Тень Императора

      

Западный дворец Запретного города. Двое суток назад.

      В покоях Второго принца царило истеричное, лихорадочное оцепенение. Тан Лянь приказал зажечь десятки масляных ламп, панически боясь теней, расползающихся по углам. Его идеальный, прохладный аромат кристально-чистого лотоса скис, приобретя тошнотворные ноты застоявшейся воды — Омега метался по комнате, вздрагивая от каждого шороха.       Весть о том, что Владыка дрогнул под угрозой голодного бунта и вернул слугу Тан Юю, стала для него сокрушительным ударом. Но страшнее всего был яд, отравляющий разум принца изнутри. Каждый раз, закрывая глаза, Тан Лянь возвращался в ледяную келью Храма. Он снова и снова видел черные пропасти вместо глаз подростка и слышал его шепот: «Вы боитесь того, что даже сидя в грязи, я имею над Тан Юем больше власти, чем вы над Отцом».       Внезапно пламя всех ламп в покоях дрогнуло, накренилось и почти погасло, словно невидимая пасть разом вытянула из воздуха само дыхание жизни.       Тан Лянь замер. Из густой тени за расписной ширмой бесшумно отделился силуэт. Взгляд Второго принца метнулся к нарушителю и остановился на его левой руке — она была жестко зафиксирована лубком и перевязана черной тканью.       — Твоя ночная стража слепа, Ваше Высочество, — проскрипел лишенный человеческих интонаций голос. Человек в черном шелке не стал доставать оружие, но от его присутствия веяло могильным холодом, смешанным с запахом сухих трав и жженого сахара.       — Кто ты? — прошипел Тан Лянь, отступая к столу. — Юй подослал тебя?       — Мой Мастер не носит корон и не сидит на Драконьем троне, — фанатично отозвался Седьмой. — Я из того места, где рождаются настоящие тени. Гавань.       Глаза Второго принца расширились. Оживший миф, которым пугали высших сановников Империи.       — Твоя интрига с Храмом с треском провалилась, принц, — с презрением выплюнул наемник. — Мальчишка, из-за которого ты потерял покой, не демон. Он — Четырнадцатый. Лучший клинок моего Мастера, выкованный в наших катакомбах. Он был внедрен, чтобы подобраться к Третьему принцу. Но клинок сломался. Он возомнил себя человеком и предал Братство, защитив свою цель. Это он сломал мне руку на веранде усадьбы.       Мозаика в голове Тан Ляня начала стремительно складываться. Мальчишка не был святым сосудом. Он был грязной, выдрессированной шпионской крысой!       — Зачем ты рассказываешь мне это? — Тан Лянь резко выпрямился. Природное высокомерие начало возвращаться к нему. — Убейте его.       — Мой Мастер устал ждать, пока ты плетешь свои тонкие дворцовые сети, — Седьмой подошел ближе. Его немигающий взгляд сверлил Омегу из-под маски. — Дракон забрал свою Тень обратно в логово. Сегодня ночью в Усадьбу Железной Сливы войдет Чистильщик. Он перережет горло спящему Тан Юю, а предателя мы заберем в Гавань в клетке, чтобы он умирал долго и показательно. От тебя требуется лишь одно: когда начнется хаос и гвардия Севера останется без командира, твои люди в министерстве должны заблокировать городские ворота. Не дай ветеранам Юя выйти из столицы.       Тан Лянь медленно налил себе вина и сделал глоток. Шахматная партия перевернулась.       — Значит, Гавань сделает за меня всю грязную работу, — хищная улыбка тронула губы Второго принца. — Согласен. Смерть Тан Юя в собственной постели… Идеальный финал для слишком гордого Дракона. Передай Мастеру, что ворота будут на замке.       

Усадьба Железной Сливы. Настоящее время.

      Ночь над усадьбой сомкнулась тяжелым, влажным панцирем. Ливень безжалостно сек изогнутые крыши, поглощая любые звуки извне. В просторной спальне Третьего принца царил душный покой. Девятнадцатилетний Тан Юй спал глубоко, а его густой сандал заполнял каждый метр пространства, словно невидимый доспех. Тяжелая рука Альфы собственнически покоилась на плече Ли Аня.       Подросток открыл глаза. В них не было сонной поволоки — только ледяной расчет. Секретная мазь Сяо уже проникла в кровь: суставы горели разъедающим жаром, безжалостно выжигая истощение и подменяя его звенящей энергией Гаммы.       Ли Ань выскользнул из-под мехового одеяла бесшумно, как испаряется туман. Одно плавное движение — и на его месте оказалась свернутая валиком подушка, хранящая остаточное тепло. Альфа лишь глухо выдохнул, крепче сжимая подделку.       Четырнадцатилетний убийца покинул покои босиком. Он растворялся в архитектуре, текучей ртутью скользя от одной глубокой тени к другой. Восточные решетки нижнего яруса оказались приоткрыты. Вторая Императрица сдержал слово.       В подземелье царил могильный холод. Смрад застоявшейся воды и гниющей древесины ударил в ноздри, но Ли Ань лишь глубже втянул этот воздух, готовя тело к бою. Он слился с массивной каменной опорой, принудительно замедлив сердцебиение. В этот миг он перестал быть живым существом из плоти и крови — он превратился в барельеф, ожидающий жертву.       Воздух в подземелье неуловимо дрогнул.       Это не был звук шагов. Это было едва ощутимое смещение плотности мрака. Кто-то проник в подвал, не потревожив даже пылинки на плитах.       — Четырнадцатый, — шелестящий, лишенный интонаций голос скользнул под низкими сводами. — Ты всегда был безупречен в маскировке. Но сейчас ты несешь на себе клеймо. Этот густой, тошнотворный сандал на твоей коже… он выдает тебя за несколько метров. Наше лучшее лезвие затупилось.       Из густой пелены у входа плавно отделился силуэт. Пятый. Элитный Чистильщик Гавани. Ли Ань слишком хорошо помнил этого человека — именно он принимал у истощенного шестилетнего ребенка финальный экзамен на «отсутствие милосердия». Пятый был облачен в матовый, поглощающий свет серый шелк. Нижнюю половину его лица скрывала глухая костяная маска. В опущенных руках хищно изогнулись парные клинки.       — Пятый, — Ли Ань сделал шаг из тени. В тусклом свете его лицо казалось высеченным из белого нефрита. — Значит, Гавань прислала тебя умереть?       — Я пришел уничтожить испорченное оружие, — Чистильщик начал медленно смещаться по дуге. — Я перережу горло твоему Дракону в его же постели, а тебя верну в Гавань. В цепях.       Ли Ань чуть склонил голову набок. Его огромные глаза вспыхнули первобытным мраком Бездны.       — Ты даже не посмотришь в его сторону, — одними губами прошептал Гамма.       Пятый атаковал без замаха. Наемник превратился в смазанный серый вихрь. Ли Ань изогнул спину под немыслимым углом: бритвенно-острая сталь со свистом распорола воздух в сантиметре от его сонной артерии. Срезанная прядь черных волос опустилась на пол.       Пятый развернулся на пятке и нанес двойной рубящий удар. Ли Ань взмыл в воздух, оттолкнувшись босой стопой от колонны, и хлестко ударил ногой в грудь противника. Но Чистильщик превосходил его в массе. Он принял удар, перехватил Ли Аня за лодыжку и с силой швырнул на ледяные плиты.       Схватка перешла на пол. Это была смертоносная, грязная возня в абсолютной темноте. Чистильщик навалился сверху, блокируя любые удары.       А затем шелк обжег горло.       Удавка Гавани — прочный как сталь шнур — захлестнула шею Ли Аня. Наемник скрестил руки, затягивая петлю.       Спасительный воздух перестал поступать в легкие. Ли Ань инстинктивно вцепился пальцами в шелк, но шнур лишь глубже врезался в кожу, пуская горячую кровь. Перед глазами замелькали красные вспышки.       «Если я умру, он поднимется к Юй-гэ», — ледяная мысль прорезала панику.       Выучка Гавани взяла верх над инстинктами. Ли Ань расслабил мышцы лица, позволив глазам закатиться. Тело обмякло, превратившись в безвольную куклу.       Чистильщик, привыкший к тому, что жертвы теряют сознание перед смертью, чуть ослабил давление, чтобы завязать шнур мертвым узлом. Доли секунды. Несколько спасительных сантиметров пространства.       Ли Ань резко выгнул спину. Он завел левую руку назад и с чудовищным усилием вывернул собственное плечо.       Глухой хруст разорвал тишину подвала. Плечевая кость неестественно вывернулась, выскочив из суставной впадины. Боль была такой ослепительной, что Ли Ань едва не потерял сознание по-настоящему, но этот добровольный перелом позволил ему выскользнуть из-под жесткой фиксации.       Правая рука метнулась к волосам. Серебряная шпилька Сяо легла в ладонь. Ли Ань ударил снизу вверх, вгоняя серебро прямо в мягкие ткани под челюстью врага. Игла вошла глубоко, выпуская две капли «Слезы вдовы» в кровоток.       Тело наемника одеревенело. Яд сработал безупречно: глаза Чистильщика широко распахнулись в немом крике, изо рта хлынула темная кровь. Он рухнул на бок, забившись в последних конвульсиях.       Ли Ань перевернулся на четвереньки. Его рвало. Он жадно, с хрипом глотал спасительный воздух. Левая рука плетью висела вдоль тела. Отдышавшись, он подполз к каменной колонне. Прижался к ней здоровым плечом. Закрыл глаза.       Рывок.       Сдавленный, звериный стон сорвался с окровавленных губ, когда кость с тошнотворным скрежетом встала на место. Лоб Ли Аня покрылся ледяной испариной. На шее горела страшная багровая полоса.       В подвале повисла мертвая тишина, и в этой тишине сверху, с лестницы, раздался легкий, торопливый шорох шелка.       Ли Ань мгновенно вскинул окровавленную руку со шпилькой, но через секунду бессильно опустил её. В круг тусклого света шагнул Вторая Императрица Сяо. Мужчина-Омега даже не накинул верхний халат, а в его руках дрожал небольшой фонарь и хрустальный флакон.       Его взгляд метнулся к мертвому Чистильщику, а затем остановился на Ли Ане. Запах ледяной орхидеи заполнил подвал, но в нем не было холодного расчета. В нем была лишь глубокая, пронзительная скорбь.       — О, Небеса, дитя… — голос Сяо дрогнул.       Он не стал брезгливо стоять в стороне. Императорский супруг опустился на колени прямо на грязный пол, совершенно не заботясь о том, что пачкает свои безупречные шелка. Он мягко, почти невесомо перехватил дрожащую, окровавленную руку подростка.       — Я знал, что они придут этой ночью, — тихо заговорил Сяо, доставая чистый платок и осторожно прижимая его к содранной коже на шее Ли Аня. — Я варил для тебя отвар и молился предкам, чтобы успеть перехватить убийцу до того, как тебе снова придется марать руки. Прости меня. Я опоздал.       Ли Ань замер. Он ожидал оценки, приказа, холодного удовлетворения союзника. Но теплые, бережные пальцы Сяо, стирающие чужую кровь с его бледной щеки, ломали все выученные в Гавани правила.       — Ваше Величество… здесь не место… — хрипло выдавил Ли Ань. — Вам нужно уйти. Юй-гэ может проснуться.       — Пусть спит, — Сяо с бесконечной материнской нежностью отвел прилипшую ко лбу мальчика прядь волос. В глазах Омеги блестели слезы. Он смотрел на совершенное оружие Братства, а видел лишь измученного, одинокого ребенка. — Мои доверенные люди сейчас же спустятся. Они уберут тело. Тебе больше не нужно нести эту тяжесть одному, Ань-эр.       Сяо поднес хрустальный флакон к бледным губам Ли Аня.       — Твоя сущность плачет, дитя. И твой запах сейчас слишком силен. Выпей это. Это чистый экстракт аконита. Он заберет боль и спрячет лаванду. Сандал Юя укроет тебя до самого утра.       Ли Ань покорно разомкнул губы и выпил обжигающую горечь. Ледяной холод мгновенно начал расползаться от желудка, замораживая саднящие нервы.       — Почему вы… почему вы защищаете эту ложь? — тихо спросил Ли Ань. — Вы видели, кто я. Вы должны были сказать Юй-гэ. Он должен знать, что спит рядом с монстром.       Сяо грустно улыбнулся. Его рука мягко легла на здоровую руку мальчика.       — Монстры не ломают свои собственные кости, чтобы защитить чужой сон, Ли Ань. Если я скажу Юю правду, его сердце разорвется. Он перестанет быть вольным Драконом и превратится в твоего личного стражника, ослепленного желанием спрятать тебя от всего мира. Он разрушит свою судьбу ради тебя.       Сяо снова перевел взгляд на подростка.       — Я скрываю это, потому что хочу, чтобы мой сын стал Императором. И потому что хочу, чтобы ты, наконец, позволил себе быть под защитой. Иди к нему, дитя. Я обо всем позабочусь.       Ли Ань медленно кивнул. Он бросил последний взгляд на мертвого Пятого и, поддерживаемый мягкой силой Сяо, поднялся на ноги.       Когда спустя четверть часа Тан Юй во сне беспокойно шевельнулся и инстинктивно притянул к себе слугу, Ли Ань, уже умытый и переодетый в рубашку с высоким глухим воротом, закрыл глаза в кольце его надежных рук. В подвале Усадьбы Железной Сливы больше не существовало ни трупа, ни предательства. Там остался лишь Сяо, безмолвно хранящий покой двух детей, попавших в жернова Империи.       Утро после грозы ворвалось в покои ослепительным золотом, безжалостно смывая тени минувшей ночи. Ливень досыта напоил землю, и сквозь бумажные створки окон тянуло свежестью мокрой сосновой коры и прохладой прудов. Птицы пели так безмятежно и звонко, словно глубоко под каменными плитами усадьбы не лежало свежее тело убийцы.       Тан Юй проснулся от того, что его рука, тяжело покоящаяся на груди Ли Аня, уловила мелкую, прерывистую дрожь. Альфа открыл глаза. Густой, умиротворяющий сандал заполнял спальню.       Ли Ань лежал на спине, уставившись в расшитый шелком полог. На нем была чистая нижняя рубашка с непривычно высоким, наглухо застегнутым воротом. Лицо подростка казалось полупрозрачным, словно выточенным из тончайшего белого нефрита.       — Снова не спишь? — голос полководца прозвучал хрипло, со смягченными со сна интонациями. Тан Юй лениво потянулся и, привычно властным жестом, попытался притянуть мальчика к себе за плечо.       Ли Ань не смог сдержать судорожного, свистящего вдоха. Его тело мгновенно превратилось в натянутую струну.       Сон слетел с Третьего принца в ту же секунду. Тан Юй резко сел, нависая над подростком. Его сандал потяжелел, вспыхнув инстинктивной тревогой Альфы.       — Что болит? — голос принца ударил жестко, по-командирски.       Ли Ань отреагировал безупречно. За долю секунды он сжался, сутуля худые плечи, и инстинктивно подался назад, словно ожидая удара. Опустил голову, пряча за густыми ресницами холодный, оценивающий взгляд Гаммы.       — Ничего, Ваше Высочество… — голос подростка жалко надломился. Он попытался неловко поклониться прямо на смятых простынях. — Этот ничтожный раб просит прощения. Гром ударил так близко… я испугался, дернулся и упал на пол. Сильно ударился плечом о деревянную ступень ложа. Я такой неуклюжий, простите меня, господин.       Тан Юй осторожно коснулся левого плеча слуги. Даже сквозь плотный шелк кожа горела неестественным жаром, а сустав, который Четырнадцатый ночью безжалостно вправил ударом о камень, теперь мстил пульсирующей агонией.       — Упал с кровати от грома? — выдохнул Тан Юй. Раздражение в его голосе смешивалось с искренним недоумением. Принц покачал головой. — Умудриться покалечиться в самой безопасной спальне столицы… Ты действительно сделан из хрупкого стекла.       Альфа откинул меховое одеяло и потянулся к застежкам на вороте Ли Аня.       — Зачем ты застегнулся до самого подбородка? У тебя жар, эта ткань только душит.       Пальцы принца коснулись верхней пуговицы. Под этим тонким шелком скрывалась сочащаяся сукровицей багровая борозда от удавки Чистильщика. Если Тан Юй увидит её — легенда рухнет немедленно. Никто не получает таких следов при падении.       Разум убийцы сработал безукоризненно. Вместо того чтобы перехватывать руку принца, Ли Ань резко шарахнулся к изголовью, судорожно вжимая подбородок в грудь. Он обхватил себя здоровой рукой, и его затрясло мелкой, непрерывной дрожью, виртуозно изображая крайнюю степень стыда и животного испуга.       — Ваше Высочество, умоляю, не надо! — Ли Ань почти распластался по матрасу, отчаянно пряча шею. — Этот раб весь в холодном поту, я отвратителен и нечист… Умоляю, не пачкайте благородные руки! Мне так холодно, позвольте оставить одежду…       Тан Юй замер. Его рука медленно опустилась. Вид этого сжавшегося, дрожащего от надуманного стыда комка мгновенно погасил все подозрения. Суровый полководец всегда безоговорочно капитулировал перед такой абсолютной, рабской беззащитностью.       — Упрямый, пугливый ребенок, — ворчливо сдался принц. Он бережно сдвинул ткань лишь с самого плеча. Кожа вокруг сустава уже наливалась тяжелым лиловым цветом. — Лежи тихо. В сундуке есть мазь из медвежьего жира и трав. Она снимет отек.       Пока Тан Юй гремел склянками в другом конце покоев, Ли Ань медленно, неслышно выдохнул. Сердце колотилось где-то в горле, прямо под свежей раной.       «Он видит во мне лишь забитую, скулящую дворняжку», — с горьким, ядовитым облегчением подумал Четырнадцатый. — «Слепой, благородный Дракон. Если бы ты только знал, что эта трусливая собака прошлой ночью вырвала жизнь из лучшего клинка Гавани».       Тан Юй вернулся. От открытой нефритовой баночки в его руках резко пахло камфорой. Альфа сел на край кровати и принялся с пугающей для своей комплекции осторожностью втирать мазь в воспаленный сустав. Ли Ань покорно сидел с опущенной головой, вцепившись зубами в нижнюю губу, чтобы не проронить ни звука.       — Сегодня вечером я еду во Дворец, — нарушил тишину Тан Юй, не отрывая потемневшего взгляда от синяка. Его голос зазвучал ровно и тяжело. — Отец созывает малый совет. Тан Лянь будет там.       — Этот слуга сейчас же подготовит ваши парадные одежды и будет готов следовать за вами, — монотонно, заученно отозвался Ли Ань.       — Нет, — жестко отрезал Альфа, и его сандал сгустился. — Ты останешься в Усадьбе. Под охраной Чжао Фэна и полусотни моих лучших гвардейцев. Лянь слишком спокоен после своего унижения в Храме. Я не позволю им снова выставить тебя мишенью, пока ты даже руку поднять не можешь из-за глупого падения. Ни шагу из покоев. Ты понял меня?       Ли Ань низко, раболепно склонил голову. Внешне — идеальный, беспрекословный раб. Внутри — хищник, получивший желанную свободу действий.       — Слуга повинуется воле господина.       Как только тяжелые створки дверей закрылись за спиной принца, шаги гвардейцев стихли в коридоре, а густой сандал начал медленно рассеиваться, комната преобразилась.       Жалкая, дрожащая сутулость покинула тело Ли Аня. Он медленно выпрямился среди подушек, и его лицо мгновенно заледенело, превратившись в бесстрастную фарфоровую маску. Огромные, испуганные глаза сузились, наполняясь темной, расчетливой бездной.       Подросток здоровой рукой отбросил меховое одеяло и спустил босые ноги на холодный пол. Боль в вывернутом плече пульсировала, но Гамма не обращал на нее внимания. Ему нужно было думать. Тан Лянь не остановится. Если Гавань уже прислала Чистильщика, значит, они заключили сделку со Вторым принцем.       Тишину спальни нарушил едва слышный шорох открывающейся потайной двери за гобеленом. Воздух мгновенно наполнился тонким, колючим ароматом ледяной орхидеи.       В комнату плавно шагнул Вторая Императрица Сяо. Мужчина был облачен в безупречные дневные шелка, но его лицо оставалось напряженным.       — Дракон покинул свое гнездо, — тихо произнес Сяо, подходя ближе. Он бросил быстрый взгляд на перевязанное плечо Ли Аня. — Ты хорошо сыграл свою роль, дитя. Юй-эр уехал в Запретный город в абсолютной уверенности, что оставляет здесь хрупкую вазу, которую нужно беречь.       — Он не должен был ехать туда один, — ровно ответил Ли Ань, поднимаясь навстречу Омеге. — Тан Лянь слишком спокоен. Это неестественно для того, кто только что проиграл партию с Храмом.       — Твое чутье Гаммы тебя не подводит, — Сяо опустил руку в широкий рукав и извлек на свет крошечный, туго свернутый лоскут темной бумаги, перевязанный шелковой нитью. — Сегодня на рассвете мои люди из Внутреннего двора перехватили посыльного Второго принца. Он пытался тайно передать это за пределы Дворца. Почерк не Ляня. Это ответ.       Сяо протянул лоскут подростку.       Ли Ань взял бумагу. Ему не нужно было долго вглядываться в эти резкие, рваные иероглифы, нанесенные словно когтем хищника. Он слишком хорошо знал этот нажим кисти. Почерк Седьмого.       Гамма развернул послание и впился взглядом в короткий текст.       «Если Дракон прячет свою жемчужину за стенами усадьбы, мы сожжем усадьбу вместе с жемчужиной. Удар будет нанесен, когда в небе распустится первый красный лотос. Ждите знака на Празднике Фонарей».       В спальне повисла мертвая, звенящая тишина.       — Праздник Фонарей… — задумчиво, пробуя слова на вкус, произнес Ли Ань. — Через три дня. Император устраивает традиционные гуляния у Великого озера. Тан Юй, как генерал Севера, будет обязан присутствовать там вместе с личной стражей. Усадьба останется почти пустой.       — Это капкан, — ледяным тоном подтвердил Сяо. — Лянь и твои бывшие хозяева хотят выманить Юя на праздник, оставив тебя без защиты армии. Или, что еще хуже, они планируют устроить резню прямо в толпе, чтобы обвинить Третьего принца в неспособности обеспечить безопасность столицы.       Ли Ань медленно сжал лоскут бумаги в кулаке, превращая его в комок.       Тан Лянь и Гавань думали, что расставляют идеальную ловушку для слепого Дракона. Они не учли одного: Четырнадцатый слишком долго жил во тьме, чтобы бояться чужих теней. Если они хотят превратить праздник в скотобойню, Ли Ань готов утопить их в их же собственной крови.       — Ваше Величество, — Ли Ань поднял взгляд на Императорского супруга. В черных глазах подростка не было ни страха, ни сомнений. Там была лишь холодная, выверенная пустота идеального убийцы. — Мне понадобится ваша помощь.       Сяо изящно сложил руки перед собой, внимательно слушая.       — У нас есть три дня, — продолжил Гамма, и его голос зазвучал тише, превращаясь в смертоносный шепот. — Трех дней мне хватит, чтобы приготовить для Гавани сюрприз. Но мне нужны ингредиенты, которые нельзя купить на рынках столицы, не привлекая внимания. Корень белой белладонны, пыльца горной киновари и змеиная желчь. Вы сможете достать их через свои старые связи во Внутреннем дворе?       Губы Сяо дрогнули в тонкой, пугающей полуулыбке. Ледяная орхидея расцвела смертоносными нотами.       — Ради того, чтобы вырвать жало Тан Ляню, я достану для тебя яд самого Дьявола, маленькая мантикора. Я пришлю всё необходимое к вечеру. Готовь свои сети.       Как только потайная дверь бесшумно закрылась за Сяо, Ли Ань остался один. Времени было катастрофически мало. Ингредиенты для ядов прибудут вечером, но сами по себе они бесполезны. Смертельная ловушка работает лишь тогда, когда охотник знает каждый камень на своей территории.       Тан Юй отдал четкий приказ: ни шагу из покоев. И Ли Ань прекрасно знал, что за резными дверями спальни стоят насмерть ветераны Северной армии во главе с Чжао Фэном. Прямое неповиновение вызовет подозрения. Значит, нужно было заставить охрану поверить, что его действия продиктованы не дерзостью, а жалкой слабостью.       Ли Ань подошел к бронзовому зеркалу. Он растрепал идеально зачесанные волосы, позволив нескольким прядям прилипнуть к влажному от испарины лбу. Осторожно, чтобы не потревожить заживающий вывих, он чуть сдвинул воротник рубашки так, чтобы ткань казалась небрежно накинутой, но всё еще скрывала багровую удавку на шее. Затем Гамма замедлил дыхание, вызывая легкую бледность и дрожь в коленях.       Идеальный, сломленный пациент.       Подросток медленно, шаркая босыми ногами по ковру, подошел к тяжелым дверям и с видимым усилием потянул створку на себя.       В коридоре мгновенно раздался лязг металла. Два алебардщика скрестили древки прямо перед его лицом. Из тени галереи тут же выросла массивная фигура Чжао Фэна.       — Ань-эр, — голос Дикого Пса прозвучал строго, но без привычной командирской грубости. Взгляд ветерана скользнул по изможденному лицу мальчика и его безвольно висящей левой руке. — Его Высочество приказал тебе не покидать покоев. Тебе нужно лежать.       — Генерал Чжао… — голос Ли Аня дрогнул, превратившись в жалкий, прерывистый шепот. Он тяжело привалился здоровым плечом к дверному косяку, словно ноги отказывались его держать. — Простите… Я не смею нарушать приказ господина… Но в покоях так сильно пахнет лечебными мазями и жаровней… Мне нечем дышать. Голова кружится. Если я упаду в обморок, господин будет гневаться на свою бесполезную прислугу.       Чжао Фэн нахмурился. Он был солдатом, а не нянькой, но прекрасно помнил, с каким звериным отчаянием Третий принц держал этого мальчишку на руках еще вчера. Если этот стеклянный ребенок задохнется в запертой комнате, Тан Юй снесет головы всей караульной смене.       — Опустите оружие, — скомандовал генерал гвардейцам. Он посмотрел на Ли Аня. — Далеко ты не пойдешь. Сядешь на ступени галереи во внутреннем дворе. Подышишь воздухом и вернешься обратно. Я отправлю с тобой двух человек.       — Вы так добры ко мне, генерал, — Ли Ань благодарно, с трудом опустил голову.       Сопровождаемый двумя мрачными ветеранами, которые следовали за ним по пятам, подросток медленно вышел во внутренний двор Усадьбы Железной Сливы. Весеннее солнце заливало вымощенные серым камнем дорожки. В воздухе пахло сыростью и старой хвоей.       Ли Ань шел сгорбившись, спотыкаясь о неровности кладки и то и дело хватаясь здоровой рукой за деревянные перила галереи, чтобы не упасть. Гвардейцы обменивались сочувственными, покровительственными взглядами — для них он был лишь забитым мальчишкой, который чудом пережил гнев Императора.       Но внутри этого «мальчишки» работал ледяной, предельно точный механизм Гавани.       Огромные черные глаза, скрытые за полуопущенными ресницами, цепко изучали пространство. Разум Четырнадцатого чертил безупречную, объемную мысленную карту поместья, безошибочно отмеряя каждый метр и сантиметр, как требовали стандарты Братства.       «От центрального павильона до восточной стены — ровно сорок два метра», — отстраненно фиксировал Ли Ань, делая вид, что любуется старым прудом. — «Стена высотой в три с половиной метра. Для обученного Чистильщика это не преграда, но на гребне нет черепицы. Значит, они пойдут через крыши боковых пристроек».       Он сделал еще несколько шаркающих шагов, остановившись у старой, раскидистой сливы с черным стволом. Ли Ань медленно осел на деревянный настил галереи, облокотившись о резной столб, и прикрыл глаза, словно нежась на солнце.       Гвардейцы встали в пяти метрах от него, расслабленно опустив алебарды.       Сквозь узкие щели ресниц Гамма продолжал сбор данных.       «Пересечение патрулей каждые семь минут. Мертвая зона между западным крылом и садом камней составляет ровно полтора метра. Если нападающие Гавани решат использовать отравленные дротики, они залягут именно там, на крыше оружейной — идеальный угол для броска, дистанция двадцать метров».       Ли Ань чуть повернул голову, разглядывая водостоки и резные карнизы.       «Воздушные отдушины нижнего яруса закрыты, но Сяо оставил восточную решетку слабой. Значит, часть убийц попытается проникнуть снизу, как Пятый. Основной удар будет нанесен сверху, когда стемнеет и в небе разорвется первый фейерверк Праздника Фонарей».       В голове убийцы начал выстраиваться смертоносный узор. Яд, который принесет Сяо, нужно было не просто спрятать. Его нужно было превратить в невидимую дымку, способную покрыть нужную площадь.       «Если смешать пыльцу горной киновари со змеиной желчью и поджечь, ядовитое облако заполнит мертвую зону за считанные секунды. Вдыхание вызывает паралич. Я заложу заряды под черепицу западного крыла и в отдушины. Когда они попытаются проникнуть в усадьбу, они сами вдохнут свою смерть».       — Ань-эр, — грубый голос Чжао Фэна вырвал его из расчетов. Генерал стоял на краю галереи, скрестив руки на груди. — Ты дышишь уже полчаса. Солнце печет, а ты после лихорадки. Возвращайся в покои.       Ли Ань вздрогнул, виртуозно изображая испуг от внезапного оклика. Он попытался подняться, опершись на левую, больную руку, и тут же сдавленно охнул, заваливаясь набок. Один из гвардейцев инстинктивно дернулся вперед, чтобы подхватить падающего подростка.       — Осторожнее, малец, — пробасил солдат, удерживая легкое тело Ли Аня.       — Благодарю вас… простите мою слабость, — прошептал Ли Ань, цепляясь за броню ветерана здоровой правой рукой.       Ни один из солдат не заметил, как в это короткое мгновение пальцы Гаммы, обладающие чувствительностью ювелира, скользнули по стыкам доспехов, фиксируя уязвимые места в защите гвардии Севера. Если наемники Гавани прорвутся к людям Юй-гэ, Ли Ань должен знать, как быстро и незаметно устранить угрозу в ближнем бою, не выдав своих навыков.       Подросток покорно побрел обратно в спальню, сопровождаемый охраной. Внешне он выглядел как сломанный, дрожащий тростник. Но когда створки дверей покоев вновь закрылись, отрезая его от чужих взглядов, на лице Ли Аня не осталось ни капли слабости.       Карта была готова. Ловушки были рассчитаны до сантиметра. Теперь оставалось лишь дождаться вечера и посылки от Второй Императрицы. Усадьба Железной Сливы была готова превратиться в самую большую братскую могилу для тех, кто посмел бросить вызов его Дракону.       Вечер опустился на Усадьбу Железной Сливы, окрашивая небо в цвета запекшейся крови. Тишина, воцарившаяся в поместье после отъезда Третьего принца, была обманчивой — она звенела от напряжения, исходящего от полусотни ветеранов, охраняющих двор. Ли Ань сидел в своих покоях, не зажигая масляных ламп. Он чувствовал, как вывихнутое плечо дергает тупой болью в такт сердцебиению, но давно привык не обращать внимания на такие мелочи.       Шорох за гобеленом повторился. На этот раз чуть настойчивее.       Ли Ань бесшумно поднялся и отодвинул плотную ткань. В узком проеме потайного хода стоял немой евнух из личной свиты Второй Императрицы. Он с поклоном протянул Ли Аню тяжелый лакированный деревянный футляр, перевязанный шелковой нитью цвета ночного неба, и так же беззвучно растворился во мраке.       Гамма вернулся к остывающей жаровне. Его пальцы, несмотря на ноющий сустав, двигались с пугающей, выверенной расчетливостью опытного отравителя. Внутри футляра, на красном бархате, лежали инструменты спасения и смерти.       Высушенный до состояния хрупкого костяного фарфора корень белой белладонны. Пыльца горной киновари, мерцающая в полумраке, словно растертые в пыль рубины. И маленькая, залитая воском нефритовая склянка с густой змеиной желчью.       «У меня есть ровно три часа, пока стража не придет с вечерним дозором», — Ли Ань достал из тайника под половицей тяжелую бронзовую ступку.       Он принялся методично растирать корень. Звук камня о бронзу казался ему оглушительным в этой мертвой тишине. С каждым движением пестика в воздухе начинал разливаться тонкий, обманчиво-сладковатый аромат — запах, сулящий вечный сон.       Ли Ань работал, словно находясь в трансе, соблюдая пропорции, которые вбили в его память наставники Гавани. Горсть киновари на каждые три сантиметра высушенного корня. Желчь нужна была для того, чтобы ядовитый дым не рассеялся от дуновения ветра, а тяжелой, липкой пеленой оседал в дыхательном горле, заставляя жертву задыхаться собственной крови.       В какой-то момент он замер. Шаги в коридоре. Тяжелые, грузные. Дикий Пес.       Ли Ань мгновенно накрыл ступку куском плотной ткани, спрятал шкатулку под кровать и рухнул на смятые простыни. Натянув меховое одеяло до самого подбородка, он закрыл глаза и заставил тело обмякнуть, дыша поверхностно и прерывисто.       Створка двери приоткрылась с тихим скрипом. Луч света от походного фонаря мазнул по бледному лицу подростка.       — Спит, — глухо пробасил Чжао Фэн. — Вид у него такой, будто вот-вот отправится к предкам. Мальчишка совсем плох.       — Его Высочество приказал глаз с него не спускать, — шепнул второй стражник. — Если он не доживет до утра, принц нас прямо в этом саду и закопает.       — Доживет, — отрезал генерал. — Сяо-эр лично приносил ему целебные отвары. Присматривай за дверью.       Двери закрылись. Ли Ань выждал ровно пять минут, отсчитывая их по ударам собственного пульса, прежде чем снова откинуть одеяло.       Когда он вернулся к ступке, в его темных глазах горело холодное торжество. Он не просто готовил отраву. Он ковал ответ Гавани.       К полуночи на деревянном столе лежали двенадцать одинаковых шариков, плотно обернутых в тончайшую рисовую бумагу. Внешне они походили на безобидные благовония для отпугивания ночных насекомых. Но Гамма знал: каждый из них несет верную смерть на пять метров вокруг себя.       Он подошел к окну и чуть сдвинул бумажную створку. Холодный ночной воздух остудил пылающее лицо. Где-то там, за невидимым горизонтом, в Запретном городе, Тан Юй сейчас находился в одном зале с Тан Лянем. Одинокий Дракон среди ядовитых змей.       «Они думают, что ты слаб, потому что у тебя есть сердце, Юй-гэ», — Ли Ань прижал здоровую ладонь к груди, чувствуя, как под кожей тяжело пульсирует яд аконита, сковывая его истинную природу. — «Они уверены, что я — та самая уязвимая чешуя на твоем брюхе. Твоя слабость, которую нужно уничтожить».       Он взял один из ядовитых шариков и аккуратно спрятал его в потайной карман на поясе.       «Пусть приходят. Праздник Фонарей станет для них последним. Я научу их содрогаться от тени, которую они сами же и породили».       Ли Ань медленно расстегнул ворот шелковой рубашки, позволяя багровой полосе на шее соприкоснуться с прохладным воздухом. Боль в плече стала тупее, уступая место ледяному, безмятежному спокойствию охотника, расставившего силки. Теперь оставалось лишь сохранить силы. Ибо когда в ночном небе разорвется первый красный цветок фейерверка, ему придется стать тем, кем он был выкован.       Четырнадцатым.       Но на этот раз он будет нести смерть не по приказу стареющего Мастера. Он обратит клинок против самой Гавани ради своего Альфы. Ради единственного луча тепла в его бесконечно долгой, темной зиме.       Гамма опустился на ложе, сворачиваясь в плотный клубок. Впервые за многие дни его разум был чист и спокоен. Сети сплетены. Завтра, скрываясь под маской больного слуги, он заложит эти темные зерна под черепицу и в отдушины Усадьбы Железной Сливы, прямо на глазах у Дикого Пса и его ничего не подозревающих гвардейцев.       Зал Небесной Чистоты утопал в густом, душном мареве императорских благовоний. Драконы, искусно вырезанные на массивных колоннах из сандалового дерева, казалось, наблюдали за присутствующими пустыми, безжалостными глазами.       Старый Владыка Тан Яо восседал на возвышении. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, напоминало пожелтевший пергамент, но взгляд оставался острым и тяжелым. У подножия трона, по обе стороны от курильниц, стояли двое его сыновей.       Тан Юй явился на малый совет в темных одеждах строгого кроя. Его спина была неестественно прямой, а природный аромат терпкого сандала — сжат до предела, выдавая чудовищное напряжение Альфы, вынужденного преклонять колени перед теми, кто едва не уничтожил его мир.       Напротив него, словно изящная статуэтка из лазурита, стоял Тан Лянь. Второй принц выглядел воплощением дворцового спокойствия. На его губах играла легкая, почти сочувствующая полуулыбка, а аромат прохладного лотоса струился ровно и гладко. Лишь тот, кто знал правду, мог бы заметить легкую, нервную пульсацию жилки на его безупречной шее.       — Столица гудит, словно растревоженный улей, — глухо, словно гром вдали, произнес Император, прерывая затянувшееся молчание. — Торговцы шепчутся об оцеплениях, чернь распускает слухи о вражде между сыновьями Дракона. Этому нужно положить конец. Через три дня наступит Праздник Фонарей.       Владыка перевел тяжелый взгляд с одного принца на другого.       — В этот вечер мы должны продемонстрировать Империи абсолютное единство. Весь Двор и Императорская семья отправятся к Великому озеру. Тан Юй, твоя личная гвардия пойдет в авангарде парадной процессии. Народ должен видеть своего генерала Севера покорным и преданным Трону.       Тан Юй медленно, с достоинством опустил голову.       — Этот недостойный сын с честью выполнит приказ Владыки. Мой меч всегда служил и будет служить лишь вашему спокойствию.       Тан Лянь, дождавшись паузы, плавно шагнул вперед. Изящным движением он поправил нефритовые подвески на поясе.       — Слова моего брата звучат как прекрасная песнь, — мелодично произнес Омега, и в его голосе зазвенел сладкий яд. — Радостно видеть, что благоразумие наконец остудило вашу горячую кровь, Юй. Но скажите… раз уж Праздник Фонарей призван успокоить сердца простолюдинов, не соизволите ли вы привести с собой ваше… чудо?       Взгляд Тан Ляня скользнул по лицу полководца.       — Народ жаждет увидеть «Святого Лиса», который исцелил ваших волкодавов. Говорят, молитвы этого мальчика очищают ауру. Разве не прекрасно будет, если он благословит императорские фонари над озером?       Сандал Тан Юя на долю секунды вспыхнул агрессивным жаром. Рука полководца инстинктивно дернулась к месту, где должен был висеть меч, но принц вовремя вспомнил наставления Сяо. Альфа заставил себя расслабить плечи, пряча первобытную ярость за ледяной стеной солдатской выдержки.       — Вы слишком добры, вспоминая о моем слуге, брат, — ровно ответил Тан Юй, глядя Тан Ляню прямо в глаза. — Однако суровое гостеприимство Внутреннего Храма оказалось слишком тяжелым испытанием для ребенка. Мальчик едва держится на ногах от истощения и дрожит от каждого громкого звука. Праздничная толпа и фейерверки лишь усугубят его лихорадку.       Тан Лянь притворно вздохнул, прикрыв глаза веером. Внутри Омеги всё ликовало. Дракон заглатывал наживку целиком, даже не подозревая об этом.       — Какая трагичная хрупкость, — с наигранной печалью протянул Второй принц. — Надеюсь, холодные стены вашей загородной усадьбы не станут для него склепом. Оставлять такое ценное сокровище без вашего личного присмотра в праздничную ночь… Не боитесь ли вы, что в пустой дом проберутся воры? Столица полна лихих людей.       Тан Юй сделал неуловимый шаг навстречу. Идеальная тишина Зала Небесной Чистоты внезапно показалась хрупкой.       — В мою Усадьбу не ведет открытых дверей, Лянь, — голос Альфы понизился до глухого рычания, от которого завибрировали бронзовые курильницы. — А мои воры не уйдут далеко. За стенами Железной Сливы стоят ветераны Севера. Они не лают на чужаков. Они сразу рвут глотки. Любой, кто посмеет ступить на мои земли с дурным умыслом, захлебнется собственной кровью прежде, чем успеет коснуться даже пыли на сапогах моего слуги.       Глаза Тан Ляня сузились. Угроза была прямой и неприкрытой.       — Как скажешь, брат, — мягко отозвался он, пряча хищную усмешку. — Я лишь пекусь о твоем душевном спокойствии. Было бы невыносимо больно видеть, как твое сердце снова разбивается.       — Довольно! — рявкнул Тан Яо, ударив по подлокотнику трона. Золотые кольца на пальцах Императора звякнули о дерево. — Вы стоите перед Небесным Троном, а не на базарной площади!       Оба принца мгновенно опустили головы в глубоком поклоне.       — Тан Юй оставит своего раба в усадьбе. Двору не нужны лишние волнения и фанатичные крики черни, — постановил Владыка, откидываясь на спинку трона. — Вы оба будете присутствовать у озера. Ваши разногласия останутся в этих стенах. Если хоть один из вас посмеет омрачить праздник — он лишится не только титулов, но и головы. Ступайте.       Тан Юй отступил на пять шагов назад, не поворачиваясь спиной к Трону, и лишь затем развернулся к выходу. Он чеканил шаг по нефритовым плитам, спинным мозгом чувствуя насмешливый, ядовитый взгляд брата.       Когда тяжелые двери залы закрылись, отсекая гул шагов полководца, Тан Лянь позволил себе изящно расправить плечи. Аромат лотоса стал легким, дурманящим.       «Ты сам вырыл ему могилу, Юй», — с упоением подумал Второй принц, глядя на пустой дверной проем. — «Ты оставишь свою драгоценную тень под охраной неповоротливых солдат. А когда в небе разорвется красный фейерверк, призраки Гавани пройдут сквозь твою хваленую охрану, как нож сквозь шелк. Праздник Фонарей станет ночью, когда твой мир сгорит дотла».       Тяжелые створки дверей Зала Небесной Чистоты сомкнулись, отсекая гулкие шаги Тан Юя и шелест парадных шелков Тан Ляня. Старый Император Тан Яо остался один на возвышении Драконьего трона. Курильницы, выполненные в виде оскалившихся зверей, изрыгали густой, удушливый дым сандала и мирры.       Только когда тени в углах залы сгустились окончательно, из-за плотной ширмы с изображением золотых карпов бесшумно выскользнул Главный Алхимик. В своей неизменной черной мантии он походил на стервятника, почуявшего свежую кровь.       Владыка не удостоил его взглядом. Его старческие, но всё еще сильные пальцы, унизанные тяжелыми перстнями, с раздражением перебирали нефритовые четки.       — Ты слышал их, — глухо, подобно отдаленному раскату грома, произнес Император. — Мой гордый Дракон Севера готов поднять легионы ради своего ручного зверька, а Лянь мнит себя великим стратегом, полагая, будто я слеп к его возне. Но речи моих сыновей сейчас волнуют меня меньше всего.       Тан Яо медленно повернул голову. Его тяжелый, давящий взгляд придавил съежившегося старца к полу.       — В ледяной келье Храма ты забыл о всяком почтении. Ты пал на колени перед грязным, истощенным отроком и бормотал безумные речи. Ты клялся своей седой головой, что он не демон и не святой угодник, а нечто куда более опасное. Объяснись. Что почуял твой нос там, в темноте?       Алхимик рухнул на колени, едва не касаясь лбом нефритовых плит, но в его дрожащем голосе не было раскаяния — лишь фанатичный восторг знатока темных искусств.       — О, Владыка… Невежественные стражники и слепые в своей вере монахи почуяли лишь аромат цветов и решили, что на них снизошла небесная благодать. Но я отдал десятки лет изучению редчайших трав, ядов и тайн человеческой плоти. В той келье, Ваше Величество, я вдохнул то, о чем прежде читал лишь в истлевших, запретных свитках ушедших эпох. Запах дикой лаванды, пронзенный холодным, режущим металлом предгрозового ветра. Запах истинного Гаммы.       — Вздор! — резко оборвал его Император, и четки в его руках зловеще щелкнули. — Это сказки для гаремных наложниц! Ошибки Небес, именуемые Гаммами, рождаются мертвыми. Их тела не способны вынести первобытного пламени, бушующего в их жилах. А те единицы, что делают первый вдох, лишаются рассудка и сами разрывают себе глотки!       — Истинная правда, о Великий! — с жаром подхватил Алхимик, осмеливаясь поднять взгляд на правителя. В его выцветших глазах плескался священный ужас. — Их природа — это буря, запертая в хрупком кувшине. Кувшин неизбежно трескается. Но этот мальчик жив! И самое страшное — то, каким образом его заставили выжить. В Храме, когда его тело истончилось от голода, а дух ослаб, его подлинный запах вырвался наружу… но он прорвался сквозь густую, тошнотворную пелену чистого экстракта аконита.       Алхимик подался вперед, словно готовый поделиться величайшей тайной мироздания.       — Если бы любой из ваших доблестных генералов принял в свою кровь хоть каплю такого отвара — он скончался бы в страшных судорогах прежде, чем успел бы обнажить меч. Сердце бы встало, а кровь обратилась в лед. Но этот отрок жил с ядом годами! Неизвестные мастера темного искусства использовали смертельную отраву как оковы. Они выморозили его кипящую кровь, они сковали бурю льдом, заглушив феромон Гаммы, чтобы выковать из него невидимое, совершенное оружие.       Голос старика сорвался на благоговейный шепот:       — Владыка, я знаю, вы приказывали сечь тех чиновников Внутреннего Двора, которые пытались оправдать свои неудачи байками о неуловимых наемниках… Но яд, струящийся в венах этого раба, не лжет. Миф обрел плоть. Гавань существует. Это они вырастили его во мраке. И теперь их лучший клинок покоится в ногах у Третьего принца.       В Зале Небесной Чистоты повисла мертвая тишина. Тан Яо замер. Пальцы, сжимавшие крупную нефритовую бусину, побелели от напряжения.       Хруст.       Драгоценный камень не выдержал и лопнул, осыпав императорские одежды зеленой крошкой.       Старые легенды, над которыми он высокомерно насмехался. Городские страшилки о тенях, крадущих жизни за золото. Оказалось, что миф не просто дышит под боком у его Трона — он обладает недосягаемыми знаниями, способными подчинять саму природу. Какая-то безликая секта во тьме смогла сотворить то, над чем веками бились лучшие императорские лекари: они создали живой, мыслящий клинок, не знающий ни боли, ни пощады. И этот клинок сейчас вплетен в судьбу его рода.       — Лянь собирается устроить кровавую смуту на Празднике Фонарей, — задумчиво, роняя слова тяжелыми каплями, произнес Император.       Его изрезанное морщинами лицо на мгновение побледнело, но тень страха тут же была поглощена ледяной, параноидальной яростью абсолютного монарха. Его гордость была задета.       — Мой глупый, заносчивый Лянь заключил союз с тенями, само существование которых я отвергал. Он надеется чужими руками вырвать клыки Дракону Севера и уничтожить то, что нужно было принести ко мне. Мой сын хочет разбить бесценный сосуд, даже не заглянув внутрь.       Тан Яо резко, с пугающей для его лет прытью, поднялся с Драконьего трона. От былой величественной расслабленности не осталось и следа. Теперь это был тот самый безжалостный хищник, который десятилетия назад взошел на престол по костям собственных братьев.       — Ступай в подземелья, — приказал Владыка Алхимику, и его голос зазвенел обнаженной сталью. — Подготовь свои самые крепкие цепи, глухие повозки и лучшие дурманящие травы. Подними моих Личных Теней — тех, чьих лиц не знают даже принцы.       Император спустился на одну ступень, возвышаясь над застывшим ученым.       — На Празднике Фонарей, когда наивные волкодавы Юя схлестнутся с наемниками этого Братства, мои люди ударят из темноты. Пусть прольются реки крови, мне плевать, сколько черни и гвардейцев останется лежать у Великого озера. Ваша единственная цель — этот Гамма. Вырвите его из бойни живым и бросьте в самые глубокие камеры. Я желаю знать всё. Я хочу владеть искусством тех, кто посмел играть в творцов за моей спиной. Гавань перестанет быть мифом. Я лично выпотрошу её тайны, а затем обращу в пепел.       Пока на поверхности, в залитых светом светильников чертогах, старый Дракон точил когти, под самыми его стопами — там, где камни фундамента пропитались сыростью веков — шевелилась иная тьма.       Теневой престол. Те же сутки.       Гавань не была мифом для того, кто её породил. Глубоко под столичным илом и сточными водами, в лабиринте, чьи стены помнили еще первых правителей забытых династий, находилось место, которое не осмеливались называть вслух. Здесь воздух был тяжелым, пропитанным горьким испарением аконитовых печей и холодным запахом застоявшейся крови.       В центре самого глубокого зала, на грубо вытесанном из черного обсидиана кресле, сидел человек. На его плечи была наброшена ветхая, выцветшая мантия из шелка императорского желтого цвета. На такой ткани в Срединной Империи имел право спать лишь Владыка, но здесь, в царстве червей и теней, она казалась издевательской насмешкой над небесным мандатом.       Половина лица мужчины представляла собой застывшую маску из бугристых, багровых шрамов — память о великом пожаре двадцатилетней давности. Другая половина сохранила черты высокого, благородного происхождения: тонкий нос, высокую скулу и холодный, пронзительный глаз, в котором застыло ледяное высокомерие истинного принца.       Тан Мин. Брат, которого Тан Яо считал обращенным в пепел.       Он медленно перебирал пальцами, унизанными тяжелыми кольцами, и каждое его движение отзывалось сухим шелестом старой ткани. Перед ним, преклонив колено в грязной воде, замер Седьмой. Его левая рука, безвольно висящая вдоль тела, была зафиксирована щепой, а лицо под маской оставалось серым от пережитой боли.       — Значит, — голос Тан Мина был тихим, бархатным, в нем всё еще слышалась порода императорской крови, — мой племянник Тан Юй вообразил, что нашел себе сокровище. Мальчик, которого я вырвал из лап самой Смерти и в чьи жилы по капле вливал силу, теперь греет постель генералу Севера?       — Он предал нас, Мастер, — прохрипел Седьмой, не смея поднять головы. — Четырнадцатый… Ли Ань… он убил Чистильщика. Он обратил дар Гавани против самой Гавани. Его Бездна… она пробудилась. Аконит больше не держит его лаванду, она режет воздух, словно обнаженная сталь.       Тан Мин медленно поднялся. Его высокая, худощавая фигура в желтом шелке казалась призраком, восставшим из могилы. Он подошел к Седьмому и носком туфли приподнял его подбородок.       — Мой драгоценный брат Тан Яо всегда был близорук, — задумчиво произнес Мастер Гавани, глядя куда-то сквозь раненого наемника, вверх, туда, где за толщей земли высились Красные Стены. — Он думал, что Империя держится на Альфах. На этих гордых зверях, что меряются силой на свету. Он сжег меня, чтобы единолично занять трон, не понимая, что истинная власть рождается во мраке.       Тан Мин отошел к курильнице, в которой тлели сухие корни аконита.       — Я собирал вас по всей стране. Тех, кого мир выбросил в канавы. Гамм — тех, кого природа наделила мощью хищника, но лишила права на признание. Я ломал ваши кости, я травил вашу кровь, чтобы создать армию, перед которой падет любая крепость. И Ли Ань был моим идеальным творением. Гамма с обликом нежного Омеги. Кинжал, спрятанный в шелках.       Единственный зрячий глаз Мастера вспыхнул фанатичным огнем.       — Тан Юй — этот прямолинейный, ослепленный доблестью щенок — думает, что приручил котенка. Он кутает его в меха и кормит с рук, даже не подозревая, что под боком у него спит совершенная Смерть. Но и мой венценосный брат, кажется, наконец начал что-то чуять. Его Алхимики не так глупы, раз опознали мой след в Храме.       Тан Мин резко обернулся к Седьмому. На его изуродованном лице появилась жуткая, хищная улыбка.       — Праздник Фонарей. Мой брат-Император захочет забрать Ли Аня себе, чтобы вскрыть его плоть и выкрасть мои секреты. Тан Лянь захочет убить его, чтобы уязвить брата. А Тан Юй… Тан Юй будет защищать его до последнего вздоха, ослепленный своей нелепой привязанностью.       Мастер Гавани подошел к стене, на которой висела старая, пожелтевшая карта Запретного города.       — Пусть все они сойдутся у Великого озера. Пусть прольется кровь Альф. Седьмой, собери всех Теней, что еще способны держать клинок. Мы не станем убивать Четырнадцатого. Мы сделаем нечто худшее. Мы сорвем с него маску.       Голос Тан Мина стал похож на шелест змеи в сухой траве.       — Я хочу, чтобы Тан Юй увидел истинное нутро своего «лисенка». Пусть Дракон посмотрит, как его невинный слуга хладнокровно потрошит людей, превращаясь в ту чудовищную Гамму, которую я из него выковал. Когда Альфа с отвращением и ужасом оттолкнет монстра, Ли Аню некуда будет идти. И тогда мой потерянный клинок вернется домой. К своему истинному отцу.       Тан Мин провел рукой по карте, оставляя на ней след от угольной пыли прямо над Великим озером.       — Праздник Фонарей станет ночью, когда мертвецы вернут себе право на жизнь. Ступай. И напомни Теням: тот, кто вдохнет дым наших жаровень, не должен знать пощады. Империя скоро захлебнется в собственной крови, и на этом пожаре я согрею свои старые раны.