Старший брат по неволе.

— Рику-тя-я-ян! Голос Юдзи ворвался в утро, как воробей в открытую форточку — громкий, бестолковый, совершенно невыносимый. Рику, сидевший на веранде с облупленной чашкой холодного чая, не шелохнулся. Он знал каждую ноту этого крика: сейчас хлопнет калитка (петля всё ещё не смазана, хотя он сто раз говорил), потом Юдзи споткнётся о корень старой сливы (потому что вечно смотрит в небо, а не под ноги), потом перемахнёт через треснувшую ступеньку — и его ладонь впечатается в дверной косяк. Хлоп. — Ты не представляешь! Сато-кун опять застрял в оросительном канале! Мы его вытаскивали всем классом, а он орал, что там пиявки, хотя нет там никаких пиявок, там воды по колено, а Такэда-сенсей поскользнулся на глине и сам туда загремел, и пришлось тащить обоих, а потом Мидзуки-сан сказала, что мы все мокрые, как собаки, и выгнала нас с урока, представляешь?! — Трагедия всеяпонского масштаба, — пробормотал Рику, не отрывая взгляда от чашки. — Ты меня вообще слушаешь? — Нет. — Вот и славно! — Юдзи плюхнулся рядом, стащил мокрую футболку через голову и принялся выжимать её прямо на доски веранды. Карие глаза — огромные, влажные, светящиеся изнутри каким-то нелепым, необъяснимым счастьем — сияли так, будто вытаскивать одноклассников из грязной канавы было лучшим событием недели. — Харуко-сан передала булочки! Сказала, что ты опять похудел и это возмутительно, потому что старший брат должен быть толще младшего! Это закон, говорит, и не спорь. — Это физически безграмотное утверждение. — Она так сказала! — Юдзи пихнул ему в руки бумажный свёрток, ещё тёплый, промасленный, пахнущий сладкими бобами. — Ешь давай. И не ворчи. Ты вечно ворчишь. Прямо как старый дед. — Я не ворчу. — «Я не ворчу», — передразнил Юдзи, копируя его тон — глухой, низкий, с той убийственной невозмутимостью, от которой учителя в школе начинали заикаться. Получилось так похоже, что даже Рику на секунду скосил на него глаз. — Ты ворчишь с утра до ночи. «Юдзи, убери вещи», «Юдзи, не прыгай с крыши», «Юдзи, это не съедобно». Но я же вижу — ты заботишься. — Я ем булочку. Это не забота. Это вынужденная мера, чтобы ты наконец заткнулся. — Ты ешь булочку, которую я тебе принёс! — просиял Юдзи. — Из пекарни! Через всю деревню тащил! Под дождём! — Дождя нет. — Ну и что! Мог бы быть! Рику откусил кусок. Булочка была мягкая, чуть солёная от масла, с густой анко внутри — его любимая, хотя он никогда, ни разу за пятнадцать лет, не произнёс этого вслух. Но Харуко знала. И Юдзи знал. И весь дом знал. Это бесило его до скрежета зубов и одновременно — он с отвращением это осознавал — грело. Юдзи вдруг затих. Это было так необычно, что Рику перестал жевать. — Что? — Дед сегодня опять за сердце хватался, — сказал Юдзи тихо, без своей обычной трескотни. Он смотрел на свои босые, всё ещё грязные после канала ноги. — Я зашёл утром, а он сидит на кровати, за грудь держится и дышит так... мелко. Как рыба на берегу. Я говорю: «Деда, что?», а он: «Ничего, просто устал». Уже третий раз за неделю, Рику. Третий! Пальцы Юдзи вцепились в край веранды. Косточки побелели. Он смотрел прямо перед собой, и в его карих глазах плескалось то, что Рику видел тысячи раз за свою долгую-долгую жизнь, — страх потери. Но никогда этот страх не отзывался в его собственной груди такой тупой, ноющей болью. — Он старый, — сказал Рику ровно. — Старые устают. — Я знаю, что он старый! — Юдзи резко повернулся, и теперь его глаза были не просто влажными — они горели. — Я знаю! Но он не просто старый, Рику! Он... он гаснет. Как свеча. И я не могу... я не знаю, что делать. Ты всегда знаешь, что делать. Ты всегда спокойный. Всегда. Но я не могу так! — Он ударил кулаком по доскам. Не сильно — просто выплеснул. — Я не хочу, чтобы он умирал. Я не хочу! Рику молчал. Юдзи тяжело дышал, опустив голову. Розовые волосы упали на лицо, плечи вздрагивали — не от слёз, от напряжения. Он сдерживался из последних сил. — Слушай меня, — сказал Рику, и голос его прозвучал неожиданно глухо, почти хрипло. — Ты не можешь его спасти. Никто не может. Но ты можешь — мы можем — сделать так, чтобы ему было хорошо. Сейчас. Сегодня. Завтра. Каждый день, пока он здесь. Это не мало, Юдзи. Это всё, что вообще имеет значение. Юдзи поднял голову. Посмотрел на него долгим взглядом — и вдруг выдохнул, шумно, прерывисто. — Ты... ты прав. — Он провёл рукавом по глазам. — Ты всегда прав. Бесит. — Знаю. — Но ты правда веришь, что это — всё, что имеет значение? — спросил Юдзи, и в его вопросе не было подвоха. Только искренняя, детская ещё, но уже глубокая потребность понять. Рику посмотрел на него. На розовые волосы, точно такие же, как у него самого. На упрямый подбородок. На ямочку на правой щеке — у него самого такой не было, у него лицо было гладкое, как у статуи, а у Юдзи была ямочка, и она появлялась, когда он улыбался. И сейчас, даже сейчас, она чуть-чуть проступала. — Я не верю, — сказал Рику. — Я знаю. Юдзи моргнул. А потом улыбнулся — широко, открыто, так, что ямочка стала глубокой. — Ты заботишься, — сказал он. — Я тебя ненавижу. — Ага, ага. Я тебя тоже. Он хлопнул Рику по плечу — крепко, по-братски, — вскочил и побежал в дом. Его шаги прогремели по коридору, и уже через секунду оттуда донёсся его голос, спрашивающий деда, не хочет ли тот чаю. Рику остался на веранде один. Птицы орали в ветвях старой сливы. Где-то далеко тарахтел трактор — сосед Мацумото, вечно опаздывающий. Солнце грело доски крыльца, и запах нагретого дерева мешался с запахом булочки, которую он так и не доел. Он посмотрел на свои руки — большие, сильные, с длинными пальцами, которые когда-то разрывали глотки, а теперь подстригали яблони и поправляли одеяло. И почувствовал, как внутри, там, где тысячу лет жил только голод, что-то сжимается. Что-то тёплое. Что-то, чему он так и не смог подобрать названия. --- Васэмон сдавал не вдруг. Так осыпается старый берег — невидимо, день за днём, пока однажды не замечаешь, что река подошла на шаг ближе. Сначала он перестал забираться на крышу. Просто перестал — и всё. Стоял у лестницы, смотрел вверх, на прохудившуюся черепицу, и говорил: — Не сезон. Весной починим. Рику ничего не отвечал. Он брал лестницу и лез сам. И слышал, как внизу тяжело, со свистом дышит старик, глядя на него снизу. Потом он перестал колоть дрова. Стоял у поленницы, тёр поясницу скрюченными пальцами и цедил: — Спина затекла. Завтра разберусь. Назавтра дрова были нарублены — ровные, аккуратные поленья, в которые топор вошёл с той же лёгкостью, с какой когда-то входил в кости. Васэмон смотрел на них, качал головой и молчал. Но Рику видел, как он проводит ладонью по гладкому срезу — и пальцы у него дрожат. Потом он перестал вставать раньше всех. Первое утро, когда Рику спустился в кухню и не услышал привычного звона посуды, он замер на пороге. Васэмон сидел за столом, кутаясь в старую стёганую куртку, хотя дом ещё хранил тепло вчерашней печки. Перед ним стоял нетронутый чай. Остывший. Он смотрел в окно — туда, где за полем вставало солнце, — и не двигался. — Проспал, — сказал он, не оборачиваясь. — Бывает. Рику не ответил. Он видел — старик не спал. Глаза были красные, воспалённые. Он просто сидел и ждал, когда хватит сил встать. В этот момент в кухню ворвался Юдзи — взлохмаченный, в мятой футболке, с прилипшей к щеке соломинкой от футона. — Деда! Ты чего не на веранде? Ты ж всегда говоришь — утро надо встречать лицом! Какой пример ты подаёшь молодёжи?! — Сегодня лицо не выспалось, — буркнул Васэмон. Юдзи засмеялся — но Рику слышал, как дрогнул его смех. Видел, как он, смеясь, подошёл к деду и сел рядом, почти вплотную, плечом к плечу. Видел, как его рука легла на дедову — узловатую, с набухшими венами — и сжала её. Осторожно. Нежно. Так, будто держала птенца. — Деда, — сказал Юдзи, и голос его прозвучал по-детски тонко. — Ты только скажи, если что надо. Всё что угодно. Мы с Рику-тяном сделаем. Мы сильные. — Да уж вижу, сильные, — усмехнулся старик. — Один таскает мешки, как пушинки, второй орёт на всю округу. Где уж мне за вами угнаться. — Это ты нас сделал такими! — в голосе Юдзи не было лести, только неподдельная, перехлёстывающая через край благодарность. — Это ты нас вырастил. Мы теперь тебя будем... ну... не растить, а... как это... поддерживать! Да, Рику? Рику поставил перед дедом тарелку с рисом — горячим, который он заварил, пока Юдзи болтал. Ничего не сказал. Просто поставил — и всё. — Вот видишь! — Юдзи просиял. — Он тоже согласен! Он просто не говорит. Но он всегда рядом — Заткнись и ешь, — бросил Рику без выражения. — Обожаю тебя, — сказал Юдзи, засовывая в рот сразу пол-яйца. Рику сел напротив. Он смотрел на них — на старика, который медленно, с трудом подносил палочки ко рту, и на мальчишку, который трещал без умолку, делая вид, что всё в порядке. И чувствовал, как внутри, в самой сердцевине его существа, что-то трескается. Что-то древнее. Что-то, что должно было быть нерушимым. --- Он стал их тенью. С утра до ночи — работа. Та работа, которую раньше делал Васэмон, которую в его возрасте не должен делать никто, а уж тем более пятнадцатилетний мальчишка. Но Рику не был мальчишкой. И его тело не знало усталости. Он вставал затемно, когда Юдзи ещё сопел в две дырки, и растапливал печь. Он выгребал золу, заваривал чай, проверял инструменты. К тому времени, как дед спускался на кухню, всё уже было готово. Потом — огород. Грядки, которые Васэмон когда-то вскапывал за два дня, Рику переворачивал за час. Тяжёлая глина поддавалась лопате, как мягкий хлеб. Он работал, и мышцы горели приятной, почти забытой болью — той, что напоминала ему о прежних временах, когда он разрывал врагов голыми руками. Только теперь он не разрывал. Он сажал. Юдзи крутился рядом. Вечно под ногами. Вечно с вопросами. Вечно пытался помочь — и вечно всё портил. — Дай лопату, — сказал он, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. Он уже час таскал воду для полива и был грязный, как поросёнок. — Хочу попробовать. — Ты в прошлый раз перерубил корни хурмы. — Я не знал, что они так глубоко! — Именно поэтому. Стой там. — Где «там»?! — Где стоишь. — Ты невозможный человек, Рику-тян, — выдохнул Юдзи, но в его голосе не было обиды. Только смешинка. — Невозможный. — Я знаю. — Я просто хочу помочь! — Юдзи всплеснул руками. — Ты всё делаешь один! Ты и крышу чинишь, и дрова колешь, и с дедом сидишь, и готовишь, и... я тоже хочу быть полезным! Я не маленький! Рику воткнул лопату в землю и выпрямился. Посмотрел на брата — на его упрямо сжатые губы, на сведённые к переносице брови, на кулаки, стиснутые так, что костяшки побелели. — Ты полезный, — сказал он. — Ты ходишь в школу. Ты сидишь с дедом, когда меня нет. Ты приносишь булочки. Ты... орёшь на всю округу. Без этого было бы тихо. Слишком тихо. Юдзи замер. Потом улыбнулся — медленно, неуверенно, будто пробуя слова на вкус. — Ты сейчас сделал мне комплимент? — Я констатировал факт. — Ты сделал мне комплимент! — Юдзи засиял. — Рику-тян меня похвалил! Я запишу эту дату! Где у нас календарь?! — Заткнись и неси воду. — Несу! Он убежал к колодцу — быстрый, лёгкий, шлёпая босыми пятками по утоптанной земле. Рику смотрел ему вслед. Солнце золотило розовые волосы Юдзи, и они горели, как маленький костёр, разгоняя ноябрьскую серость. «Я тебя ненавижу», — подумал Рику. И сам себе не поверил. --- Однажды вечером они вдвоём перекладывали дрова в сарае. Солнце уже село, и в щели между досками сочился последний, сиреневый свет. Пахло сухим деревом, пылью и чем-то ещё — может, старой смолой, которая выступила на кедровых поленьях. Юдзи работал молча. Это было так необычно, что Рику несколько раз покосился на него. Обычно Юдзи болтал без умолку, комментируя каждое полено, каждую щепку, каждую мысль, пришедшую в голову. А теперь молчал. — Ты заболел? — спросил Рику. — Нет. Просто думаю. — Опасно. — Ха-ха. — Юдзи уложил последнее полено в поленницу и вытер руки о штаны. — Я думаю о деде. И о тебе. — Обо мне думать ещё опаснее. — Потому что ты — ты. — Юдзи повернулся к нему, и в его глазах была серьёзность, не свойственная его возрасту. — Знаешь, я рад, что ты рядом. С дедом. Со мной. Со всем этим. — Он обвёл рукой сарай, двор, дом. — Я бы один не справился. — Справился бы. — Может, и справился бы. — Юдзи пожал плечами. — Но с тобой лучше. Гораздо лучше. Ты... ты как якорь, понимаешь? Все вокруг бегают, суетятся, а ты стоишь — и спокойно. Я вот ору, бегаю, а ты стоишь. И я знаю, что всегда могу к тебе вернуться. И дед знает. Он замолчал. В сарае стало тихо — только сверчок за печкой завёл свою ночную песню. — Я не якорь, — сказал Рику глухо. — Я... другое. — Какая разница? — Юдзи улыбнулся. — Ты мой брат. Всё остальное не важно. Он пошёл к дому, насвистывая какую-то дурацкую мелодию. Рику остался у сарая. Прислонился лбом к нагретым за день доскам и закрыл глаза. «Ты мой брат». Три слова. Простых. Детских. И они пробивали его, как ничто и никогда за тысячу лет. --- Тот вечер начался как самый обычный осенний вечер. После ужина Юдзи свалился на футон, даже не дослушав историю Харуко-сан про соседского кота. Просто положил голову на подушку, пробормотал что-то неразборчивое — и засопел. Розовые волосы разметались, одеяло сползло в ноги, одна рука свесилась на пол. Рику, проходя мимо, наклонился и поправил одеяло. Привычный, отработанный до автоматизма жест. Он делал это уже пятнадцать лет. С тех пор как Юдзи было четыре месяца, а ему самому — едва год по этому телу. Уже тогда Юдзи сбрасывал одеяло. Уже тогда Рику поправлял. Он постоял секунду, глядя на спящее лицо брата. На расслабленные брови. На приоткрытый рот. На ямочку на правой щеке — она была видна, даже когда он спал. И что-то кольнуло в груди — остро, тонко, почти болезненно. «Когда-нибудь всё это кончится, — подумал он. — Ты вырастешь. Дед умрёт. А я...» Он оборвал мысль. Не сейчас. Накинул старую рабочую куртку и вышел на задний двор. Ноябрьская луна висела над полями — огромная, медно-жёлтая, словно глаз какого-то древнего зверя, который смотрел на землю с равнодушным любопытством. От мёрзлой травы поднимался запах первого холода — сухой, ломкий. Где-то на краю деревни гавкнула собака, и эхо прокатилось над полями и стихло. Старая яблоня чернела на фоне неба корявым силуэтом. Её нужно было обрезать до первых заморозков — иначе старые, больные ветви высосут из неё соки, и весной она зацветёт вполсилы. Рику взял секатор. Сталь холодила ладонь. Щёлк. Первая ветка упала к его ногам — сухая, скрученная, с потрескавшейся корой. Он поднял её, повертел в пальцах и отбросил в кучу. Мёртвая. Давно мёртвая. Просто держалась за ствол из последних сил. Щёлк. Вторая. Щёлк. Третья. Движения были мерными, точными. Рику работал и думал. — «Ты мой брат», — пробормотал Рику, срезая особенно упрямую ветку. — Что ты вообще несёшь, Юдзи? Какой я тебе брат? Ты хоть понимаешь, кто я? Что я такое? Щёлк. — Я убивал людей. Тысячи. Десятки тысяч. Я пил их страх, как вино. Я танцевал на их костях. Щёлк. — А теперь я подстригаю яблони. Варю рис. Поправляю одеяло. И мне... нравится. Мне нравится, чёрт возьми. Мне нравится эта проклятая булочная, этот скрипучий пол, этот запах печки. Мне нравится, как ты смеёшься. Как дед ворчит. Как Харуко суёт мне лишнюю порцию. Всё это — ничтожное, мелкое, человеческое — мне нравится. Щёлк. — И я не могу. Не могу это бросить. Он опустил секатор. Рука дрожала — не от усталости, от чего-то другого. Луна смотрела на него равнодушно. Яблоня молчала. Где-то в доме тихо скрипнула половица. Он закончил. Последняя ветка упала, и яблоня теперь стояла ровная, чистая, обновлённая. Рику вытер лоб рукавом — кожа была горячей, несмотря на холод. Руки пахли яблоневым соком и корой. — Хорошо получилось. Голос раздался от дома — негромкий, хрипловатый, с той особенной старческой интонацией, когда слова даются с усилием, но каждое — на вес золота. Рику обернулся. Васэмон стоял на крыльце, кутаясь в стёганую куртку. В лунном свете его лицо казалось вырезанным из старого кедра — каждая морщина, каждая складка была глубокой, как шрам. Он опирался на палку — ту самую, которую Юдзи вырезал из орешника прошлой весной и шлифовал три дня, пока рукоять не стала гладкой, как стекло. Навершие было вырезано в форме головы собаки — кривовато, но старательно. — Я тебя не разбудил? — спросил Рику. — Не спал. — Старик спустился с крыльца, тяжело ступая. Палка глухо постукивала по мёрзлой земле. — Давно не сплю по ночам. Думаю. Вспоминаю. В моём возрасте сны страшнее яви. Он подошёл к яблоне и положил ладонь на ствол. Пальцы у него были узловатые, скрюченные артритом, но всё ещё удивительно нежные. Он гладил кору, как гладят старого друга. — Этому дереву пятьдесят два года, — сказал он. — Я посадил его, когда женился. Твоя бабка тогда смеялась: «Ты, Ва-сан, яблок не дождёшься, они поздно плодоносят». А они заплодоносили на третий год. Вон какие были. Крупные, сладкие, с розовым бочком. Она не успела попробовать — умерла при родах, когда рожала твоего отца. Я остался один с младенцем на руках. Думал — всё. Конец. Но дерево росло. И сын рос. И я рос — представляешь? Рику молчал. Он знал эту историю. Слышал её много раз — за ужином, за работой, долгими зимними вечерами, когда Васэмон доставал старые фотографии. Но сейчас она звучала иначе. Как песня, которую поют в последний раз. — Сядь, — сказал старик и опустился на грубо сколоченную скамейку под яблоней. Доски скрипнули, принимая его вес. — Вон, Юдзи мастерил. Кривая получилась, а держит. Как и он сам. Рику сел. Луна светила им в лица, и две тени — одна большая, вторая чуть меньше — легли на мёрзлую траву. Где-то далеко, в доме, тихо посапывал Юдзи. Ветер шевелил голые яблоневые ветви, и лунные зайчики бежали по земле. Пахло обрезанной корой, сухой травой и далёким дымом — кто-то топил баню. Долгое время они молчали. Молчание было не неловким — наоборот, оно было полным, как будто всё важное уже было сказано и осталось только самое главное. — Я старый, — заговорил наконец Васэмон. — Я многое повидал. Похоронил жену. Похоронил сына. Вырастил внука. И ещё одного. — Он кивнул в сторону Рику, не поворачивая головы. — Того, кого нашёл в корзине на этой самой веранде. В дождь. Ты был завёрнут в старое кимоно, мокрый, холодный, как лягушонок. Но глаза — вот такие. — Он усмехнулся. — Алые. Смотрели прямо в душу. Я тогда подумал: «Вот оно. Расплата». Рику не шелохнулся. Только пальцы, лежащие на колене, сжались чуть крепче. Так слабо, что никто бы не заметил. Но Васэмон заметил. Он всегда всё замечал. — Расплата за что — я не знал. Может, за грехи молодости. Может, просто за то, что жив. Но подумал: всё, конец. А потом ты схватил меня за палец — вот этот, — он показал скрюченный мизинец на левой руке, — и не отпускал. Ледяной. Но цепкий. И я подумал: какая разница. Ребёнок есть ребёнок. Остальное приложится. — И не разочаровался? — спросил Рику. Голос его прозвучал глухо, без обычной холодной иронии. — Нет. — Старик покачал головой. — Ни разу. Ты был странным. Ты пугал людей. Ты смотрел на них так, будто они — муравьи под твоими ногами. Ты не плакал. Ни разу — не плакал. Даже когда упал с лестницы в шесть лет и сломал руку. Просто встал, подошёл ко мне и сказал: «Рука болит». Вот так. Я тогда понял — ты не человек. Он замолчал. Ветер шевелил его седые волосы. Луна спряталась за облако, и на миг мир погрузился в темноту — только дыхание старика нарушало тишину. — Но ты был со мной, — продолжил он. — И с Юдзи. Ты был другим — с нами. Я не слепой, Рику. Я видел, как ты поправляешь ему одеяло. Как ты работаешь — не потому что должен, а потому что хочешь. Как ты смотришь на закат. Как ты молчишь — не потому что нечего сказать, а потому что слишком много всего внутри. Ты не злой. Ты... другой. Он повернулся и встретился взглядом с алыми глазами — теми самыми, что смотрели на него пятнадцать лет назад из корзины. В его собственном взгляде не было страха. Только усталость — и бесконечная, спокойная любовь. — Пятнадцать лет, — сказал он. — Пятнадцать лет я растил тебя, кормил, ругал, учил. Ты мой. Я не знаю, откуда ты пришёл. Не знаю, что ты такое. Но ты мой. И я хочу услышать правду. Не потому что я её заслужил. А потому что ты заслужил, чтобы кто-то знал. Рику смотрел на него. Сверчок замолчал. Ветер стих. Даже яблоня, казалось, затаила дыхание. — Ты уверен? — спросил он, и голос его изменился. Он стал глубже, ниже — проступил тот, другой тембр, древний, как сама земля, на которой они сидели. — Правда может... разочаровать. — Меня уже ничто не разочарует, — усмехнулся Васэмон, и в его усмешке была горечь и сила. — Я пережил жену, сына и одну язву желудка. Говори. Не бойся. — Я не боюсь. — Тогда не тяни. Терпеть не могу, когда тянут. Рику вдохнул — глубоко, так, что лёгкие наполнились холодным ноябрьским воздухом до предела. Он чувствовал запах яблони, запах старой куртки Васэмона, запах далёкого дыма. Он чувствовал тепло, исходящее от старика, — слабое, но всё ещё живое. И где-то там, в доме, билось другое сердце — быстрое, сильное, молодое. Сердце Юдзи. «Я не могу», — подумал он. — «Я не могу рассказать всё. Это разрушит всё». Но и молчать он больше не мог. — Меня зовут Рёмен Сукуна, — сказал он, и каждое слово падало в тишину, как камень в чёрную воду. — Тысячу лет назад я был Королём Проклятий. Я убивал людей не потому что должен был — потому что хотел. Я пировал на костях городов. Я был сильнейшим — и самым одиноким существом в этом мире. Меня боялись больше, чем богов. А потом меня убили. Вернее, пытались. Но я не умер. Я разделился. Двадцать пальцев — двадцать фрагментов моей души. Один из них попал в это тело. Я — осколок того, кем был. Проклятие в человеческой оболочке. Он замолчал. Где-то в доме скрипнула половица — может быть, Юдзи перевернулся во сне. Васэмон не отводил взгляда. Его лицо было спокойно. — Я ждал, — продолжал Рику. — Пятнадцать лет я ждал момента, когда смогу вернуть свою силу. Свои пальцы. Свою власть. Я смотрел на вас — на тебя, на Юдзи — и думал: временно. Это временно. Я уйду. Я стану собой. И всё это — школа, поля, булочки, запах риса, твой чай, его смех — исчезнет. Он перевёл дыхание. Пальцы впились в колено — так сильно, что побелели костяшки. — Но что-то пошло не так. — Его голос дрогнул. Впервые за тысячу лет — дрогнул. — Я не знаю, когда именно. Может, когда Юдзи впервые улыбнулся мне. Может, когда ты нёс меня на плечах после того, как я упал с лестницы. Может, когда Харуко впервые сунула мне лишнюю булочку и сказала: «Ты слишком худой». Я не знаю. Но в какой-то момент я понял, что это — не временно. Что это — моё. Что вы — мои. Что этот дом, эта земля, эта чёртова яблоня — мои. И я не могу. Не могу уйти. Не могу вас бросить. И я ненавижу себя за это. Он замолчал. Тишина звенела в ушах. Васэмон медленно, очень медленно протянул свою узловатую, скрюченную руку и положил ладонь поверх пальцев Рику — сжатых, побелевших, вцепившихся в колено. — Дурак ты, — сказал старик тихо, почти нежно. — Думаешь, я не знал? Рику поднял взгляд. — Знал?.. — Да ничего я не знал. — Васэмон усмехнулся. — Ни про какие пальцы, ни про каких Королей. Но я знал, что ты — не просто человек. Знал с первой минуты. И мне было всё равно. Потому что ты был моим. Ты и сейчас мой. И Юдзи — твой. И этот дом — твой. И яблоня — твоя. И какая разница, кем ты был? Важно — кем ты стал. Это конечно не оправдывает тебя прошлого, но ты тоже имеешь право на счастье. Он сжал его пальцы. Хватка была слабой, старческой, почти невесомой. Но Рику почувствовал её всем своим существом. — Я стал... привязанным, — сказал он глухо. — Слабым. — Это не слабость, Рику. Это сила. Самая большая сила, которая у тебя когда-либо была. — Если они узнают... те, другие... они придут за мной. За моими пальцами. За моей силой. И тогда... — Тогда мы их встретим, — спокойно сказал Васэмон. — Вместе. Ты, я и Юдзи. Как всегда. — Ты не понимаешь. Это не просто люди. Это шаманы. Проклятия. Древние кланы. Они... — Рику. — Старик прервал его твёрдо, почти строго. — Я Итадори Васэмон. Я пережил голод, болезнь и потерю всей семьи. Меня не испугать какими-то шаманами. А ты — мой внук. И Юдзи — твой брат. Мы семья. Семьи не бросают друг друга. Понял? Рику смотрел на него. Луна снова вышла из-за облака, и её свет залил двор серебром. Яблоня стояла ровная, чистая, обновлённая. Где-то в доме спал Юдзи. И впервые за тысячу лет в груди Рёмена Сукуны что-то разжалось. — Понял, — сказал он. И это «понял» прозвучало громче любых клятв.