжелой, агрессивной волной Альфы, защищающего территорию.       — Третий принц Тан Юй, преклоните колени перед волей Небесного Трона! — пронзительно выкрикнул Вэй, разворачивая свиток.       Тан Юй не шелохнулся. Он возвышался над евнухом, как грозовая туча. Генералы за спиной также не сдвинулись с места. Это было открытое неповиновение.       Вэй побледнел, заметив, что никто не собирается падать ниц, но, откашлявшись, начал читать дрожащим голосом. Текст был пропитан сладким ядом бюрократии. Император рассыпался в похвалах непокорному сыну за «доблесть на Охоте» и «усмирение лесных духов». Тан Юю официально жаловались земли на далеком севере и титул Великого Защитника Рубежей.       Ли Ань, стоявший тенью за спиной принца, мгновенно проанализировал ситуацию: ловушка. Император и Тан Лянь оказались умнее, чем он думал. Они не стали атаковать армию Юя в лоб, решив задушить принца в почетных объятиях. Цена за них была названа в следующем абзаце.       — «…И поскольку Небеса явили нам чудо через отрока Ли Аня, чья кровь полна благодати, Император повелевает: дабы благодать сия служила Империи, а не одному лишь Восточному дворцу, отрок Ли Ань немедленно отзывается из услужения Третьего принца», — голос евнуха сорвался на писк под испепеляющим взглядом Тан Юя. — «Ему даруется статус Сосуда Небес, и он немедленно переводится во Внутренний Храм для молитв о долголетии Владыки. Любое неповиновение приравнивается к измене и карается смертью».       Тишина была страшнее крика. Тан Юй перестал дышать. Его лицо исказила гримаса такой ярости, что даже северные генералы отступили на шаг.       Принц понял всё. Они не смогли убить Ли Аня на банкете, поэтому решили законно забрать его силой императорского слова. Они хотели запереть мальчика в глухом Храме, где у Тан Юя не будет к нему доступа, и где Тан Лянь сможет в тишине избавиться от него или использовать как идеального заложника.       — Вы хотите забрать его, — голос Тан Юя был пугающе тихим, но в нем слышался скрежет стали. Широкая ладонь неотвратимо легла на эфес двуручного меча. — Вы пришли в мой дом, чтобы забрать моего человека.       — Э-это священная воля Владыки, Ваше Высочество! — в панике пискнул евнух Вэй, пятясь к золотым гвардейцам. — Он теперь не ваш слуга, он достояние Империи! Вы обязаны подчиниться…       — Я вырежу ваше достояние вместе с вашими гнилыми языками! — взревел Тан Юй. Тяжелый меч со свистом покинул ножны. Блеснула жаждущая крови сталь.       Гвардейцы мгновенно вскинули алебарды, беря принца на прицел. Воздух в зале зазвенел от напряжения. Один резкий вдох — и начнется бойня. Война, в которой девятнадцатилетний принц, выхвативший меч на посланника отца, бесповоротно станет мятежником.       И в эту секунду, когда клинок Тан Юя уже был готов обрушиться на голову трясущегося евнуха, между ними бесшумно скользнула серая тень.       Ли Ань опустился на колени прямо на холодный камень, под занесенным мечом Альфы. Он плавно склонил голову, касаясь лбом нефритовых плит.       — Слуга с благоговением принимает милость Небесного Трона, — голос четырнадцатилетнего убийцы разнесся по залу звонко и неестественно спокойно, разрезая атмосферу гнева.       Тан Юй замер, словно наткнувшись на невидимую стену. Меч в руке дрогнул и опустился на несколько цуней. Он с первобытным ужасом уставился на сгорбленную спину подростка.       — Ань-эр… Что ты несешь? Встань! Немедленно отойди от него!       Ли Ань медленно поднял голову. Он посмотрел на евнуха Вэя пустыми глазами, в которых не было ни капли привычного страха.       — Я готов отправиться во Внутренний Храм прямо сейчас, почтенный Вэй. Вещи мне не понадобятся. Посвятить жизнь молитвам о долголетии Владыки — высшая честь, о которой такой раб, как я, не смел мечтать.       В уме Ли Аня расчет был кристально ясен. Тан Лянь думал, что забирает у Тан Юя слабое место. Второй принц верил, что запирает беззащитного олененка в клетке с голодными тиграми.       «Наивный глупец», — холодно подумал Четырнадцатый. — «Ты только что открыл двери неприступной крепости и впустил в нее чуму. Вы не сможете использовать меня против Юй-гэ. Вы сгниете изнутри, захлебываясь кровью, прежде чем я позволю вам произнести его имя».       — Нет!!! — Тан Юй с размаху отбросил фамильный меч. Оглушительный звон металла о камень ударил по ушам присутствующих.       Принц рухнул на колени рядом с Ли Анем, не обращая внимания на гвардейцев. Его ладони сжали худые плечи мальчика с отчаянной силой.       — Ты не пойдешь! Ты не понимаешь, дурак, что они с тобой сделают! Это ловушка, Ань! Храм — это тюрьма! Тебя там убьют, а я не смогу прийти на помощь!       Ли Ань посмотрел в глаза Альфе. В темных омутах плескалась бездна отчаяния, страха и неподдельной боли. Блокада аконита в крови пульсировала, умоляя выпустить лаванду, чтобы утешить Дракона. Но Ли Ань заставил себя остаться безжизненным камнем. Ради него. Ради его жизни.       — Я понимаю всё, Ваше Высочество, — тихо, так, чтобы слышал только принц, ответил Ли Ань. Губы даже не дрогнули. — Если вы в гневе убьете евнуха, вас объявят изменником. Армию уничтожат в бойне. Вторую Императрицу Сяо казнят. Вы потеряете всё, ради чего сражались. Я не стою такой цены. Я всего лишь неуклюжий слуга.       — Ты не слуга! — прохрипел Тан Юй, и пальцы до синяков впились в плечи мальчика, словно пытаясь удержать его на краю пропасти. Глаза Альфы лихорадочно блестели. — Ты мой! Слышишь? Мой! Я защищал тебя! Не отдам тебя им на растерзание!       Слова «ты мой» резанули по сердцу Ли Аня. Не «я люблю тебя», а «ты принадлежишь мне». Вещь. Драгоценный талисман, с которым не хотят расставаться.       — Вы обязаны подчиниться, — жестко отрезал Ли Ань, высвобождаясь из хватки принца.       Он впервые позволил себе посмотреть на Тан Юя не снизу вверх, а прямо. Холодно, отстраненно и по-взрослому.       — Я ухожу добровольно. Пожалуйста, не делайте этот день днем вашего падения, господин.       Ли Ань поднялся. Он заставил себя отвернуться от раздавленного Альфы, чье сердце сейчас разрывалось от бессилия, и подошел к ждущему евнуху.       — Я готов. Ведите.       Евнух Вэй, скрывая торжествующую ухмылку, властно махнул рукой. Двое солдат в золотой броне встали по бокам от подростка, беря его под плотный конвой.       Когда процессия направилась к выходу, путь преградила изящная фигура в одеждах цвета слоновой кости. Вторая Императрица Сяо. Мужчина стоял идеально прямо, его лицо было бесстрастным, но аромат ледяной орхидеи в воздухе был острым, как скальпель. Гвардейцы, не смея перечить родителю Третьего принца, почтительно расступились.       Сяо подошел к Ли Аню. Он заглянул в бездонные черные глаза четырнадцатилетнего Гаммы. Императорский Омега, в отличие от сына, не видел перед собой хрупкую жертву. Он видел взведенный механизм смертоносного оружия.       — Внутренний Храм — холодное и одинокое место, дитя, — мелодично, с пугающей мягкостью произнес Сяо.       Он медленно вытащил из прически острую серебряную шпильку, украшенную белым нефритом. Сяо шагнул вплотную к Ли Аню и на глазах у потрясенной гвардии и замершего в бессилии Тан Юя аккуратно закрепил её в волосах мальчика. Пальцы Омеги на мгновение задержались на затылке подростка.       — Нефрит всегда хранит тепло, — едва слышно шепнул Сяо на ухо Ли Аню. — А внутри полой иглы — две капли «Слезы вдовы». Это старый гаремный яд, не оставляющий следов на серебре. Если Тан Лянь или кто-либо другой подойдет слишком близко… не стесняйся использовать мой подарок, маленькая мантикора. Перережь им всем глотки в темноте.       Сяо плавно отстранился и величественно кивнул, уступая дорогу конвою.       — Иди с миром и служи Небесам, Сосуд, — громко произнес Омега.       Ли Ань на один неуловимый миллиметр склонил голову в знак благодарности. Внутри него, под слоями льда, разгоралось пламя Гавани. Он бросил последний взгляд на Тан Юя, который так и остался стоять на коленях, сжимая кулаки до крови.       «Жди меня, Юй-гэ», — подумал убийца, переступая порог Усадьбы Железной Сливы. — «Ты думаешь, что теряешь игрушку. Но я очищу этот проклятый Дворец. И когда я вернусь к тебе, ни один человек в Империи больше не посмеет угрожать тебе».       Золотая клетка Запретного города захлопнулась за его спиной. Но те слепцы, кто её закрыл, еще не знали главной истины: они заперли себя наедине со смертью.              Тяжелые, окованные бронзой створки Северных ворот со скрежетом сомкнулись за спиной Ли Аня. Звук был подобен удару могильного камня.       Гвардия в золотых доспехах чеканила шаг по мокрому нефриту главной аллеи. Главный евнух Вэй ехал впереди в паланкине, брезгливо морщась от сырости. Он периодически бросал сквозь занавеску злорадные взгляды на «Сосуд Небес». Евнух ожидал увидеть слезы или животный страх.       Но Ли Ань не плакал. Он шел ровно, не отставая ни на полшага. Вода с крыш павильонов капала на его серебристо-серые шелка — подарок Тан Юя, — заставляя ткань липнуть к телу, но мальчик не замечал холода. Его лицо превратилось в маску из белого мрамора.       Внутри Ли Аня происходила тотальная перестройка. Четырнадцатилетний подросток был насильно загнан в глубокие катакомбы разума. На поверхность поднимался Четырнадцатый. Лучший ученик Гавани. Идеальная машина, которая с шести лет добровольно питалась ядами и спала на камнях.       Внутренний Храм располагался в изолированной части дворца. В отличие от сияющих залов, здесь всё дышало древностью и забвением. Стены из серого кирпича поросли мхом. Воздух был густым, пропитанным запахом застоявшейся мирры и ладана. Это место называли святыней, но каждый знал правду: Храм был глухой тюрьмой для опальных членов семьи и тех, кого было неудобно казнить публично.       Процессия остановилась у Павильона Очищения Духа. Евнух Вэй тяжело вывалился из паланкина. На крыльце их ждал Настоятель У — иссохший старик, чьи глаза напоминали две черные щели.       — Воля Трона исполнена, Настоятель, — провозгласил Вэй, передавая копию указа. — Этот отрок отныне принадлежит Храму. Следите за тем, чтобы его «молитвы» были… усердными. Владыка надеется, что аскетизм выбьет из него эту демоническую дурь.       Настоятель У сухо кивнул, его взгляд скользнул по фигуре Ли Аня, как по куску сырого мяса.       — Храм умеет смирять гордыню, почтенный Вэй. Сосуд Небес будет содержаться в строжайшем уединении.       Евнух хмыкнул, развернулся и спешно покинул двор. Как только золотые доспехи скрылись, Настоятель сделал знак рукой. Из теней бесшумно выросли четверо монахов с тяжелыми посохами.       — Снять с него шелка, — скрипнул Настоятель. — Сосуду Небес не пристало носить мирскую роскошь. Обыщите его. В Храме нет места скверне.       Монахи грубо схватили Ли Аня за плечи. Гамма не вздрогнул. Он позволил им сорвать с себя ханьфу, подаренное принцем, нижние рубашки и даже тонкую мифриловую кольчугу. Холодный ветер ударил по обнаженной бледной коже, покрытой белесыми шрамами от тренировок в Гавани, но Ли Ань стоял прямо.       Когда грубые ладони охранников начали ощупывать волосы и тело в поисках оружия, Ли Ань применил технику контроля мышц, которой его обучал Мастер. Микроскопическим напряжением шеи и затылка он сместил серебряную шпильку — подарок Сяо — вглубь узла волос, зафиксировав её так, чтобы при беглом осмотре она казалась частью заколки. Охотничий нож остался в Усадьбе, но шпилька с двумя каплями «Слезы вдовы» надежно укрылась в прическе.       — Ничего нет, Настоятель, — глухо доложил один из монахов, брезгливо бросая шелка на грязные плиты.       — Оденьте его в рясу покаяния. И отведите в Нижнюю келью, — отрезал старик.       На Ли Аня набросили робу из грубой мешковины, немилосердно царапавшую кожу. Босого, лишенного всего, его повели в глубины павильона, вниз по темной каменной лестнице, ведущей в подвальный ярус Храма.       Нижняя келья была каменным мешком три на три шага. Решетчатое окно под самым потолком пропускало лишь тонкий луч серого света. Из мебели — голая деревянная лежанка и холодный каменный алтарь в углу. Тяжелая железная дверь с лязгом захлопнулась, щелкнул массивный замок. Шаги монахов стихли.       Ли Ань остался один в звенящей тишине.       Он не упал на колени. Не забился в угол. Он медленно обошел келью, сканируя каждый дюйм.       «Семьдесят шагов от поста охраны. Влажность высокая. Камень крошится у основания южной стены. Воздух поступает из вентиляционной шахты», — его разум работал четко, как хронометр. — «Смена караула каждые четыре часа. Еду будут приносить раз в день. Яды в пище исключены: Императору нужен живой заложник для контроля над армией Юя. А вот Тан Лянь… Тан Лянь попытается нанести визит».       Ли Ань сел на ледяной пол в позу лотоса и закрыл глаза. Нужно было замедлить метаболизм. Аконит в крови, сдерживающий феромон грозовой лаванды, требовал обновления, которого больше не было. Если тратить энергию, яд выветрится быстрее, и истинная природа Гаммы вырвется наружу, раскрыв главную тайну.       Он погрузился в глубокую медитацию, сливаясь с холодным камнем, становясь частью этой гробницы.              В то время как в Запретном городе захлопывались ворота, Усадьба Железной Сливы содрогалась от гнева Истинного Альфы.       Треск дерева и звон разбитой мебели разносились по коридорам. Тан Юй в слепой ярости крушил кабинет. Дубовый стол, заваленный картами, был разрублен пополам одним ударом двуручного меча. Стеллажи валялись на полу, свитки были разорваны в клочья.       — Ваше Высочество! Остановитесь! — Чжао Фэн, не обращая внимания на щепки, бросился принцу под ноги, обхватив его колени. — Вы не можете вести войска на штурм Дворца! Это верная смерть для всех нас!       — Пусти меня, Фэн! — рычал Тан Юй. Его глаза налились кровью, а сандал превратился в удушающий дым пожарища. Альфа тяжело дышал, грудь вздымалась, как кузнечные меха. — Они забрали его! Забрали прямо у меня на глазах! Отец бросил его в каменный мешок! Он там один, он умрет от страха, пока мы смотрим на эти проклятые карты!       Тан Юй отшвырнул меч и схватил командира за ворот доспеха, приподнимая над полом.       — Собирай людей. Мы пробьем Северные ворота. Я лично вынесу двери этого Храма!       — Сделаете хоть один шаг к воротам с обнаженным оружием, — раздался спокойный, ледяной голос от дверей, — и первой слетит с плеч голова Ли Аня.       Тан Юй замер. В дверном проеме, грациозно сложив руки в рукавах, стоял Вторая Императрица Сяо. Омега выглядел абсолютно невозмутимо на фоне погрома.       Альфа медленно разжал пальцы, отпуская Чжао Фэна. Принц отступил, тяжело опираясь на обломок стола. Его лицо исказила гримаса боли.       — Матушка… Что мне делать? — голос полководца сорвался на отчаянный шепот. — Я подвел его. Обещал, что буду защищать, что ни одна собака его не тронет. А сам стоял на коленях, пока его уводили. Не смог уберечь единственное чистое, что было в жизни.       Сяо неслышно пересек разрушенную комнату, обходя осколки фарфора, и подошел вплотную к сыну. Он поднял руку и хлестко ударил Тан Юя по щеке. Резкий звук разорвал тишину, как треск расколотого бамбука. Чжао Фэн в ужасе вжал голову в плечи.       Тан Юй медленно повернул голову. В его глазах было потрясение.       — Альфа не крушит мебель, как наложница, потерявшая шпильку, — чеканным тоном произнес Сяо. Запах ледяной орхидеи стал острым. — Твой Отец и Тан Лянь сделали ход. Они забрали пешку. Ждут, что ты сорвешься с цепи, как бешеная собака, бросишься на копья и сам подпишешь себе приговор. Ты этого хочешь? Хочешь облегчить Ляню путь к трону?       — Но Ань-эр… Он же слаб… — прохрипел принц, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Лянь разорвет его там.       Губы Сяо едва заметно изогнулись в странной улыбке. Омега вспомнил мертвые глаза Гаммы-убийцы, ломающего кости на веранде, и серебряную шпильку с ядом в его волосах.       — Твой слуга сильнее, чем кажется ослепленному жалостью взгляду, Юй-эр, — многозначительно произнес Сяо. — Мальчик, выживший в грязи Восточных садов и прошедший лесную мясорубку, не сломается от холода кельи. Он выживет. Если ты не погубишь его своей солдатской глупостью.       Сяо повернулся к Чжао Фэну, мгновенно перехватывая командование.       — Никаких маршей на Дворец. Мы будем душить их медленно. Генерал Чжао, немедленно перекройте поставки продовольствия с северных трактов. Объявите карантин в подконтрольных районах. Заблокируйте работу военных министерств. Тан Юй, ты сядешь за стол и напишешь прошение Владыке о помиловании слуги. Смиренное, унизительное прошение.       — Я не стану унижаться перед Лянем! — вспыхнул Тан Юй.       — Станешь! — повысил голос Сяо, сверкнув глазами. — Ты будешь писать эти прошения каждый день. Демонстрировать слабость и сломленность. Пусть Лянь упивается победой. Пусть расслабится и потеряет бдительность. Ты должен заставить столицу задыхаться от страха перед экономическим коллапсом, пока сам будешь изображать безутешного, сломленного горем глупца. Только так, затянув петлю на шее Империи, мы заставим Владыку вернуть мальчика живым.       Тан Юй тяжело дышал. В его глазах боролись жажда крови и холодная логика полководца. Наконец, Альфа медленно кивнул, признавая правоту родителя.       — Хорошо. Мы сыграем в эту игру. Но клянусь Небесами, — Тан Юй поднял с пола меч, и его голос зазвучал как приговор, — если с головы Ань-эра упадет хоть один волос, я сожгу Запретный город дотла, даже если придется шагать по трупам братьев.              Ночь укрыла Запретный город плотным черным саваном.       В Нижней келье было темно. Влажный холод пробирал до костей, проникая сквозь грубую дерюгу робы. Ли Ань сидел на каменном полу; его дыхание было таким редким, что казалось, будто он мертв.       Лязгнул тяжелый засов внешних дверей. Раздались голоса, звон монет, а затем — шаги. Не тяжелая поступь монахов, а легкая, надменная походка человека, привыкшего к шелковым коврам.       Воздух в подземелье изменился. Сквозь запах сырости пробился едкий, холодный аромат белого лотоса.       Ли Ань открыл глаза. Темнота разрезалась слабым светом масляного фонаря. Железная дверь со скрежетом отворилась. На пороге стоял Второй принц Тан Лянь.       Омега был облачен в темно-синие бархатные одежды, расшитые серебряными журавлями. На ухоженном лице играла торжествующая улыбка. В одной руке он держал фонарь, в другой — инкрустированный хлыст. Позади, в коридоре, замерла массивная фигура телохранителя.       Тан Лянь переступил порог, брезгливо кривя губы. Он поднял фонарь, освещая фигуру подростка в углу.       — Какая ирония судьбы, — голос принца, сочащийся ядом, отразился от стен. — Еще вчера ты сидел по правую руку от генерала Севера, упиваясь фальшивым величием и дурача Отца. А сегодня ты там, где и должен быть раб из Восточных садов. В крысиной норе.       Ли Ань не пошевелился. Он позволил плечам сжаться, а голове опуститься ниже, разыгрывая роль испуганной жертвы.       — Вы пришли… убить меня, Ваше Высочество? — голос Ли Аня прозвучал глухо, с ноткой обреченного страха.       Тан Лянь рассмеялся. Звук был похож на звон разбивающегося льда.       — Убить тебя? О нет, лисенок. Смерть — это слишком милосердно. К тому же Отец хочет, чтобы ты прожил достаточно долго, чтобы Тан Юй сошел с ума от бессилия. Я пришел не за твоей жалкой жизнью.       Принц сделал шаг вперед. Аромат лотоса стал давящим. Тан Лянь присел на корточки и рукоятью хлыста грубо приподнял подбородок мальчика, заставляя посмотреть себе в глаза.       — Я пришел насладиться твоим отчаянием, — прошептал Тан Лянь. — Ты думал, что переиграешь меня на банкете? Думал, что травяные фокусы спасут твоего Дракона? Ты лишь оттянул неизбежное. Тан Юй мечется в клетке, как раненое животное. Он потерял тебя, потерял лицо и скоро потеряет армию. И всё — из-за тебя.       Ли Ань смотрел прямо в лицо врагу. Тан Лянь был так близко. В этот момент Ли Ань мог бы одним движением выхватить серебряную шпильку из волос и вонзить её в артерию Омеги. Телохранитель за дверью не успел бы моргнуть. Второй принц захлебнулся бы кровью в этой келье, и угроза для Тан Юя исчезла бы навсегда.       Пальцы Ли Аня в широких рукавах рясы едва заметно дернулись. Разум убийцы уже просчитал траекторию удара. Но он остановился.       «Слишком рано», — приказал себе Ли Ань, возвращая контроль над каждым нервом. — «Смерть Тан Ляня сейчас обрушит гнев Императора на Тан Юя. Скажут, это месть Юя. Я не должен марать его имя. Я заставлю Ляня уничтожить самого себя. Я выпотрошу его разум, а не тело».       Вместо удара Ли Ань позволил маске испуганного раба медленно растаять. Дрожь в плечах прекратилась. Опущенные глаза поднялись, и Тан Лянь к своему ужасу не увидел в них слез. Он увидел две черные, бездонные пропасти. Взгляд хищника, разглядывающего жертву.       Ли Ань не отшатнулся. Он плавно подался вперед, вторгаясь в личное пространство Второго принца.       — Ваше Высочество, — голос четырнадцатилетнего Гаммы изменился. Из него исчезли робкие нотки. Теперь это был бархатный, пробирающий до костей шепот, лишенный человечности. — Вы пришли насладиться моим отчаянием? Как странно. А я чувствую только ваш страх.       Тан Лянь отдернул руку, словно обжегшись. Его глаза округлились. Аромат стерильного лотоса дрогнул, выдавая всплеск паники.       — Что ты несешь, раб?! — выплюнул принц, скрывая растерянность за криком. — Ты сошел с ума от холода!       — Вы боитесь, Тан Лянь, — продолжил Ли Ань тем же ровным тоном. Он сидел неподвижно, но слова резали как скальпель. — Вы заперли меня здесь, отобрали всё, но руки дрожат, когда вы держите этот фонарь. Вы боитесь не меня. Вы боитесь того, что даже сидя в грязи, я имею над Тан Юем больше власти, чем вы когда-либо имели над Отцом.       Тан Лянь тяжело сглотнул. Надменное лицо пошло красными пятнами. Он попытался подняться, чувствуя иррациональный ужас перед мальчишкой, который смотрел на него не как на принца, а как на труп.       — Заткнись! — прошипел Тан Лянь, замахиваясь хлыстом. — Я прикажу вырвать тебе язык!       Ли Ань даже не моргнул.       — Вы можете избить меня до полусмерти. Можете пытать. Но каждый раз, закрывая глаза в роскошном Западном дворце, вы будете вспоминать этот момент. Вы будете знать, что Тан Юй не сломается. Вы думали, что забрали у Дракона слабость. Но вы ошиблись, Ваше Высочество.       Тонкие губы Ли Аня изогнулись в ледяной, пугающей полуулыбке.       — Вы забрали единственное, что мешало Дракону перерезать вам горло во сне. Вы сами выпустили чудовище на свободу. Наслаждайтесь последними днями в Запретном городе, Второй принц. Потому что они сочтены.       Хлыст так и не опустился. Тан Лянь, задыхаясь от ужаса, подавлявшего его волю Омеги, попятился назад, едва не выронив фонарь. Мальчишка, которого он считал декорацией, смотрел взглядом демона.       — Ты… ты больной ублюдок, — прохрипел Тан Лянь, разворачиваясь и почти бегом устремляясь к выходу. — Стража! Заприте его! Пусть гниет в темноте! Ни еды, ни воды до особого распоряжения!       Железная дверь с лязгом захлопнулась, погружая келью в непроглядную тьму. Торопливые шаги Второго принца стихли в коридоре.       Ли Ань остался один. Он медленно закрыл глаза и выдохнул, возвращаясь в медитацию. Психологический удар был нанесен безупречно. Тан Лянь, привыкший к интригам, не был готов к встрече с чистым мраком разума убийцы Гавани. Теперь сомнения и паранойя будут сжирать его изнутри. Омега сам сведет себя с ума, совершая ошибки, которые разрушат его власть.       В кромешной тьме Нижней кельи, где обычный человек сошел бы с ума, Ли Ань чувствовал себя спокойно. Он был дома. Гавань вырастила его в тени, и тьма была его главным союзником.       Тень медленно подняла руку и коснулась спрятанной в волосах серебряной шпильки.       «Игра началась, Лянь», — подумал убийца. Сердце, заблокированное от чувств, отбило ровный ритм. — «Ты запер меня в клетке. Но мы посмотрим, кто выйдет отсюда живым. Держись, мой Дракон. Я вычищу для тебя этот путь».              Прошло пять дней с тех пор, как створки Внутреннего Храма поглотили Ли Аня.       Пять дней, за которые облик столицы изменился. Весеннее солнце по-прежнему золотило крыши Запретного города, но на проспектах больше не было слышно шума торговли. Город мучительно задыхался в стальной хватке Северной армии.       В Усадьбе Железной Сливы Тан Юй сидел за новым столом. Перед полководцем лежал свиток, на котором он выводил изящные иероглифы:       «Этот недостойный, скорбящий сын припадает к стопам Владыки. Мое сердце разбито потерей верного слуги, чей уход оставил Восточный дворец во мраке. Смиренно молю о крохах милосердия…»       Тан Юй отложил кисть. Лицо, побледневшее от бессонных ночей, оставалось каменным. В глазах не было слабости, о которой кричали иероглифы. Там плескался расчетливый гнев Альфы, познавшего искусство дворцовой войны.       — Девятое за неделю, Фэн, — сухо ответил Тан Юй, запечатывая свиток личной печатью. — Пусть курьер доставит его в Зал Высшей Гармонии прямо во время совета. Пусть напыщенные павлины слышат, как грозный принц «убивается» по слуге.       Принц откинулся в кресле. Его сандал был сжат в острый, контролируемый кокон. Сяо был прав: холодный расчет бил больнее клинка.       — Что на заставах? — коротко бросил Тан Юй.       Чжао Фэн мстительно усмехнулся:       — Северный тракт перекрыт под предлогом «болотной лихорадки». Ни одна телега с зерном или солью не пересекла границу за четверо суток. Южные пути заблокированы патрулями под видом поиска дезертиров. Цены на рис в столице взлетели втрое. Казна пуста.       — А гвардия Ляня?       — Пытались прорвать оцепление ночью. Но наши лучники дали предупредительный залп. Они отступили. Столица в котле.       Тан Юй кивнул, глядя на запечатанный свиток. «Вы думали, что забрали мою слабость», — мысленно произнес он. — «Но вы лишь развязали мне руки. Я буду душить город до тех пор, пока вы сами не приползете ко мне на коленях».       Из глубины крыла за сценой наблюдал Сяо. Мужчина удовлетворенно прикрыл глаза. Его сын перестал быть просто мечом и начал превращаться в руку, способную управлять Империей. Но Сяо понимал: время играло против них. С каждым днем в Храме шансы Гаммы выжить стремились к нулю. Мальчик был силен, но даже сталь имеет предел усталости.              В Западном дворце царило паническое безумие.       Второй принц Тан Лянь метался по покоям, напоминая загнанного барса. Безупречная прическа растрепалась, под глазами залегли тени. Идеальный аромат лотоса скис, приобретя едкие ноты гниющей воды — явный признак стресса Омеги.       — Бездарности! Трусы! — визжал Тан Лянь, швыряя в стену нефритовую пиалу. Осколки заставили слуг вжаться в пол. — Третий день! Третий день гвардия не может прорвать кордоны этого северного выродка! Министр финансов жалуется, что казна пустеет, а народ готов поднять бунт!       Начальник стражи не смел поднять голову.       — Ваше Высочество, люди Третьего принца не вступают в бой. Они используют санитарные кордоны и саботаж. Если мы ударим первыми, армия обвинит нас в гражданской войне…       — Вон! Все вон! — Тан Лянь швырнул тяжелый подсвечник в сторону стражника.       Когда слуги покинули покои, принц обессиленно рухнул в кресло. План рушился. Он рассчитывал, что Тан Юй сорвется, устроит резню в приступе гнева Альфы и будет казнен Императором. Но вместо этого прямолинейный Дракон Севера проявил изворотливость змеи. Он писал патетичные письма Владыке, демонстрируя покорность, пока его солдаты методично перекрывали Империи кислород.       Но страшнее всего был яд, отравляющий разум изнутри. Каждый раз, закрывая глаза, Тан Лянь возвращался в ледяную келью. Он видел черные пропасти вместо глаз подростка и слышал шепот: «Вы боитесь того, что даже сидя в грязи, я имею над Тан Юем больше власти, чем вы над Отцом».       Тан Лянь задрожал. Он налил вина, проливая жидкость на вышивку халата.       — Демон… — прошептал Омега, озираясь. — Он всё просчитал. Он запер меня в моей же столице!              В сырости подземелья пробивался чужеродный аромат — запах высокогорной грозовой лаванды. Сначала это была лишь тонкая нота, но с каждым часом она становилась всё концентрированнее.       Монахи-стражники у двери тревожно переглядывались.       — Ты чуешь? — пробасил один из них, перехватывая посох. — Откуда здесь пахнет цветами и озоном?       Второй монах сглотнул. Аромат, просачивающийся сквозь щели, подавлял волю. Инстинкты кричали об опасности, но запах дурманил, расслабляя мышцы.       — Настоятель говорил, он Сосуд Небес… может, это благодать? — прошептал охранник.       — Или колдовство. Он не просил воды пять дней. Демоны не пьют.       Внутри кельи Ли Ань стиснул зубы так, что выступила кровь. Он из последних сил пытался удержать феромон внутри. Если сущность раскроется, это почувствуют алхимики. А если Император узнает, что рядом с его сыном годами скрывался редчайший Гамма — живое оружие и самое желанное существо в Империи, — Ли Аня препарируют заживо.       «Слишком быстро… аконит вымывается слишком быстро», — билась в голове единственная мысль. — «Мне нужно время. Юй-гэ, мне нужно еще немного времени…»       «Держись…» — приказывал себе мальчик, впиваясь ногтями в ладони. — «Закрой этот шлюз. Ради Юй-гэ. Держись!»       Чтобы не сойти с ума от боли разрушающегося барьера, Ли Ань цеплялся за единственное воспоминание, которое согревало во мраке. Он воскрешал в памяти момент в Усадьбе Железной Сливы, когда Тан Юй сидел на полу, обнимая его, и густой, безопасный сандал окутывал со всех сторон.       Ли Ань чувствовал, как сознание начинает плыть. Образ Тан Юя становился четче, почти осязаемо. Ему казалось, он слышит рокот его голоса и чувствует жар ладоней на плечах.       — Юй-гэ… — сорвалось с сухих губ едва слышное имя.       В этот момент за дверью раздался переполох. Громкий стук посохов о каменный пол и испуганные выкрики стражи.       — Настоятель! Настоятель У, вы не можете… Здесь… здесь странный запах!       Тяжелый засов скрежетнул. Дверь распахнулась, впуская свет факелов и холодный воздух. На пороге стоял Настоятель, но за его спиной Ли Ань увидел фигуру, которую боялся и ждал одновременно: алхимик в черной мантии с эмблемой золотого дракона. Личный ищейка Императора, чей нос был натренирован различать тысячи нюансов крови и феромонов. Он замер, его ноздри хищно затрепетали, впитывая аромат лаванды и озона.       — Небеса… — выдохнул алхимик, и его глаза расширились от алчного восторга. — Это не молитва. И не благодать. Настоятель, немедленно пошлите вестника к Владыке. Мы нашли не Сосуд. Мы нашли Потерянное сокровище Гавани.       Ли Ань понял: последняя плотина рухнула. Тайная война закончилась. Началась охота, в которой он был главным призом.              В коридоре послышались тяжелые шаги. Лязгнул замок внешних ворот.       — Открыть камеру! Быстро! — раздался истеричный крик Настоятеля У.       Монахи засуетились. Ключ со скрежетом повернулся в скважине. Железная дверь распахнулась, впуская в тьму кельи ослепляющий свет фонарей. Ли Ань инстинктивно зажмурился, не выходя из позы лотоса. Его лаванда мгновенно втянулась обратно, испуганная вторжением, оставив в воздухе лишь легкий, неуловимый шлейф.       На пороге стоял Настоятель У, тяжело дыша. Позади виднелись золотые доспехи гвардии.       — Поднимайте его! Оденьте в чистое! — скомандовал старик. В его голосе больше не было надменности — теперь в нем сквозил неприкрытый, животный страх.       Двое гвардейцев шагнули в келью. Они ожидали увидеть труп или безумца, но когда свет фонарей осветил узника, они замерли. Четырнадцатилетний мальчик сидел абсолютно прямо. Его кожа приобрела полупрозрачный, фарфоровый оттенок, сквозь который просвечивала паутина синих вен. Он был пугающе, нечеловечески худ, его губы кровоточили, но осанка оставалась безупречной. И когда он медленно открыл огромные черные глаза, в них не было ни тени страха.       Там была холодная, ожидающая пустота Бездны.       — Что случилось, почтенный Настоятель? — голос Ли Аня прозвучал сухо, как шелест осенних листьев, но каждое слово было четким. — Время молитв закончилось?       Настоятель нервно сглотнул, не решаясь переступить порог. Он смотрел на подростка с суеверным ужасом. Пять дней без воды — это было невозможно.       — Владыка… — хрипло произнес старик. — Император Тан Яо требует тебя в Зал Высшей Гармонии. Немедленно.       В мертвом сердце убийцы дрогнула острая искра триумфа. Осада сработала. Тан Юй и Сяо дожали старого Дракона. Экономический коллапс и паника в столице перевесили гордость Владыки.       Ли Ань плавно оперся ледяными руками о камни и поднялся. Тело протестовало, мышцы горели агонией от истощения, но он не позволил себе даже пошатнуться. Он молча протянул руки, позволяя гвардейцам набросить на плечи плотный плащ, скрывающий грязную рясу.       «Я возвращаюсь, Юй-гэ», — мысленно произнес Гамма, шагая из темноты навстречу свету.              В Зале Высшей Гармонии Ли Ань медленно закрыл глаза, и по впалой щеке скатилась выверенная слеза.       — Владыка… — прошептал подросток надломленным, полным искренней боли голосом. — Мой господин, Третий принц — самый преданный ваш сын. Его сердце — это сердце воина: оно не знает хитрости, оно знает лишь долг и привязанность. Когда вы призвали этого ничтожного слугу в Храм, вы не просто забрали раба. Вы лишили полководца его равновесия, которое он считал знаком вашего доверия.       Ли Ань снова склонил голову, его голос дрожал от «истощения»:       — Его скорбь настолько велика, что он просто ослеп. Он не видит трактов, не видит рынков — он видит лишь пустые стены своей обители и гаснущий свет вашего милосердия. Беды столицы — это не мятеж, это плач самой земли, которая чувствует, как страдает ее защитник. Если вы вернете меня в Восточный дворец, я клянусь: молитвы в моем сердце заставят Тан Юя вновь обрести зрение и служить вам с удесятеренной силой. Не наказывайте Дракона за то, что он слишком сильно дорожит тем, что вы ему вверили.       Тан Яо молчал, и это молчание было тяжелее гранитной плиты. Император понимал: мальчишка переиграл его. Назвать это мятежом теперь означало признать, что Император не может справиться с «грустью» собственного сына. К тому же, за спиной Владыки стоял алхимик, чьи горящие глаза напоминали о новой, куда более ценной причине сохранить мальчику жизнь.       — Тан Лянь, — не оборачиваясь, бросил Владыка. — Что скажешь ты? Твои алхимики твердили, что этот отрок — демон. Ты видишь здесь демона?       Второй принц вздрогнул. Он чувствовал на себе взгляд Ли Аня — даже через опущенные веки Гаммы он ощущал ледяной холод подземелья.       — Я… я вижу лишь изможденного ребенка, отец, — выдавил Лянь, и его голос сорвался. — Возможно, наши опасения были преждевременны. Город страдает. Нам нужно вернуть стабильность. Любой ценой.       — Любой ценой, — эхом отозвался Император. — Хорошо. Ли Ань, возвращайся. Мы даруем тебе прощение и возвращаем статус личного слуги Третьего принца. Но помни: если тени Храма последуют за тобой в Усадьбу, я лично выжгу Восточный дворец до основания.              Ли Ань вышел на парадную лестницу Зала Высшей Гармонии. Его качало от слабости, но внутри пел торжествующий гимн. У подножия ждала золотая карета с гербом Третьего принца.       Тан Юй стоял у дверцы. Он не должен был быть здесь по этикету, но девятнадцатилетний Альфа плевал на правила. Когда он увидел худую фигуру в грязной рясе, его сандал взорвался такой концентрацией облегчения и ярости, что стража инстинктивно вытянулась в струну.       Ли Ань сделал шаг по мрамору и начал падать — не картинно, а по-настоящему. Аконит в крови окончательно исчерпал силы организма. Тан Юй оказался рядом мгновенно. Он поймал Ли Аня у самой земли, прижав невесомое тело к груди.       — Я здесь, Ань-эр… я здесь, — рычал принц, и его голос пресекался. — Прости меня. Больше никогда. Слышишь? Никогда.       Ли Ань уткнулся лицом в шею Альфы, вдыхая обжигающий запах сандала. Пальцы судорожно вцепились в кожаный доспех.       «Мы победили, Юй-гэ», — подумал он, теряя сознание в самых безопасных руках в мире. — «Но теперь ты мой должник. И я сделаю всё, чтобы ты никогда не узнал, какой кровью оплачено твое спокойствие».              Внутренний двор Усадьбы Железной Сливы замер. Тан Юй нес Ли Аня на руках, словно тот был сделан из хрупкого фарфора. Сквозь ткань плаща принц отчетливо чувствовал каждое ребро мальчика и его пугающе медленный стук сердца.       Сандал Альфы, сжатый до этого в ледяную броню, заполнил двор дикой волной. Это был запах хищника, который вернул свое и готов разорвать любого, кто приблизится.       Ли Ань на мгновение пришел в себя. Родной аромат окутал его, принося избавление от боли. Под кожей, у сонной артерии, бешено забилась жилка. Тонкий шлейф грозовой лаванды попытался пробиться наружу, навстречу Альфе. Мальчик судорожно зажмурился, заставляя себя дышать ровно. Слишком рано. Нельзя выдавать себя перед ищейками.       — Юй-гэ… — едва слышно прошелестел он. Потрескавшиеся губы окрасились кровью. — Я… вернулся. Осада окончена.       — Молчи. Ни слова больше, — рыкнул Тан Юй.       Его глаза потемнели до янтарного оттенка. Он осторожно перехватил подростка, поднимая его выше. Грубая ряса, пахнущая плесенью, контрастировала с бледной кожей Ли Аня.       Генерал Чжао Фэн мрачно кивнул конвою, принимая свиток о снятии блокады. Война за столицу завершилась без единого выстрела, но цена этой победы сейчас лежала на руках их полководца.       Из глубины галереи за ними наблюдал Сяо, медленно перебирая четки из темного нефрита. Его ноздри дрогнули, улавливая в урагане сандала призрачную ноту озона и лаванды. Глаза Омеги опасно блеснули. Он понял всё без слов.       Тан Юй быстро зашагал к входу.       — Фэн! — бросил он через плечо. — Вызови лекаря. И подготовь горячую воду. Если кто-то из слуг войдет без разрешения — казню на месте.       Но наперерез вышла изящная фигура Сяо. Мужчина поднял руку, останавливая суету.       — Отмените лекарей, — ровным голосом приказал он.       Тан Юй вспыхнул: — Матушка! Он при смерти! Ему нужна помощь!       — Ему нужен покой, а не толпа шарлатанов с иглами, — непререкаемо ответил Сяо, подходя ближе. Его взгляд скользнул по лицу Ли Аня — в волосах всё еще покоилась серебряная шпилька. Омега удовлетворенно кивнул. — Он перенес истощение и шок. Лекари только напугают его. Отнеси его в свою постель, Юй-эр. Согрей его. А я лично приготовлю отвар.       Ли Ань, балансируя на грани яви и забытья, мысленно послал Сяо глубокую благодарность. Если бы врачи проверили пульс, они бы обнаружили запредельный уровень аконита и поняли бы, что перед ними Омега-Гамма.       Тан Юй, скрипнув зубами, согласился. Он понес Ли Аня в свои самые защищенные покои. Там, прогнав слуг, принц собственноручно снял с него грязный плащ и колючую рясу. Когда он увидел худое, покрытое мурашками и старыми шрамами тело, его челюсти сжались. Тан Юй не спрашивал о шрамах — он был уверен, что это следы надзирателей Восточных садов. Он еще не знал, что каждый этот шрам был получен в учебных поединках, где ценой ошибки была смерть.       Альфа бережно обтер Ли Аня губкой, одел в мягкую шелковую рубашку и уложил на огромную кровать, укрыв меховыми одеялами. Ли Ань утопал в подушках, а жар жаровен и успокаивающий сандал Тан Юя возвращали тело к жизни.       Но вместе с теплом вернулась и главная проблема. Аконит был на исходе. Пять дней без яда сделали свое дело: барьер рухнул. Ли Ань чувствовал, как внутри закипает электрический аромат грозовой лаванды. Сущность Гаммы, изголодавшаяся по свободе и реагирующая на близость Истинного Альфы, рвалась наружу. Подросток вцепился в одеяло, судорожно пытаясь контролировать дыхание. Если Тан Юй почувствует этот запах… всё будет кончено. Принц быстро поймет, что слуга — не тот, кем кажется.       В этот момент двери тихо отворились. Вошел Сяо. В руках он нес фарфоровую пиалу, от которой поднимался густой пар.       — Оставь нас на минуту, Юй-эр, — мягко произнес Сяо. — Тебе нужно умыться. Ты пахнешь как дикий зверь после охоты. Я сам напою его отваром.       Тан Юй, не желая отходить от Ли Аня ни на шаг, упрямо покачал головой: — Я сам.       — Юй-эр, — в голосе Омеги прорезались стальные нотки. — Твой гнев и твои феромоны сейчас только душат его. Дай мальчику прийти в себя.       Принц бросил тяжелый взгляд на родителя, вздохнул и нехотя вышел в соседнюю комнату.       Как только дверь закрылась, Сяо быстро подошел к кровати. Аромат ледяной орхидеи мгновенно накрыл комнату, маскируя лаванду. Мужчина сел на край постели и посмотрел в лихорадочно блестящие глаза Ли Аня.       — Твоя маскировка распадается, дитя, — едва слышно произнес Сяо. — Я чувствую твою суть. Ты Гамма. Совершенный хищник в теле Омеги. Неудивительно, что мой сын так к тебе привязан. Его инстинкты Альфы кричат ему о тебе, даже если разум этого не понимает.       Ли Ань попытался отодвинуться, глаза расширились от паники. Сяо знал всё.       — Успокойся. Я не враг тебе, маленькая тень, — Сяо поднес пиалу к губам мальчика. — Пей. Я добавил в отвар тройную дозу экстракта корня аконита и лунной травы. Этого хватит, чтобы восстановить барьер на ближайшие сутки. Пей до дна.       Ли Ань замер. Вторая Императрица своими руками сварил для него подавитель, рецепт которого знали лишь в Гавани. Подросток приподнялся на дрожащих локтях и жадно припал к пиале. Горькая жидкость обожгла горло, но Ли Ань пил, как умирающий в пустыне. Через минуту яд начал действовать. Тошнотворная слабость разлилась по венам, но аромат лаванды мгновенно погас.       Сяо изящно промокнул губы Ли Аня платком.       — Почему вы помогаете мне? — хрипло спросил Ли Ань. — Вы знаете, кто я. Я лгу вашему сыну. Я… я чудовище.       Сяо грустно улыбнулся. В его темных глазах заблестели слезы. Это не было торжеством кукловода — скорее болью Омеги, смотрящего на искалеченного ребенка. Он мягко отвел влажную прядь волос со лба подростка.       — Чудовища не ломают кости убийцам, чтобы спасти тех, кого они обманывают, Ли Ань. И чудовища не идут добровольно в каменный мешок, чтобы защитить армию своего Альфы.       Императорский Омега посмотрел на дверь.       — Мой сын — Дракон. Он силен и честен. Но в этом змеином гнезде честность — самый быстрый путь к отравленному кубку. Ему нужна тень. Тот, кто будет вырезать врагов в темноте, пока он стоит на свету. Я слишком слаб для этого. Но ты… ты идеален.       Сяо снова перевел взгляд на Ли Аня.       — Я помогаю тебе не из расчета. Я вижу в тебе себя — того, кем я мог бы стать. Ты — единственный шанс моего сына сесть на трон, не потеряв душу. Я буду скрывать твою тайну и варить аконит. А ты будешь защищать его спину. Согласен, Четырнадцатый?       — Согласен, — прошептал Ли Ань.       — Вот и славно, — Сяо плавно поднялся, и уязвимость на его лице мгновенно сменилась привычной маской.       В спальню вошел Тан Юй. Он переоделся, но по-прежнему выглядел встревоженным.       — Он всё выпил, Юй-эр, — произнес Сяо. — Ему нужно много спать. Теперь всё зависит от твоего тепла.       Как только двери за Сяо закрылись, Альфа забрался под меховые одеяла. Он осторожно притянул прохладное тело мальчика к себе, создавая вокруг него кокон из стальных мышц и сандала. Ли Ань уткнулся носом в изгиб его шеи. Аконит уже погружал разум в тяжелый сон, но сквозь пелену он чувствовал размеренный ритм сердца Тан Юя.       — Больше никогда, — жарко шептал принц в макушку подростка. — Больше никогда я не позволю им даже посмотреть на тебя. Ты мой. Я скорее вырежу пол-Империи, чем отпущу тебя снова. Спи, Ань-эр. Твой Дракон рядом.       Ли Ань закрыл глаза. Его тайна была сохранена. Четырнадцатилетний убийца засыпал, зная: когда он проснется, игра вступит в самую кровавую фазу. И на этот раз пощады не будет никому.              Солнце пробивалось сквозь портьеры, расшитые серебром, расчерчивая пол на светлые квадраты. В Усадьбе Железной Сливы царила тишина, нарушаемая лишь приглушенным лязгом доспехов во дворе.       Первым Ли Ань ощутил жар. Он тонул в подушках и тяжелых меховых одеялах, прижатый к телу Альфы. Тан Юй спал рядом, по-хозяйски перекинув руку через его грудь и заблокировав подростка в кольце сильных рук. Воздух пропитал густой аромат сандала.       Четырнадцатилетний Гамма сделал осторожный вдох, сканируя тело. Аконит Сяо сделал свое дело: преграда восстановилась, надежно замуровав сущность Омеги. Лаванда исчезла, оставив после себя тошноту и ноющую боль в венах — привычную плату за безопасность.       Истощение после пяти дней в каменном мешке никуда не делось. Мышцы дрожали, желудок сводило спазмами, голова кружилась. Но разум, натренированный годами пыток в подземельях Братства, оставался холодным.       Ли Ань лежал неподвижно, вслушиваясь в ровное дыхание Альфы. Для обычного человека пробуждение в объятиях принца Империи показалось бы сказкой. Для Ли Аня это была лишь очередная глава бесконечной лжи.       Он вспомнил себя в шесть лет — уличного оборвыша, пришедшего к порогу Гавани, чтобы больше не быть грушей для битья. Он добровольно выбрал тьму, чтобы обрести силу. Научился глотать яды, ломать шеи и не чувствовать ничего. Совершенный, бездушный клинок теперь притворялся сломанной веточкой, потакая инстинктам девятнадцатилетнего солдата, который воспринимал его лишь как неуклюжую собственность.       Грудь Тан Юя тяжело вздохнула. Рука Альфы во сне сжалась крепче, проверяя, на месте ли спасенный талисман.       — М-м… — глухо простонал Тан Юй, просыпаясь.       Ли Ань мгновенно обмяк, имитируя слабость больного. Принц открыл глаза и навис над ним. Его взгляд цепко ощупал бледное лицо подростка.       — Проснулся? — ворчливо спросил Тан Юй. Его ладонь легла на лоб Ли Аня, проверяя температуру. Кожа принца была горячей, как печь. — Лихорадки нет. Но выглядишь ты всё еще как покойник, Ань-эр. Кожа да кости. Ты весишь меньше, чем мой тренировочный меч.       — Простите, Ваше Высочество, — прошептал Ли Ань, стараясь, чтобы голос звучал слабо. — Я доставил вам столько хлопот…       — Хлопот? — Тан Юй сел на кровати, потирая шею. Его сандал стал плотным, недовольным. — Ты чуть не сдох в этом Храме, ходячее несчастье. Я говорил тебе сотню раз: сиди тихо. А ты позволил скользким евнухам увести себя, как безмозглую овцу. Если бы я не взял столицу за горло, ты бы там и сгнил.       Речь Альфы была лишена нежности. Он отчитывал Ли Аня как нерадивого новобранца, по глупости сунувшегося на вражескую территорию. Тан Юй искренне верил, что мальчик ушел во Внутренний Храм из-за рабской трусости. Ему и в голову не приходило, что «испуганный ребенок» хладнокровно просчитал партию на пять ходов вперед и пошел в каменный мешок добровольно, чтобы защитить армию своего командира от обвинений в мятеже.       — Я не мог противиться воле Владыки, господин, — Ли Ань заставил губы задрожать. — Я испугался, что из-за меня вас казнят…       — Дурак, — Тан Юй почти невесомо щелкнул его по носу. В этом небрежном жесте сквозило глубокое облегчение: глупый слуга снова был под его контролем. — Твоя задача — варить чай и не попадаться на глаза тем, кто хочет мне навредить. Лежи. Я прикажу принести еду.       Принц откинул одеяло, поднялся с кровати, не стесняясь демонстрируя мощное тело в старых шрамах, и накинул на плечи черный халат. Он подошел к дверям и по-военному рявкнул в коридор:       — Бульон! Живо! И позовите генерала Чжао!       Вернувшись, Тан Юй бесцеремонно взбил подушки за спиной Ли Аня, взял подростка под мышки и надежно усадил, прислонив к изголовью.       — Держись прямо, иначе подавишься, — скомандовал он.       Через пару минут служанки внесли поднос с дымящейся пиалой куриного бульона. Ли Ань потянулся дрожащими руками к посуде, но Тан Юй решительно перехватил ее.       — Еще не хватало, чтобы ты облился, неумеха, — проворчал Альфа. Он сам зачерпнул бульон ложкой, подул на него и поднес к губам подростка. — Открывай рот.       Ли Ань послушно разомкнул губы. Наваристая жидкость принесла спасительное насыщение. Кормление проходило в тишине. Великий полководец Севера с суровым лицом кормил с ложечки Гамму-убийцу, полагая, что спасает немощного ребенка.       Ли Ань глотал бульон, и внутри него боролись два чувства: сладкая теплота от этой искренней заботы — и острая боль от осознания своей фальшивой роли.       «Он обращается со мной как с больной собакой, которую жалко выбросить», — мысленно усмехнулся Ли Ань, не позволяя ни единому мускулу дрогнуть на лице. — «Но пока эта собака спит в его ногах, никто не перережет ему горло».       Когда пиала опустела, в покои вошел Чжао Фэн. Командир стражи низко поклонился, стараясь из тактичности не смотреть на кровать.       — Ваше Высочество. Вызывали?       Тан Юй отставил посуду и повернулся к генералу. Его лицо мгновенно стало жестким.       — Что в столице, Фэн?       — Блокада снята, как только карета с Ань-эром въехала в ворота, — доложил Чжао Фэн. — Продовольствие поступает на рынки. Министры вздохнули с облегчением. Владыка делает вид, что проявил милосердие, удовлетворив вашу «скорбную просьбу». Но атмосфера во Дворце ядовитая.       — А мой дорогой братец Лянь? — Тан Юй хищно оскалился.       — Второй принц закрылся в Западном дворце. Наши люди докладывают, что он напуган до икоты. Говорят, он уволил половину личной стражи, подозревая их в измене. Он спит при свете ламп и не выходит из покоев.       Ли Ань послушно опустил глаза, пряча за ресницами холодный блеск. Его психологический удар сработал лучше, чем он ожидал. Тан Лянь начал пожирать сам себя. Омега, привыкший дергать за ниточки из светлых залов, оказался не готов к встрече с истинной, кромешной тьмой.       — Пусть боится, — хмыкнул Тан Юй. — Он думал, что может воровать людей. Теперь он знает: если еще раз перейдет дорогу, я задушу столицу так, что чиновники принесут мне его голову на блюде.       Принц небрежно потрепал Ли Аня по волосам, словно хваля послушного питомца.       — Слышал? Тебя больше никто не тронет. Твой господин показал им зубы.       — Вы невероятно могущественны, Ваше Высочество, — прошептал Ли Ань с идеальной благоговейной интонацией. — Слуга недостоин вашей доброты.       — Прекрати нести чушь и спи. Тебе нужно набирать вес, — отмахнулся Тан Юй, направляясь к гардеробной. — Фэн, жди в кабинете. Составим графики патрулей. Владыка не простит осаду, он будет искать способ ударить в спину.       Когда за мужчинами закрылась дверь, Ли Ань остался один. Робкая улыбка исчезла, уступив место сосредоточению Гаммы. Тан Юй был прав: Император не простит. Но смертельная опасность исходила не от Трона и не от сломленного Тан Ляня.       Настоящая опасность скрывалась в тенях. Гавань не прощает предательства.       Седьмой наверняка уже передал послание Мастеру. Мастер знает: Четырнадцатый нарушил Кодекс и перешел на сторону цели. По законам Братства, если ликвидатор предает их, за ним отправляют «Чистильщика».       Чистильщики были не просто убийцами — безликими фантомами. Гениями ядов и «несчастных случаев». Ли Ань понимал: Чистильщик придет не за ним. Он придет за Тан Юем, чтобы наказать предателя через невыносимую боль потери.       Подросток до хруста сжал пальцы в кулаки. Тело было слабым, но разум работал со скоростью стрелы. Нужно было расставить невидимые ловушки в усадьбе до наступления ночи.       Дверь спальни беззвучно скрипнула. Ли Ань мгновенно расслабился, возвращая маску слабости, но ноздри уловили аромат ледяной орхидеи.       В комнату вошел Сяо. Сейчас он выглядел усталым и до боли человечным.       — Юй-эр ушел готовиться к атакам гвардии, — мелодично произнес Сяо, присаживаясь на край кровати. Его глаза смотрели на Ли Аня с болезненной жалостью. — Как ты себя чувствуешь, дитя? Отвар помог?       — Да, Ваше Величество. Мой запах заблокирован. Благодарю за спасение, — Ли Ань почтительно склонил голову.       Сяо медленно протянул руку. Его пальцы невесомо коснулись впалой щеки мальчика.       — Небеса… ты ведь еще совсем ребенок, — голос Омеги дрогнул. Аромат орхидеи стал мягким, наполненным материнской тоской. — Мой сын видит в тебе игрушку. Тан Лянь — мишень. А я вижу мальчика, у которого украли всё: детство, душу, право на слезы. Сколько тебе было, когда ты попал в эту тьму, Ань-эр?       Ли Ань замер. Этот вопрос ударил сильнее любых угроз.       — Шесть, — прошептал Ли Ань. — Мне было шесть, когда я пришел туда сам.       Сяо судорожно выдохнул, прикрыв глаза рукой.       — Шесть лет… В том возрасте, когда мой Юй-эр играл лошадками, ты учился убивать, чтобы выжить. — Омега посмотрел на него с пронзительной нежностью. — Я знаю, кто ты. Я знаю о Гавани и Чистильщиках. Понимаю, что ночью они придут за моим сыном, чтобы наказать тебя.       Сяо взял баночку с мазью, пахнущей железом и хвоей.       — Это старинная мазь. Она снимает судороги и возвращает скорость реакции, но сжигает жизненные силы. Я не хочу давать ее тебе. Я должен был приказать страже удвоить посты, должен был сказать Юй-эру правду… Но стража не остановит Чистильщика. А если Юй узнает правду сейчас — он бросится в бой и погибнет.       Руки Сяо дрожали.       — Я даю тебе это не потому, что ты инструмент, Ли Ань. А потому, что знаю: ты всё равно пойдешь в эту темноту. Пойдешь защищать его, даже если тело будет разваливаться на куски.       Ли Ань забрал баночку.       — Вы оставляете для него проход? — ровно спросил он.       — Я прикажу не закрывать решетки в цоколе. Убийца выберет тихий путь через подвал. Ты встретишь его внизу.       Сяо порывисто обнял подростка.       — Обещай мне, дитя, — зашептал он Ли Аню. — Обещай, что выживешь. Ни один ребенок не должен нести столько боли. Возвращайся живым. Пожалуйста.       Ли Ань застыл. Его руки робко коснулись спины плачущего Омеги.       — Я обещаю, Ваше Величество. Ни один звук не долетит до покоев Юй-гэ. Я вернусь.       Сяо отстранился, вытирая слезы.       — Восстанавливай силы. И помни… мой сын считает тебя слабой птичкой. Не разочаруй его. Плачь, вздрагивай, делай что нужно. Его слепая опека — наш единственный щит от гнева Императора.       Когда Сяо ушел, Ли Ань начал втирать мазь в суставы. Кожа загорелась, но вместе с болью приходила пугающая легкость Гаммы. Его сердце впервые за восемь лет было согрето не только любовью к Тан Юю, но и слезами человека, который увидел в нем просто изломанного мальчика.       Охота начиналась. Ли Ань был намерен уничтожить любого, кто посмеет коснуться того хрупкого тепла, которое он обрел.