Старший брат по неволе.

В больнице пахло хлоркой, старым линолеумом и чем-то сладковатым — лекарствами, может быть, или увядающими цветами в коридорных вазах. Рику сидел на жёстком стуле у окна, глядя на кровать, где лежал Васэмон, и считал капли дождя на стекле. Юдзи стоял у изголовья. Его рука лежала на дедовой — узловатой, с набухшими венами, почти невесомой на белой простыне. Он не орал, не суетился, не пытался шутить. Просто стоял и смотрел, как поднимается и опускается грудь старика — неровно, с присвистом, с долгими паузами между вдохами. Васэмон умирал. Это было видно по всему — по серому оттенку кожи, по заострившимся скулам, по тому, как пальцы, когда-то крепкие, державшие плуг и топор, теперь едва шевелились на одеяле. Но глаза его были ясными. Они смотрели на Юдзи, потом на Рику, и в них теплился тот же спокойный, всё понимающий свет, что и всегда. — Дед, — тихо сказал Юдзи, и голос его дрогнул. — Ты только... ты держись, ладно? Врач сказал, может стать лучше. Ты просто отдыхай. Мы с Рику-тяном всё сделаем. Мы же сильные, помнишь? Ты сам говорил. — Помню, — прошелестел Васэмон. Губы его тронула слабая улыбка. — Вы сильные. Оба. Я спокоен. — Не говори так, — Юдзи сжал его пальцы. — Не говори, будто прощаешься. Ещё рано. Мы ещё... — Юдзи. — Старик перевёл дыхание — долгий, свистящий вдох. — Посмотри на меня. Юдзи посмотрел. Карие глаза блестели, но слёзы не проливались — он держался из последних сил. — Ты хороший человек, — сказал Васэмон. — Самый лучший из всех, кого я знал. Ты помогал всем. Ты никогда не проходил мимо. Ты... ты моя гордость. — Дед... — И ты, Рику. — Старик с трудом повернул голову. Алые глаза встретились с его глазами. — Подойди. Рику встал со стула. Он подошёл к кровати и остановился рядом с Юдзи. Смотрел сверху на старика — на его иссохшее тело, на дрожащие руки, на лицо, которое за пятнадцать лет стало ему роднее, чем все лица тысячелетней жизни. — Ты боялся, что станешь собой, — тихо сказал Васэмон. — Не бойся. Ты уже стал. И ты... ты хороший. Даже если сам в это не веришь. — Я не хороший, — глухо ответил Рику. — Я никогда не был хорошим. — Врёшь. — Старик слабо усмехнулся. — Врёшь, и сам это знаешь. Ты любишь. Ты защищаешь. Ты заботишься. Это и значит — быть хорошим. Остальное не важно. Рику молчал. В горле стоял ком — твёрдый, горячий, невозможный. — Береги его, — прошептал Васэмон, и взгляд его метнулся к Юдзи. — Береги друг друга. Вы... вы моё лучшее, что я сделал. Мои мальчики. — Дед, — Юдзи опустился на колени у кровати, сжал его руку обеими руками. — Не уходи. Пожалуйста. Ещё немного. Хотя бы до весны. Мы хотели яблоню подсадить, помнишь? Ты говорил, старая уже не та, надо новую... — Новую посадите без меня. — Голос старика становился тише, дыхание мельче. — Вы уже взрослые. Ты, Юдзи, громкий, как труба, но сердце у тебя — золото. А ты, Рику... — Он поднял дрожащую руку и коснулся его пальцев. — Ты мой. Навсегда. Запомни. Рику сжал его пальцы. Молча. Крепко. — Я запомню. Васэмон улыбнулся. Он закрыл глаза. Дыхание стало реже — вдох, долгая пауза, выдох. Вдох. Пауза. Выдох. Дождь за окном усилился. Капли барабанили по стеклу, стекали мутными дорожками. В палате было тихо — только аппарат попискивал в углу. — Дед, — позвал Юдзи. — Дед! Дед, не спи! Пожалуйста, не спи! Но Васэмон уже не слышал. Его лицо разгладилось, морщины стали мягче. Он уходил — тихо, спокойно, как и жил. Не борясь. Не жалуясь. Просто закрыл глаза и перестал дышать. Писк аппарата стал ровным, непрерывным. Юдзи уткнулся лбом в дедову руку и заревел — громко, навзрыд, как ребёнок, которым он ещё и был, несмотря на пятнадцать лет и широкие плечи. Его спина вздрагивала, пальцы вцепились в простыню. Рику стоял рядом. Он не двигался. Его лицо было спокойным — таким же спокойным, как всегда. Но внутри, там, где должна была быть только пустота, что-то разрывалось. «Я знал», — подумал он. — «Я знал, что люди живут недолго. Я знал, что это случится. Я знал, что однажды он уйдёт. Я знал это с самого начала». Он смотрел на неподвижное тело, на седые волосы, на руки, которые больше никогда не возьмут ни чайник, ни топор, ни ладонь внука. И знал — ничего не помогало. Абсолютно ничего. «Так почему? — спросил он себя. — Почему так больно? Почему это вообще имеет значение? Я же Король Проклятий. Я видел тысячи смертей. Я сам дарил смерть. Почему...» Что-то горячее скатилось по его щеке. Рику поднял руку и коснулся лица. Пальцы стали мокрыми. Он смотрел на них и не понимал, что это, пока вторая капля не упала на тыльную сторону ладони. Слеза. Обычная. Солёная. Человеческая. Первая за тысячу лет. Он не вытирал её. Просто стоял и смотрел на свои мокрые пальцы, на лежащего перед ним старика, на плачущего Юдзи, и чувствовал, как внутри, в той самой сердцевине, которая тысячу лет была нетронутой, что-то лопается — навсегда. — Я запомню, — повторил он шёпотом. — Я запомню. --- Дом встретил их тишиной. Не той тишиной, какая бывает, когда все спят, — уютной, наполненной дыханием. А глухой, ватной тишиной пустого жилища, которая звенит в ушах громче любого крика. Каждый предмет в комнате кричал об отсутствии: недопитый чай на столе, старая куртка на крючке, примятая подушка. Васэмон был повсюду — и его больше не было нигде. Следующие несколько часов прошли как в тумане. Нужно было обзвонить соседей — Харуко взяла это на себя, её сухонькие пальцы мелко дрожали, когда она набирала номера. Нужно было съездить в храм, договориться о церемонии — и Юдзи поехал, потому что не мог сидеть на месте. Он возвращался, снова уходил, носил какие-то бумаги, разговаривал с какими-то людьми. Он держался. Рику видел, как он держится, — из последних сил, на одной воле. К вечеру дождь прекратился. Закатное солнце пробилось сквозь тучи и легло на мокрые доски веранды длинными косыми полосами, золотыми и почти невесомыми. Рику сидел на ступеньке, глядя на старую яблоню, когда Юдзи вышел из дома с телефоном в руке. — Сасаки-сан звонила, — сказал он. Голос был непривычно тихим, без обычной трескотни. — Говорит, они с Игути нашли что-то в старом подвале. Какую-то коробку с печатью. Хотят сегодня вскрыть. Типа... ритуал. Призраков вызывать. Он помолчал, ковыряя носком кроссовка щепку на доске. — Звучит глупо, знаю. Но я... я не могу здесь сидеть, Рику. Не могу. Я с ума сойду, если буду просто смотреть на его вещи. Мне надо к людям. Отвлечься хоть на час. Ты понимаешь? Рику понимал. Юдзи всегда был таким — когда ему было больно, он искал не уединения, а наоборот, шёл к другим. Ему нужно было быть полезным, нужным, занятым. Это держало его на плаву. — Иди, — сказал он. — Правда? Ты не против? — Если тебе станет легче. — Спасибо. — Юдзи выдохнул, и на секунду его губы тронула слабая, почти незаметная тень его обычной улыбки. — Я быстро. Туда и обратно. А потом... может, посидим вдвоём? Как раньше? — Как раньше, — повторил Рику. Юдзи накинул куртку и зашагал по дороге. Рику смотрел ему вслед, пока розовая макушка не скрылась за поворотом. Он не знал, почему в груди сжалось. --- Стемнело. Рику всё ещё сидел на веранде, когда воздух изменился. Он почувствовал это за секунду до удара — волну проклятой энергии, невероятно мощную, до боли знакомую. Его палец. Кто-то сорвал печать. А потом — другая волна. Густая. Множественная. Проклятия слетались на запах древней силы, как стая на добычу. Он не помнил, как бежал. Мир стал размытым, ветер выл в ушах, и в груди колотилось что-то такое огромное и страшное, чего он не испытывал никогда. Страх. Не за себя — за него. Только бы успеть. Только бы успеть. Только бы... --- Школьный двор был разрушен. Фонари мигали, заливая асфальт дрожащим, дёрганым светом. Земля была вспорота, окна выбиты, воздух звенел от остаточной энергии. Мегуми Фусигуро лежал у стены спортзала — живой, но едва. Левая рука вывернута, правая всё ещё сжимала печать, хотя пальцы уже не слушались. У входа в школу сгрудились трое — девушка с тëмными волосами, парень в очках, прижимающий к себе раненую ногу, и Юдзи. Он стоял перед ними, расставив руки в стороны, закрывая собой. Его лицо было в крови, форма порвана. А над ними нависало проклятие — огромное, бугристое, с лапой, занесённой для последнего удара. — Итадори, нет! — крикнул Мегуми. Юдзи закинул палец в рот и проглотил. Но ничего не произошло. И в тот же миг с неба рухнула тьма. Рику приземлился между Юдзи и проклятием, даже не заметив перехода. Воздух вокруг него загустел, пошёл рябью. Чёрные полосы сами проступили на лице — он не сдерживался, ему было всё равно. Одним движением руки он рассёк проклятие надвое. Верхняя половина рухнула на асфальт. Нижняя осыпалась пеплом. Оно не успело даже осознать, что мертво. Тишина. Только ветер гудит в выбитых окнах и где-то капает вода. Рику выпрямился. Его лицо всё ещё носило печать его сути — чёрные полосы на лбу, на скулах, на подбородке. Алые глаза с несколькими зрачками горели в темноте. Он не думал о том, как выглядит. Он думал только об одном. — Юдзи! — он повернулся к брату и шагнул к нему. И Юдзи отшатнулся. Это было мгновенное, инстинктивное движение. Плечи дёрнулись назад, нога отступила на полшага — совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы Рику это увидел. Увидел, как расширились карие глаза, как в них плеснулся страх. Самый обычный. Самый первобытный. Страх перед неведомым. Перед тем, что только что на его глазах без усилий уничтожило чудовище. Перед чёрными полосами, которых он никогда раньше не видел на лице брата. Рику замер. Он почувствовал этот отскок всем своим существом — каждой клеткой, каждым нервом. Не физический удар — физически он не почувствовал ничего. Но внутри, там, где только сегодня разорвалась первая за тысячу лет слеза, что-то рухнуло. Холодное. Тяжёлое. Бездонное. Он испугался меня. Мой Юдзи. Мой брат. Тот, кто смотрел на меня с обожанием пятнадцать лет. Тот, кто называл меня «Рику-тян» и таскал за собой повсюду. Тот, кто спал, уткнувшись носом мне в плечо. Он испугался. Меня. Это было больнее всего, что он когда-либо испытывал. Больнее, чем разделение души. Больнее, чем тысяча лет в темноте. Больнее, чем смерть старика. Потому что там, на больничной койке, Васэмон сказал ему: «Ты хороший». А теперь тот, кого он пятнадцать лет защищал, отшатнулся от него. — Рику... тян? — голос Юдзи прозвучал хрипло, неуверенно. — Это... ты? И в этом «ты» было столько растерянности, столько непонимания. Он всё ещё прижимался спиной к стене. Он всё ещё смотрел на чёрные полосы. Он не узнавал. Не понимал. Рику открыл рот, чтобы что-то сказать — что угодно, хоть слово, — и не смог. Голос пропал. Он просто стоял и смотрел на брата, и алые глаза, горевшие тысячу лет назад над полями сражений, сейчас были полны только одного — боли. — Это... это правда ты? — Юдзи моргнул, и страх в его глазах начал сменяться узнаванием. — Ты? Ты пришёл? За мной? — Юдзи, — выдохнул Рику, и его голос сорвался на полуслове. — Ты... — Ты пришёл! — Юдзи вдруг подался вперёд, и страх исчез, сменившись тем самым выражением, которое Рику знал всю жизнь. — Ты пришёл за мной! Я знал! Я так и знал! — Ты отшатнулся, — сказал Рику глухо, почти шёпотом. — Ты отшатнулся от меня. — Я... — Юдзи запнулся, и его лицо изменилось. На нём проступило осознание — и стыд. — Я не... я просто не ожидал. Ты был... это было... я не понял сначала. Просто... это всё случилось так быстро. Монстр, потом ты, и у тебя такое лицо... я дёрнулся. Я не хотел. Он смотрел на Рику — на его застывшее, бледное под полосами лицо, на его алые глаза, в которых сейчас плескалось что-то настолько человеческое и ранимое, что Юдзи стало не по себе. — Рику, — он шагнул вперёд, уже без страха. — Это я. Это я, твой идиот-брат. Ты что, думал, я тебя боюсь? — Ты дёрнулся. — Голос Рику стал ниже, глуше. — Я видел. — Я дёрнулся, потому что не понял! — Юдзи почти кричал. — Это длилось секунду! Одну секунду! Я не знал, что происходит! Я только что проглотил чей-то палец, чуть не умер, увидел, как ты спустился с неба, как ты разорвал эту тварь голыми руками... да я вообще не понимал, что реально, а что нет! Он схватил Рику за плечи — сильно, крепко, по-братски. Его ладони были тёплыми. Живыми. Настоящими. — Ты мой брат. Ты слышишь? Ты. Мой. Брат. И я тебя не боюсь. Плевать на полосы. Плевать, кто ты. Ты пришёл за мной. Ты спас меня. Ты всегда меня спасаешь. Рику стоял неподвижно. Чёрные полосы на его лице начали истончаться, бледнеть. Дополнительные зрачки в алом исчезли, оставив только два. И тогда — почти незаметно — его собственные пальцы сжались на плечах Юдзи в ответ. — Клинический идиот, — сказал он хрипло. — Ты проглотил мой палец. Без понятия, что это. Без гарантий, что выживешь. Просто закинул в рот и проглотил. — Я думал, это даст мне силу, — пробормотал Юдзи. — Я должен был защитить... — Ты мог умереть, — перебил его Рику, и его голос дрогнул снова. — Прямо там. У меня на глазах. И я бы даже не успел... Он осёкся. — Ты цел, — сказал он тише. — Это главное. Остальное — дома. --- Мегуми Фусигуро наблюдал за этой сценой, вжавшись спиной в холодную стену спортзала. Его сознание отказывалось склеивать реальность в единую картину. Король Проклятий — тот самый, из легенд, из свитков, из предсмертных шёпотов старых магов — стоял посреди школьного двора и держал за плечи какого-то паренька. И дрожал. И говорил «ты цел» таким голосом, будто сам едва не умер. — Кто вы такие? — прошептал Мегуми, но его никто не услышал. Он попытался встать — и зашипел от боли. Плечо горело. Кровь с рассечённой брови заливала глаз. И тут Юдзи повернулся к нему. — Фусигуро! — он словно вспомнил о нём только сейчас. — Ты в порядке? — Я... — Мегуми попытался ответить и не смог. Слова застревали в горле. — Он ранен, — сказал Юдзи, поворачиваясь к Рику. — Мы должны ему помочь. Рику посмотрел на Мегуми — и в этом взгляде не было ни тепла, ни жалости. Только холодная оценка. — Это шаман из клана Зенин, — сказал он. — Он здесь, чтобы уничтожить мой палец. Он нам не союзник. — Он рисковал собой, чтобы спасти нас! — Юдзи сложил руки на груди. — Он сражался с той тварью, пока я просто стоял. Он ранен. Истекает кровью. Мы не можем его бросить. — Можем. — Не можем! — Юдзи упёрся — в буквальном смысле упёрся, расставив ноги и вздёрнув подбородок. Тот самый жест, который Рику знал с детства. — Он пойдёт с нами. Дома есть бинты и дедова настойка. Я не уйду без него. Рику закрыл глаза. Медленно выдохнул. Сосчитал до пяти — старая техника, которой он не пользовался уже лет триста, но теперь она почему-то понадобилась. — Ты невозможный человек, — сказал он. — Ты понимаешь, что тащишь в наш дом потенциального врага? — Он не враг. — Юдзи улыбнулся — широко, открыто, и ямочка на правой щеке стала глубокой. — Он просто парень, который попал в беду. Как я. Как мы все. И потом, — он хлопнул Рику по плечу, — ты же у нас сильнейший. Если что — защитишь. — Я тебя ненавижу. — Ага. Я тебя тоже. Рику подошёл к Мегуми. Тот инстинктивно напрягся, пальцы сжали печать — бесполезную, слабую, но всё же. — Я подниму тебя, — сказал Рику. — Не дёргайся. — Зачем ты... — начал Мегуми. — Потому что мой брат — идиот, — перебил его Рику. — И я, видимо, тоже. Он подхватил Мегуми на руки — легко, без усилий. Шаман оказался легче, чем выглядел. Или, может быть, это Рику после пятнадцати лет работы на полях стал сильнее, чем когда-либо в этом теле. — Пошли, — бросил он. — У нас дома только одно одеяло, которое не жалко испачкать кровью. Постарайся не умереть по дороге. Юдзи помог подняться Игути, кивнул Сасаки. Они двинулись к воротам школы — странная, невозможная процессия под равнодушной луной. У ворот Рику остановился и посмотрел на Мегуми. Алые глаза всё ещё пугали, но теперь в них не было угрозы. Только усталость. — Сегодня я не враг, Фусигуро, — сказал он тихо, чтобы слышал только Мегуми. — Мой брат хочет, чтобы ты жил. Значит, ты будешь жить. Но если ты попробуешь причинить ему вред... Он не закончил. Ему не нужно было заканчивать. Мегуми сглотнул. Но ответил твёрдо: — Я просто хочу понять, что здесь происходит. — В очередь, — сказал Рику. — И придётся подождать. Сегодня у нас был очень, очень длинный день. Он перевёл взгляд на Юдзи, который шёл впереди, помогая Игути хромать. На его взлохмаченную розовую макушку. На то, как он говорил что-то успокаивающее Сасаки, как тараторил без умолку, заполняя тишину. Такой же, как всегда. Ни капли не изменился. Мой брат, — подумал Рику. И в том, как он это подумал, больше не было ни стыда, ни злости, ни страха. Только правда. --- Дом встретил их теплом и запахом старого дерева. Рику уложил Мегуми на футон — тот самый, запасной, который Васэмон когда-то стелил для гостей. Юдзи принёс бинты, настойку, чистую воду и принялся обрабатывать раны шамана с той же сосредоточенной аккуратностью, с какой когда-то перевязывал порезанные о колючую проволоку руки Рику. Мегуми молча наблюдал за происходящим. За тем, как Юдзи тихо ругался, пытаясь правильно затянуть повязку. За тем, как Рику молча поставил чайник на плиту и вытащил из буфета три чашки. Движения были привычными, домашними. Этот дом знал их. И они знали этот дом. — Расскажешь? — спросил Юдзи, не оборачиваясь от бинтов. — Всё, — ответил Рику. — С самого начала. Ты заслужил правду. Он поставил чай на стол. Сел напротив. — Пятнадцать лет назад, — начал он, — старик нашёл меня на веранде этого дома. Я был младенцем, завёрнутым в старое кимоно. Шёл дождь. Я был холодным, как лягушонок — он так говорил. Он взял меня в дом. Назвал Рику. И никогда, ни разу не спросил, кто я такой. До сегодняшнего дня. Юдзи замер. Даже Мегуми перестал дышать. — Меня зовут Рёмен Сукуна. Тысячу лет назад я был Королём Проклятий. –продолжил Рику, и голос его стал глуше. И он рассказал всё. О своей эпохе. О своей силе. О проклятых пальцах, рассеянных по миру. О том, как пятнадцать лет прожил среди людей, собираясь однажды уйти — и не смог. О том, как старик сказал ему: «Ты мой». О том, как Юдзи, ещё младенцем, схватил его за палец и не отпускал. О том, как трещина внутри него расширялась год за годом, пока не стало ясно — он больше не тот, кем был. Он стал чем-то новым. — А потом ты, — он посмотрел на Юдзи, — проглотил мой палец. Собираясь умереть. За других. Как настоящий идиот. — Я не умер, — тихо сказал Юдзи. — Я знаю. И я не понимаю, почему. Этого не должно было случиться. Ты должен был либо обратиться, либо умереть. Но ты... ты просто остался собой. Юдзи посмотрел на свои руки. Сжал и разжал пальцы. — Может быть, — сказал он, — это потому что ты был рядом. Рику промолчал. Но его пальцы чуть крепче сжались вокруг чашки. Мегуми, лежавший на футоне, заговорил впервые за долгое время: — Ты действительно Король Проклятий. — Да. — И ты действительно... живёшь здесь. Убираешь яблони. Варишь чай. — Да. Мегуми закрыл глаза. Его лицо было бледным, но голос звучал ровно. — Я не знаю, что с этим делать, — признался он. — Всё, чему меня учили, говорит, что я должен убить тебя. Или попытаться. Но я вижу этот дом. Я вижу твоего брата. Я вижу тебя. И я... я не знаю. — Это нормально, — сказал Рику. — Я сам не знаю, что со мной делать. Уже пятнадцать лет. За окном зашумел дождь — мелкий, ночной. В доме было тепло. Где-то в углу тихо тикали старые дедовы часы. Юдзи закончил перевязку, сел рядом с Рику и прислонился плечом к его плечу. — Мы справимся, — сказал он. — Ты, я и... ну, теперь ещё Фусигуро. Мы что-нибудь придумаем. Мы же Итадори. Рику посмотрел на него. На усталое, но улыбающееся лицо. На ямочку на правой щеке. На карие глаза, которые смотрели на него с тем же обожанием, что и пятнадцать лет назад. — Ты невозможный человек, — сказал он в третий раз за ночь. — Ага. Но ты всё равно меня любишь. Рику не ответил. Ему не нужно было отвечать. Его молчание — тёплое, спокойное, домашнее — сказало всё. Ночь накрыла дом глухо и плотно, как старое ватное одеяло. Юдзи уснул первым — вымотанный, опустошённый, даже не дослушав конец разговора. Он просто положил голову на футон, пробормотал что-то неразборчивое про то, что завтра надо сходить в храм, насчёт деда, и через секунду уже дышал ровно и глубоко. Рику по привычке поправил ему одеяло. Мегуми, лежавший на запасном футоне у стены, тоже закрыл глаза — его лицо всё ещё было бледным, но боль, кажется, отпустила. Рику остался сидеть у стола. Спать не хотелось. Он смотрел на язычок пламени в старой керосиновой лампе и прокручивал в голове события этого дня. Слишком много всего. Смерть. Слеза. Палец. Бой. Испуг в глазах Юдзи — на долю секунды, но он помнил его до сих пор. И этот разговор, вывернувший его наизнанку перед чужим шаманом. Он потёр переносицу. Хотелось тишины. Просто немного тишины. И тогда он услышал. Это не было похоже на голос. Скорее — на шёпот без звука. На отголосок эмоции, которая не принадлежала ему. Сначала он даже не понял, что это, дёрнулся, оглядел комнату — но Мегуми спал, а Юдзи... Юдзи. Мысль пришла изнутри. Не его мысль — чужая. Она прозвучала в его голове так же ясно, как если бы Юдзи произнёс это вслух, но губы брата не шевелились, он спал. ...как же я устал... деда больше нет... нет... даже не верится... Рику замер. ...а Рику-тян... Рику-тян значит это всё время был внутри... вот кто он такой... Король Проклятий... звучит так страшно... но он же мой брат... он всегда был моим братом... и он пришёл за мной... и он плакал... я видел... у него была слеза... Рику сжал край стола. Пальцы побелели. Он хотел отгородиться, закрыться, перекрыть этот поток — но не знал как. Палец внутри Юдзи был его частью, и эта часть транслировала всё. Всё подряд. Без фильтров. Без защиты. ...дед говорил, помогай людям... но как помогать, если я даже не знаю, с чем мы теперь столкнёмся? Фусигуро говорил, проклятия питаются страхом... а если Рику — проклятие, что тогда? хотя нет... он другой... он не злой... злые не сидят по ночам с дедом и не подстригают яблони... ха... Рику-тян подстригает яблони... Король Проклятий подстригает яблони... я бы посмеялся, если бы не так устал... Рику закрыл глаза. В горле снова стоял ком. Он пытался злиться — на себя, на ситуацию, на эту нелепую невозможную связь, — но злость не приходила. Вместо неё приходило что-то другое. Что-то тёплое и горькое одновременно. ...он думает, что я его испугался... я видел его лицо, когда я дёрнулся... у него было такое лицо, будто я его ударил... нет, хуже чем ударил... я просто не понял сначала, вот и всё... как ему объяснить, что я не боюсь? что я никогда его не боялся? как сказать, что он лучшее, что у меня есть? — Хватит, — прошептал Рику. Губы не слушались. — Пожалуйста, хватит. Но поток не прекращался. ...завтра надо будет сказать ему... нет, не завтра, завтра похороны... после похорон... я скажу: Рику, ты мой брат, и я тебя люблю, и мне всё равно, кто ты такой... хотя ему наверное будет неловко... он всегда ворчит, когда я такое говорю... но я всё равно скажу... он должен знать... особенно сейчас, когда деда нет... он должен знать, что я рядом... что я всегда буду рядом... Рику поднялся. Отошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу. Дождь за окном моросил — мелкий, ночной. Старая яблоня темнела во дворе. Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то разжимается. Что-то, что было зажато в кулак тысячу лет. ...деда... ты там, наверное, смотришь на нас... ты говорил, берегите друг друга... я берегу... я буду беречь... даже если он сильнее меня в тысячу раз... он всё равно мой старший брат... а старших братьев надо беречь... правда, деда? Рику прижал ладонь к стеклу. Пальцы оставляли влажный след. Он стоял так долго — слушая. Не перебивая. Не закрываясь. Принимая каждую мысль, как удар, как лекарство, как благословение и проклятие одновременно. Когда Юдзи наконец провалился в глубокий сон без сновидений, Рику опустился на колени у его футона. Посмотрел на спящее лицо. На расслабленные брови. На ямочку, проступающую даже во сне. — Ты невозможный человек, — сказал он шёпотом. — Ты даже думаешь, как идиот. Добрый. Светлый. Абсолютный. Он помолчал. В доме было тихо — только дождь и дыхание двоих спящих. — Я не стою этого, — сказал он ещё тише. — Но если ты так решил... я не буду спорить. И впервые за эту бесконечную ночь он позволил себе закрыть глаза.